Не все герои носят плащи

Поймав небывалый кураж, Юнги стягивает с Чимина штаны и горячо облизывает кожу на бедре, а как только тот открывает рот, чтобы ответить брату, захватывает головку губами. Кто-то нарывается на кару. Ну, интересно же посмотреть, какой она будет? Чимин давится воздухом, посылает Юнги чистое пламя во взгляде, но голос у него — сладкий мед. — Расскажешь потом в подробностях? — он хмурит брови, глядя на Юнги, а затем переводит взгляд в потолок и беспечно — ужасно беспечно — сообщает: — А мы с Юнги кота завели… Такой хорошенький, — и несколько минут старательно делает вид, что кроме кота его ничего не волнует. И это не его член сейчас целуют, совсем не его. Чимин только сипло и коротко закашливается время от времени. — Поэтому мы поехали к Юнги, чтобы не нервировать ни Каштана, ни Диониса, — завершает он. — Мы утром вернемся, хорошо? — Кота? Вы назвали его Дионисом? — Чонгук беззаботно смеется. — Хорошо, хен, не переживай, я тут сам со всем справлюсь. Хорошей ночи… И не раздавите кота! Кот (такой умный оказывается) забрался в кресло (и это со сломанной-то лапой!), устроился там и смотрит во все глаза на то, что происходит на кровати. Юнги собирает во рту побольше слюны и забирает глубже, не дыша. Чимин прикрывает свои чудесные глаза. Он планирует обещанную кару, но не станет дергаться в таком уязвимом положении, а только плечами ерзает по постели, устраиваясь поудобнее. Юнги обнимает его пальцами, придерживая, смотрит вверх, ухмыляясь: — Закончил? В его собственных глазах черти пляшут; пальцы двигаются уверенно и нагло. Юнги облизывает губы и не спешит возвращаться к тому, с чего начал. — Ну ты и паршивец бываешь, — с восхищением тянет Чимин. — Под стать моему младшему! Он ласково тянет Юнги выше, прихватывая за волосы. — Дай я встану и разденусь, а? — и расстегивает одной рукой пуговицы на своей рубашке. — Правильное решение, кто же спит одетым, — Юнги прижигает губами губы, прихватывая зубами, и слегка оттягивает на себя. — Я рад, что ты наконец-то понял, с кем связался! — рычит на ухо, мешая и раздеваться, и вставать в принципе. — А мы здесь спать собирались? — Чимин округляет глаза и прищелкивает языком. — Ай-я-яй, я-то сразу и не понял…— и добавляет очаровательно сурово: — Юнги, свяжу! Пустая угроза, Чимин это понимает; он сможет это сделать, только если Юнги сам ему позволит. Но от мысли о связанном на кровати Юнги пальцы ног поджимаются, хотя ничего подобного Чимин раньше за собой не замечал. Юнги медленно приподнимается на руке, заглядывая в лицо. — Во-у, серьезно? Я собирался это с тобой сделать еще минут десять назад, до твоего звонка брату. Он прищуривается, мысленно примеряет на себя роль связанного. А потом уточняет: — Может, еще и возьмешь меня? Раньше они об этом не говорили, но Юнги нравится не только активная роль в постели, когда-то было интересно попробовать и так, и эдак, а потом Юнги так и не смог определиться, что ему нравится сильнее. Другое дело, что во многих ситуациях от него ждали именно активную роль, суровая холодная мужественность срабатывала. В глубине глаз Чимина что-то вспыхивает. Он крепче сжимает пальцы в волосах Юнги и негромко, но отчетливо выдыхает: — Пока ты не самый послушный мальчик. Я обещал тебе кару, а не поощрение. Юнги улыбается, проводя по его щеке свободной рукой, любуется, не иначе. — Никогда и не буду послушным. Но для тебя могу попробовать… Не обещаю, что получится… С чего же мне начать? Принести тебе в зубах шарфик? Или позволить тебе встать? Чимин не сомневается, что получится. У него прекрасный пример перед глазами — к одобрению в маминых глазах и ее доброму слову чувствительны все трое мужчин в семье, отец до сих пор ее на руках носит, не смотря на то сколько лет они женаты. А ведь его послушным не назовешь… Чимин не так силен, как Юнги или брат до аварии, но он вовсе не фарфоровая куколка. Он рвется вверх, опрокидывая Юнги на спину, нависает над ним, плотно обхватив его бедра коленями. Цепочка скользит из выреза рубашки — подаренный кулон, с которым Чимин не расстается с рождественской ночи — мерно покачивается перед глазами Юнги, гипнотизируя. — Ты опять со мной споришь, — выдыхает