Отражение солнца

До гостиницы — два этажа под крышей, взъерошенной ветром, — оставалось немного, когда мысли в голове Хакетта с щелчком встали на место. Детали сложились в картинку, заставив его сбиться с шага. Рукоять «Палача» под полотенцем. Тюбик с кремом, к которому Шепард даже не прикоснулся. И в стакане его наверняка была не вода.       Ему не было нужды искать такого уединения, чтобы смотреть на закат.       «Идиот.       Сколько раз ты думал о том же? Когда кончится срок твоих полномочий, ты не свалишь на пенсию с мыслью об уютном домике на каком-нибудь ебаном побережье. Есть хоть что-то, что сможет тебя удержать? Шепард — скиталец, как ты, пусть он, как ты, родился на Земле. У рыжих тонкая кожа. Пока ты не появился, он не думал браться за крем».       Нет, он не стал бы… он не оставил бы ствол так, без присмотра. Или… кого тут таким удивишь?..       На прежнем месте Шепарда не оказалось. Ни следа солнца. Ветер трепал бледно-рыжую рябь на воде да забытое на песке полотенце. Значит, всё же ушёл. Не пошёл же топиться с пистолетом, рубашкой, наушниками, стаканом и тюбиком солнцезащитного крема?       Вцепившись в эту мысль, Хакетт подобрал полотенце, ругнулся и бросился в сторону бара, сиротливого на фоне почти уже ночной темноты.       Узнать, где он живёт, не составило труда. Его знали: называя его по имени, почтительно понижали голос. Окно его крошечной хижины на отшибе было забрано сетчатой занавеской вместо стекла: оставалось лишь перешагнуть через подоконник.       Всю дорогу Хакетт пытался себя убедить, что ничего не выйдет. В том, что он — выживший из ума старый дурак, убеждать себя не требовалось.       Если Шепард не выгонит его в первые десять секунд — или не пристрелит, как повезёт, — он постарается быть убедительным.       Единственная комната оказалась пуста. Всё её нехитрое наполнение — по-армейски застеленная койка, тумбочка и комод, — каким-то странным образом несли на себе отпечаток его. Чёрная толстовка на гвозде у двери, банка с жетонами и модель «Нормандии» на комоде. Первой «Нормандии» — до того, как Хакетт превратил её в командный пункт, — только затем, чтобы она не досталась кому-нибудь из политиков.       До того, как «Цербер» её отстроил.       До того, как Шепард погиб в первый раз.       «С чего ты взял, что он окажется здесь? Может, тут есть ещё бар. Может, он решил увидеться с Вегой».       Хакетт только теперь вспомнил о своей охране; их присутствие стало настолько привычным, что он едва его замечал.       …Он ещё побродил, пиная песок, прежде чем успокоился в достаточной мере, чтобы вернуться. Вот только куда? В бар ему не хотелось. Если там Шепард — тем более. Пусть всё кончится, не начавшись. Он уже сделал… кое-что. Хватит. На что он, собственно, рассчитывал?.. Идиот.       По дороге в гостиницу ему никто не встретился; холл первого этажа тоже был пуст, как и лестница и коридор… Тусклый дежурный свет наполнял обстановку тенями — мёртвыми и тоже пустыми. Как будто кроме него не то что здесь — во всём мире — никого не осталось. Странная мысль, но, если подумать, не далекая от истины. Впервые за долгое время он не был рад одиночеству.       Это точно тот самый номер. Хакетт уставился на дверь. Когда-то здесь был венок из цветов — сплетённый для него. Её руками. Где она теперь, Ана-Каталина-Консепсьон? Он бы многое отдал, чтобы не знать. Но он знал. Догадывался. Между догадкой и знанием можно поставить знак равенства.       Хакетт приложил карту к замку.       Считать ли признаком неодиночества пистолетное дуло, направленное в лицо?..       Впрочем, пальца на спусковой скобе не было: света из коридора едва хватало, но он рассмотрел.       