Кувшинка для главы ордена Юньмэн Цзян

      В Пристани Лотоса всё ещё стояли тёплые солнечные деньки. Небо было кристально чистым, а листья не спешили желтеть. По вечерам дела обстояли иначе, но эта поздняя прохлада лишь предвещала будущие осенние грозы, так что адепты не спешили менять одежду и наслаждались каждым моментом. В отношениях господ также наступила оттепель, которой не могли нарадоваться Ма Ливей и совет старейшин. Супруги вели светские беседы за столом, а в остальное время не старались намеренно избегать друг друга, так что прогнозы были многообещающими. Гэ Ксу и Хэ Хуалинг вернулись, так что Ланжэнь Мэй повеселела и даже решила, что всё не так уж и плохо. Их брак с Цзян Чэном всё ещё будто находился в тупике: мужчина не стал претворять свою угрозу с ночными свиданиями в жизнь, будто бы став гораздо благосклоннее после того внезапного отъезда. Глава ордена не пытался её разозлить, не выказывал ни капли раздражения или скуки в её обществе. Любовниками так не становятся, конечно, но путь к мирному сосуществованию был начат. Цзян Чэн тоже чувствовал некое облегчение. Он вдыхал запах осени без сожаления и не предчувствовал никаких бед. Разумеется, мужчине было бесконечно жаль, что Лянь-Лянь надела одежды его ордена лишь раз, и то ради забавы ребёнка, которого оставили родители на день без присмотра, и тот обиделся. Однако впечатление от вида Ланжэнь Мэй в его нижней рубахе, которую глава ордена носил несколько лет назад, сглаживало любое разочарование. Слуги всё чаще стали замечать господина, гулявшего по резиденции с полуулыбкой на губах и Лонвэем подле. Данное обстоятельство не могло не радовать: Цзян Ваньинь в прекрасном расположении духа в преддверии совета, а значит, можно не опасаться разбитой посуды, летающих вёдер на улице и искрящегося в воздухе кнута.        Не все разделяли подобные настроения. Например, та самая голубоглазая служанка, которая уже посмела дерзить при хозяйке, пила уксус днями и ночами. Раньше она могла наслаждаться видом господина, остававшегося в трапезной в одиночестве, и участливо подливать ему вино, пока Цзян Ваньинь даже ни дойдёт до бесед с ней, о которых, разумеется, не вспомнит назавтра. Теперь же, глава ордена не задерживался ни минуты дольше, чем его супруга, и хоть был вежливее со всеми так, как не был никогда до этого, семенил вслед за ней, оставляя … за закрытыми дверьми. Она никак не могла взять в толк, что такого было в этой Ланжэнь Мэй, что Цзян Чэн столь скоро решил жениться на ней, а теперь менял настроение вслед за женой. В резиденции было слишком мало людей, которые помнили их отношения тринадцать лет назад, поэтому добиться разгадки столь волнующей тайны было практически невозможно. Единственной отрадой тайной воздыхательницы являлся факт того, что супруги явно не делят ложе, а значит, их отношения далеки от идеала и хрупки. Оставалось лишь понять, в какое слабое место можно ударить так, чтобы соперница не оправилась.        Ланжэнь Мэй не подозревала, что на неё точат зуб, и даже не стала жаловаться Цзян Чэну на зазнавшуюся прислугу, решив, что достигнутое равновесие не стоило мелких разборок. Её несомненно раздражало присутствие этой особы, и Ма Ливей, которому не нужно было спрашивать, чтобы понять настрой хозяйки, по возможности поручал девушке другие дела, так что в трапезной не оставалось никого, кто мог бы взбесить госпожу. Тем временем, сама она чувствовала всё меньше и меньше щемящей тоски в Пристани Лотоса. Призраки прошлого отступили, позволяя немного проще относиться к будущему. К тому же, теперь у неё в резиденции появилось больше людей, с которыми можно было пообщаться. Юань Шуй всегда радовался при виде госпожи, и зачастую напоминал Ланжэнь Мэй милого щеночка-оборотня с сияющими глазами и виляющим хвостом. А совсем недавно приехал ещё и Сяолун, с которым она больше болтала, нежели обсуждала дела. Цзян Чэну Лянь-Лянь почему-то сразу поспешила объяснить, что адепт является её младшим братом, так что глава ордена, в свою очередь, был невероятно любезен: приказал принести вино для особенных случаев и даже уточнил, какая рыба водится в реках Данту, будто хоть у одного из них было время на рыбалку.        Однако далеко не все заслужили его доверия и радушия. С каждым днём глава ордена всё больше и больше думал об общении Ланжэнь Мэй и Юань Шуя. Цзян Чэн некстати припомнил, что у этих двух и раньше были достаточно неплохие отношения, так что теперь даже чай мужчины был на вкус, как уксус*.