Чимин. — Удерживаешь меня. Провоцируешь. Разве так надо себя вести? — он умеет говорить спокойным голосом, только в глазах бесенята канкан отплясывают. — Я думал было тебя связать, чтобы ты посидел смирно — но мне жаль портить твои галстуки. Знаешь, — интонации еще чуть ниже и медленнее, — в шибари есть очень красивые узлы, а красная или черная веревка на твоей белой коже смотрелась бы та-ак соблазнительно… Но если ты хочешь, чтобы я тебя взял, надо было сказать мне об этом раньше. Он гладит кончиками пальцев губы Юнги и тяжело сглатывает. — Расскажи мне, радость моя, как бы ты этого хотел? — Ты… практиковал шибари? — Юнги смотрит на него, не моргая. — У меня вряд ли найдутся такие веревки, но длинных шарфов — богатый выбор. Поймать бы эту цепочку ртом, но Юнги не может сползти пониже, Чимин его крепко держит. — Я бы хотел, чтобы ты рычал, — он стягивает с него расстегнутую до половины рубашку и давит пальцами на плечи, ведет вниз, оставляя на красивой коже покраснения. — И чтобы я себя не помнил под тобой… — Нет, что ты, — Чимин теряется от вопроса на мгновение. — Только на фотографиях видел — это красиво. Но, если ты хочешь, мы можем изучить вопрос… Он глубоко вздыхает, собираясь с мыслями, а больше — с выдержкой, сегодня она ему вся понадобится. — Изучим, вдруг и в самом деле хорошо будет смотреться, — Юнги приподнимает голову и дотягивается если не до кулона, то до цепочки, поддевает ее языком. — Так мне принести шарф? И не только его?.. — Тебя привлекает мысль об ограничениях и передаче контроля? — Чимин должен быть уверен, что именно нужно любимому. — С тобой — да, привлекает. Если это слишком для тебя, ты только скажи. Но ты хотел меня наказать, — Юнги откидывает голову назад и улыбается, наказывать за одну улыбку стоит особенно тщательно — Ты считаешь это наказанием? — Чимин смеется. — Наказание не подразумевает удовольствия, нет? Это про другое… Неси свой шарф, — озорно решает он. Но шарфа слишком мало, чтобы надежно зафиксировать даже руки Юнги. Чимин рассчитывает главным образом на психологический эффект, когда перехватывает по очереди крепкие запястья, обнимая их тугим шелком. А вот узел затягивает умело и крепко. Юнги приносит не только шарф, но и все, что им сегодня пригодится. А теперь со спокойной душой отдается чужой власти. — Может, стоило за спиной? — усмехается, не удержавшись. — Подними руки, — командует Чимин, перекидывая шелковый край через перекладину кровати, и затягивает еще один узел. — Плечам нормально? — Да, — выдыхает Юнги, устраиваясь поудобнее. На него сейчас посмотреть — так самая удобная в мире поза для человека, лицо расслабленное, взгляд озорной. — Я скажу, если что-то будет не так. Не волнуйся о каждом шаге, Чимин-а. Я выдержу все, что ты решишь сделать. — Хорошо, — Чимин кивает и перекидывает ногу через бедра Юнги, выпрямляет спину и останавливается, задумавшись: что же делать дальше. Только смотрит чуть рассеянно, ведет взглядом по телу Юнги перед ним. Голос его звучит очень мягко и негромко, нарастая и обретая глубину. — Что мне с тобой сделать, Юнги? Наказать или поощрить? Может стоит начать с поцелуя? — он касается собственных губ пальцами, чуть нажимает на нижнюю, очерчивает контур. — Или шея, мое любимое место, — он очень медленно ведет пальцами по собственной коже, оглаживая ключицы. Юнги сглатывает, следя за его рукой, кончики пальцев начинает покалывать, но вовсе не из-за положения рук, им надо повторять движения и чувствовать эти губы, эту кожу. — Мое тоже… — Да, там у тебя такая нежная кожа… Или, — пальцы Чимина чуть подрагивают в ямке меж ключиц, — попробовать языком тут? Мне нравится вдыхать твой запах, Юнги, — Чимин мечтательно улыбается, кружа пальцами по своему телу. — Или твоя широкая грудь? — он легонько царапает ногтями соски и останавливает ладонь под ребрами. — Слушать, как бьется твое сердце и знать, что оно торопится для меня? Из-за меня? Языком вычертить дуги ребер? Этого бы ты хотел? Или мне осыпать поцелуями твой живот, — рука ползет вниз томительно медленно, — выласкать бедра, попробовать губами каждую складочку меж ними? — Чимин-а, — хрипит Юнги, сжимая пальцы в кулаки до побелевших