Шепард в его кровати выглядел так же, как на берегу, как будто явился прямиком оттуда. Скорее всего, так и было. Скорее всего, он уснул — и был разбужен его появлением, — иного объяснения пистолету в его руке сходу не находилось.       Не приняв «Палач» на свой счёт, Хакетт захлопнул дверь, в два шага одолел разделявшее их расстояние и зачерпнул его в объятия.       Может быть, мир сгорел. Может быть, Хакетт сам сгорел вместе с ним. Может, он всё-таки умер: он бы не удивился.       Губы были горячие. Кожа, волосы — всё. Как будто он и был солнцем. Руки… Одна из них по-прежнему сжимала «Палач», но Хакетт ощутил ответное объятие. Нерешительно-пробующее. Затем — крепкое, до отчаянья.       Так он и очнулся — сжимая его до боли в руках — какое-то время спустя, буквально вынырнув из поцелуя, чтобы глотнуть воздуха. Он хотел что-то сказать; это казалось важным, но он не помнил, что именно. Может, извиниться. За что-то. За свои мысли? Какая разница…       — Потом поговорим, ладно? Сейчас…       «Палач» глухо стукнул об пол. Шепард обхватил его крепче, хотя, казалось бы, крепче некуда, и он почувствовал, что тот имел в виду под «сейчас». Горячая ладонь нашла руку Хакетта — чтобы вложить в неё нечто узнаваемой формы.       — Я бы предпочёл с тобой без них. Но у Джеймса было только это. На них достаточно смазки, должно хватить. Я слишком давно не занимался сексом. Но я хочу тебя и быстро. Если ты тоже хочешь — молчи, потом поговорим.       — Почему без? — «Идиот». Он подумал о ста смыслах своего же вопроса и запутался в поисках верного, но Шепард уже ответил:       — Я пятнадцать лет об этом думал. Периодически. Потом расскажу. Если захочешь.       — Захочу. Не сомневайся.       Хакетт потянул его под колени, голова съехала с подушки. При других обстоятельствах он возненавидел бы эту кровать, но сейчас был рад её избыточной мягкости. Ему хотелось быть мягким с ним. В той мере, в какой это ещё возможно. Ему хотелось узнать, каков он на жёсткой поверхности, если такое ему по вкусу. Ему хотелось… Впервые за долгое время ему хотелось так много. Впервые за долгое время ему хотелось чего-то в принципе…       Больше он не отвлекался на размышления. Сдёрнул с Шепарда то, что ещё было на нём надето. В районе сосков Шепард оказался невероятно чувствительным — и громким. И недвусмысленно давал понять, что Хакетт действует чересчур медленно, и сталкивал его ниже. Хакетт не стал разыгрывать непонимание — и взял в рот его член, — сразу, как мог глубоко. Шепард вцепился ему в волосы — то ли пытаясь отодрать от себя, то ли насадить глубже.       Кровь стучала в ушах. Чужая или своя — какая разница? Он не сразу услышал, что его зовут. По имени. Много лет никто не звал его по имени.       — Чёрт, Стивен, стой. Подожди. Давай на пол. Чёртов матрас. Кажется, я его ненавижу. Хочу чувствовать тебя, а не его.       Они сползли на пол, разомкнувшись только на поцелуй. Шепард (Джон? Он же… Он же мог называть его так? Каково ему быть для всех лишь фамилией и званием?..) не дал ему вернуться к начатому. Хакетт хотел его, его губы, но он слишком хотел всего остального. Хотел спуститься сантиметр за сантиметром — губами — опять. Почувствовать всё, как слепой окунуться в запах и вкус — соли, солнца… его. Услышать его. Чтобы всё было так, как было тогда. Как должно быть сейчас. Поговорить и правда можно потом.       — Стивен, ты?.. Или я сам? — В его голосе слышалась неуверенность. Хакетт подумал, что мог бы вообще не заниматься с ним сексом, только слушать — и говорить, так хорошо было от звука его голоса, от его слов. Таких.       — Это точно ты советовал мне поменьше болтать?       