*«Пить уксус» в Китае значит «ревновать».

       Хоть Лянь-Лянь и стала мягче к супругу, глава Цзян, который так долго желал этой перемены, сходил с ума при мысли, что какой-то адепт (которому он сам доверил воспитание молодого поколения) получил право на её улыбку за один день, когда мужа не было дома. К тому же, их встречи происходили теперь почти каждый день, что проворачивало кинжал в сердце Цзян Ваньиня вновь и вновь, позволяя почувствовать каждый оттенок ревности, иссушающей до дна.        Мужчина долго думал, как разрешить ситуацию с наименьшим уроном его перемирию с Ланжэнь Мэй, и в итоге решил воспользоваться своим статусом. Сначала он «настоятельно порекомендовал» сменить тренировочные площадки на более отдалённые от дворца, чтобы выложить старые новой плиткой. Сие мероприятие влетело в копейку, но Цзян Чэн даже бровью не повёл, увидев счёт и недоумение Лянь-Лянь, которая обычно разумно не лезла в казну ордена. Данное обстоятельство тоже было предусмотрено заранее: глава ордена отправил образцы плитки жене, полностью положившись на её вкус. Ланжэнь Мэй недолго думая выбрала ту, которая была в то время, когда Цзян Чэн получил дисциплинарного кнута и упрямо отказывался от её помощи, тяжело дыша на коленях заклинательницы.        Новое ландшафтное решение позабавило обоих, но, к неудовольствию мужчины, не стало решением проблемы: теперь времени на встречи было меньше, но Лянь-Лянь иногда сама выбирала маршрут для конной дороги, проходивший мимо тренировавшихся адептов. Вскоре вся молодёжь отметила искусное владение луком и кинжалами у жены их главы, а после того, как она несколько раз провела с ними обед, когда Цзян Чэн отлучался, получила прозвище «дорогая госпожа». В резиденции в принципе начинали если не любить супругу господина, то хотя бы находить вполне приятной. Вместо того, чтобы приказывать, она вежливо просила, вместо того, чтобы ругать за неуклюжесть, мягко посмеивалась и иной раз протягивала собственное полотенце с колен за трапезой. В общем, что бы ни делала госпожа, о ней говорили днями и ночами на каждом углу Пристани Лотоса. — Юань Шуй, ты и вправду имеешь особое расположение хозяйки? — Друг адепта был удивлён, когда узнал, что тот знаком с главой Ланжэнь. — Рано говорить об этом. — На его губах играла мечтательная улыбка. Казалось, что генерал Дунфэн стала ещё красивее со времён Аннигиляции Солнца. Тогда ещё совсем юная девушка, она была предметом всех его мыслей, была его причиной верить в победу. Со временем кое-что всё же осталось неизменным — то, насколько недостигаемой была мечта. Юань Шуй тешил себя надеждой, что столь прохладные отношения с мужем однажды подтолкнут её в его распростёртые объятия, так что ждал и готовил почву для столь долго не сбывавшейся любви. — Но стоит нашему господину оступиться, я не упущу свой шанс. — На какой шанс ты надеешься, щенок? — Глава Цзян, столь пристально следивший за подозрительным адептом, хоть и ожидал худшего, всё равно был не готов к той ярости, что вызвали у него столь самонадеянные слова. — Глава Цзян… — Что, наконец вспомнил, кто твой господин? Снимай рубаху. — Все адепты притихли, прекрасно понимая, что последует дальше. Бледное от злости лицо с игравшими на нём желваками внушало столько страха, что на мгновение показалось, будто даже природа боится перебить праведный гнев главы. Цзян Ваньиня никто не винил. В конце концов, Юань Шуй посмел произнести слова, оскорбившие честь и мужчины, и его жены. В воздухе засверкали фиолетовые молнии: кольцо уже превратилось в орудие правосудия. Через пару секунд должен был раздастся свист, который бы рассёк затишье перед грозой и кожу на спине мужчины. — Что здесь происходит? — Ланжэнь Мэй сошла с меча и вместе с Лонвэем застыла на месте, за пару метров увидев Цзыдянь. — Юань Шуй получает по заслугам. Хорошо, что ты пришла вовремя, сможешь сама увидеть, с кем напрасно водила дружбу. — Цзян Ваньинь! — Кнут, пойманный её ладонью, жалобно обернулся вокруг маленького женского пальца. Цзян Чэн невольно отшатнулся, увидев в её глазах то, что столь сильно ненавидел в её прошлый приезд: смесь порицания и страха. — Ланжэнь Мэй, верни мне Цзыдянь немедленно. — Будучи сжигаемым в своей ревности, мужчина не находил в смятённом сознании сил, чтобы думать о том, что магический артефакт, принадлежавший его семье, признал её. Ему было плевать, когда Лянь-Лянь смотрела на него так, когда они вновь были на разных сторонах. — Он заслужил своё наказание и должен понести его. — Кровожадный вид мужа не внушал ей доверия. Ланжэнь Мэй столько лет наблюдала его жестокие порывы, что теперь едва ли отличала, когда они были обоснованы, а когда нет. Цзян Чэн не славился контролем гнева, который стал причиной боли уже многих людей. — Вам нужно остыть, Ваньинь. Давайте продолжим этот разговор позже. — Что-то в нём надорвалось. Казалось, будто сердце растерзали на части, и теперь отчаяние, сочившееся из раны, прожигало внутри всю грудную клетку, а пар поднимался выше, щекоча горло и выбивая из глаз остатки влаги. — Ха, так ты на его стороне. Ты поверишь кому угодно, лишь бы не мне, да? — Цзян Чэн, всё не так! Я просто… — Мужчина не стал слушать её оправдания и стремительно покинул тренировочную площадку. На этот раз, хоть её неправота ещё не была доказана, Ланжэнь Мэй чувствовала себя бесконечно виноватой перед ним. — Госпожа Ланжэнь, не печальтесь, скоро господин сменит гнев на милость. — Юань Шуй с облегчением надевал обратно одежды ордена, которому всё ещё принадлежал. — Для тебя я госпожа Цзян! — Кольцо на безымянном пальце ощущалось, подобно нагревающейся удавке, норовившей отомстить за своего законного владельца. Ланжэнь Мэй жалела, что Цзыдянь был не ожерельем.