костяшек. — Это уже похоже на наказание, я сейчас взорвусь! — Да-а? — Чимин ухмыляется почти как младший брат — куда делась нежная улыбка — и бровь вздергивает. Берет в руки смазку, выдавливает на пальцы, не глядя на Юнги. — Моя радость, ужели ты желаешь, чтобы я замолчал и занял рот твоими пальцами? Или не ими? Хочешь, чтобы я взял в рот твой прекрасный член, а руками бы ласкал тебя? Готовил тебя для себя? — Именно это, — Юнги сглатывает, причем несколько раз. — Я желаю тебя, Чимин-а, не могу просто смотреть… Что-то в его голосе или глазах заставляет Чимина пропустить дальнейшие речи — и он выполняет обещанное. Его губы порхают повсюду, не приглушая жар, а лишь еще более распаляя, прежде чем сомкнуться на члене, сразу глубоко и плотно. Он готовит Юнги пальцами, не торопясь, осторожно и чутко, выглаживает изнутри, разминает, поддразнивает. Такие уверенные рассинхронизированные движения для музыкантов привычны, но Чимин и не играл никогда, но каждая рука творит что-то свое, в своем ритме, а губы — так и вовсе несусветное. Его напускное спокойствие держится на последних тонких нитях, еще немного — и полетит в клочья. Чимин изнывает от желания забрать себе Юнги, всего, целиком, собственнически отметить каждый сантиметр его тела, оставить на нем следы, пропитать своим запахом. В первые мгновения Юнги вскрикивает, но бесшумно, он открывает рот и едва ли не выгибается дугой от желаемой ласки. Получает все и сразу, так много, так жарко, что едва не вспыхивает, как спичка. Через пару минут руки зудят, так хочется запустить их в волосы Чимина, погладить и сжать, придержать его голову, но все, что он сейчас может — это только двигать бедрами, навстречу, куда же еще. — Только… Пожалуйста… не смей останавливаться! — его шипение никогда не было таким… Жалобным. Остановиться Чимину не сразу, но все же приходится. Он разочарованно рычит, но Юнги так плотно обхватывает его пальцы, что Чимин добавляет больше смазки. Успокаивающе гладит бедро Юнги «да-да, сейчас» и, на мгновение отстранившись, шепчет, опаляя кожу дыханием: — Хочу, чтобы в первый раз ты кончил от моих пальцев. А потом я возьму тебя. На это последние остатки терпения и уходят. Потому что Чимин восхитительно низко рычит, обхватывает член Юнги губами и двигает этими самыми пальцами под определённым углом, поворачивает, разводит чуть в стороны. Юнги открывает рот и таращится на него с обожанием, его затапливает от каждого слова и движения, и он шире разводит колени. Из головы вылетает все связное, осознанное, скоро Юнги не может, да и не хочет ничего произносить. Только стоны срываются с губ, сначала осторожные, потом все более громкие и мелодичные. Не будь Юнги связан, он комкал бы простыни в кулаках, когда удовольствия так много, оно готово вылиться за край. Сейчас ему остается только сжимать шарф, неосознанно вязать из свободного края новые узлы. Хочется впиться во что-нибудь зубами, но край шарфа не такой длинный. Юнги поворачивает голову и пытается дотянуться до края подушки, рычит, когда не получается. Чимин на звук не отвлекается, только голову поднимает, смотрит шальными глазами, ухмыляется, не выпуская Юнги из сладкого влажного плена своего рта. «Давай», — говорит его взгляд, — «давай же… покажи мне, как тебе хорошо». Оставив попытки схватить в зубы подушку, Юнги смотрит на Чимина и практически скулит, отчего задремавший кот поднимает голову. А Юнги тонет в том, что видит, укус достается собственной нижней губе. От крутого спазма внизу живота у Юнги закатываются глаза, он силой держит их, чтобы смотреть, видеть то, до чего Чимин способен его довести за минуты. — Сразу, — хрипит Юнги, не желая выпадать из прекрасной дрожи. — Сразу, не дай мне отдышаться! Чимин сглатывает, медленно облизывает губы, глядя расширившимися глазами, — и на Юнги обрушился ураган. Чимин резко подается к нему, одним рывком развязывает шарф с кровати, а вторым освобождает запястья. Переворачивает его на живот, вжимается грудью в спину и сжимает зубы на загривке. — Сразу, любовь моя. Ты получишь все, — он все еще рычит, голос падает, становится ниже, грубее. Подхватывает Юнги под бедро, прогибает его в пояснице и входит — не давая