Шепард нервно фыркнул, и он улыбнулся ему в ключицу.       — Я мог бы. Или ты. Мне…       Хакетт снова нашёл его губы, чтобы выдохнуть в них: «Понял тебя, я сам».       Шепард молча взял в рот его пальцы — средний и указательный. Такой разговор нравился Хакетту тоже.       Хакетт сел меж его колен — и они тут же сжали ему бока, не давая отстраниться. Скользнув рукой вниз, он услышал даже не вздох… Собственные руки показались ему вдруг ужасно грубыми. Ощущая, как пульсирует и сжимается он под пальцами, Хакетт надавил сильнее — вызвав хриплое «аах» и отчаянное движение навстречу.       Слишком быстро, слишком рано, слишком больно и остро; Хакетт чувствовал, как он дрожит, но продолжает давить к нему, пока пальцы Хакетта целиком не оказались в нём. Хакетт положил раскрытую ладонь ему на живот, удерживая на месте, но как же ему хотелось…       Вторгаясь в тело, распростёртое и раскрытое, он понимал только, что тонет. Понимал, что ему нужно оказаться в нём прямо сейчас, иначе будет поздно. Как будто от этого зависела его жизнь.       — Ох, Стивен, прости, я больше не могу.       Хакетт остановился, поняв, что уже не растягивает — трахает его рукой. Его собственный член пульсировал, и это было почти хорошо, но его личное «хорошо» не имело значения.       — Нет, ты не понял. Резинки куда дел?       Руки Шепарда вскрыли упаковку в два движения. А когда он ощутил прикосновение смазанного латекса и движения тёплых пальцев — тягучие, раскатывающие, как если бы Хакетт был тестом, у него помутилось в глазах.       Хвалёного самоконтроля Хакетту хватило только на то, чтобы рывком развернуть его к себе спиной, помочь опереться о край кровати так, чтобы он сам мог контролировать. Устроить его под собой и перед собой — и оказаться в нём, из последних сил стараясь, чтобы не вышло слишком резко.       Ещё полминуты назад ему казалось: что-то впервые за долгое-долгое время обрело смысл… Но, получается, только затем, чтобы его утратить.       Хакетт просто исчез, растворился — в нём, во времени. Стал телом среди космического ничто — незащищённым, рождённым вновь — уже обернувшимся вокруг другого тела, как предписано свыше. Никогда ему не хотелось быть для кого-то так. И плевать, как оно соотносится с тем, что происходит сейчас: и в его голове, и в чёртовой яви.       — Давай, я готов. Потом поговорим, — пробормотал Шепард в очередной раз, вряд ли отдавая себе отчёт.       Почувствовав, как он дрожит, Хакетт дёрнул его на себя и отпустил тормоз. Шепард охнул и подался к нему, подхватывая движение. Он двигался плавно, часто, с рваными вздохами, в то время, как руки Хакетта беспорядочно блуждали по его телу. Впрочем, не беспорядочно. Хакетту нестерпимо хотелось глубже, резче и навсегда.       Это было похоже… на первый раз. И, вместе с тем, — стотысячный. Как будто они занимались этим всю жизнь. Или последний. Сбросив всё, что можно сбросить: статус, возраст, прошлое каждого из них. Общее прошлое. Время. Даже время. Он не был уверен, что получилось, но впервые за много дней (лет?) он думал о том, как оно ускользает неумолимо, а не о том, что делать с внезапно обретённым временем.       Джон вскрикнул, и мир померк, тьма стала кромешной. Хакетт стиснул зубы, чтобы не пытаться преодолеть сопротивление и дать ему возможность прийти в себя. Шепард нашарил его ладонь и сжал её. Говорить он не мог, впрочем, как и сам Хакетт. Он мог только дышать в ответ — в такт даже не с толчками — затухающими волнами. Он мог бы не продолжать, Шепард сам толкнулся назад. Раз, ещё и ещё. Это всё ещё было не обяза…       Хакетт почувствовал, что нагоняет.       Розы на обломках погибшего мира, отражение солнца. Множества солнц.