времени ни привыкнуть, ни отдышаться. И так ведь его снова не схватить. Чимин не тяжелый настолько, чтобы Юнги не мог пошевелиться и приподняться для освобождения рук, которые теперь прижаты к кровати под Юнги, но Юнги не может сейчас этого сделать. Он отдает Чимину всего себя — взмокшего, размякшего от удовольствия и податливого от него же. И сладко щурится от рычания за собой. Никогда не мечтал о подобном, во сне не видел, чтоб задуматься, а вдруг понравится быть жертвой дикого хищника? А тут вот понравилось. С Чимином Юнги понравится совершенно все. Он благодарно стонет, пока не вспоминает про свою недавнюю идею что-нибудь укусить. Но теперь это не подушка, а рука и не собственная. Повернув голову к руке Чимина, Юнги хватает ее зубами. Несильно и не больно, но только так он может выразить, что происходит внутри. — Хочешь — кусай, — разрешает Чимин хрипло и отрывисто. Он и сам оставляет россыпь укусов на спине Юнги, где царапая зубами, а где и прижимая жестче. Загривок, плечо, лопатки — все будет расцвечено знаками его страсти, но сейчас он думает об этом меньше всего. Сейчас та сила, что его ведет, тот животный инстинкт, та жажда — все это заставляет его двигаться, не останавливаясь, наращивая темп сильнее и сильнее, оставить метки на светлой коже, присваивать себе Юнги еще больше, еще полнее. Юнги что-то мычит и кусает, но одной руки мало, а до чего-то еще он не может дотянуться. Он приподнимается, не понимая, как и когда, распрямляет спину, заставляя и Чимина это сделать, прижимается к его груди, почти падая на него. Поворачивается и находит перед носом ту самую любимую шею, которую кусать еще вкуснее, чем руку. Стонет от непрекращающихся движений и подмахивает им. Чимин что от укусов, что от стонов только щурится блаженно — боль он успеет после почувствовать, если она придет. А пока его накрывает ярким «мой», удовольствие Юнги для него сладостнее собственного, он словно птица рвется вперед и вперед, прижимаясь щекой к плечу Юнги, целуя его вперемежку с укусами. — Let me feel once more the arms of love surround me , — хрипит он, — прости, любовь моя, я не смогу читать тебе стихов. — И без них… Прекрасно, — Юнги закидывает голову, вытянув шею. — Так хорошо, Чимин-а… Пальцы путаются у него в волосах, а на губах царит безумно сладкая улыбка, через пару секунд Юнги дает Чимину попробовать ее на вкус, долго целует и глушит на губах новые звуки. Чимин проводит ногтями по его шее сзади под волосами, посылая по телу еще одну волну удовольствия. Он старается сдерживаться в поцелуе, но взрыкивает, жестче подминает Юнги под себя. Теплый меж их телами металл кулона клеймом горит на коже обоих. Юнги ни разу в жизни не переживал два оргазма за ночь, ну вот вообще никогда. Еще минуту назад он думал, что продержится дольше, но как только падает в кровать, то успевает понять — нет, не продержится. С Чимином в постели всякий раз, как на очень тонкой ниточке, один шаг — и ты в бездне. В бездне удовольствия. Чимин и сам падает в бездну, оплетает руками в полете, прижимается весь и к себе прижимает — он за Юнги куда угодно последует, хоть в дом его отца, хоть в кромешный ад, хоть в удовольствие. Никогда, пока он рядом, Юнги не будет чувствовать себя одиноким. Чимин долго пытается отдышаться, собирает губами пот с плеча Юнги, трогает его волосы нежно, гладит ресницы. Шевелиться нет сил, но ему нужно позаботиться о любимом. Отнести того, разомлевшего и тяжелого, на руках в ванну Чимин не сможет, но заставляет себя ненадолго разжать руки, приносит влажное полотенце и обтирает бережно. А после обтирается сам, ложится рядом и заворачивает Юнги в кокон из своих рук и одеял. — Утомил я тебя, сердце мое? — сегодня он особенно щедр на нежные обращения, никогда раньше столько не использовал. — Отдыхай сейчас, отдыхай, я с тобой. — Это самое приятное утомление в жизни, — Юнги прижимает Чимина к себе и смеется. — А еще Дионис осознал, куда он попал. Кот сидит в кресле минут десять с круглыми глазами. Заметив его, Чимин фырчит довольно и весело. — Либо он привыкнет, либо перестанет приходить в спальню, — смеется и он тоже. — Надеюсь, мы не нанесли ему никакой психологической травмы.