***

       Размолвка супругов, из-за которой в трапезной вновь воцарилась тишина, произошла как назло накануне совета. Цзян Чэн принял Цзыдянь обратно, даже не взглянув на неё. Пристань Лотоса вновь стала понурым местом, лишённым умиротворения. Женщина и представить не могла, как неуютно может быть, стоит потерять благосклонность мужа. Сначала ей казалось, что всё просто вернётся на круги своя, они будут ёрничать, она вновь нарвётся на его гнев, и это в итоге решит конфликт. Реальность же сильно разочаровывала. Познав, какого это, когда он говорит с тобой, будто событий тринадцатилетней давности с пощёчиной, моря оскорблений и той постыдной ночи не было, Ланжэнь Мэй уже не могла спокойно воспринимать его пренебрежение, хоть и извиняться не спешила. Где-то в глубине души она понимала: стоит Лянь-Лянь хоть немного унизиться, он тут же прекратит вести себя подобным образом. Может, поэтому заклинательница и продлевала своё наказание. В конце концов, в этот раз она ударила первой.       Они безмолвно собрались, затем, не проронив ни одного слова, встали на мечи и отправились в дорогу. Ланжэнь Мэй периодически бросала взгляды на Цзян Чэна, но тот был полностью сосредоточен на маршруте. Долгие путешествия и так были утомительными, а в такой обстановке и вовсе казались невыносимыми. Лонвэй хорошо чувствовал смешанные эмоции своей хозяйки и не прибавлял хлопот, уткнувшись мокрым носом в её колени. На этом злоключения не закончились. Прибыв в разбитый лагерь Ланжэнь Мэй обнаружила ещё одну проблему: разумеется, палатка для них была одна. Не подавая виду, заклинательница следовала за Цзян Ваньином вместо того, чтобы прошествовать в соседнюю часть, где расположились отличившиеся адепты Данту Ланжэнь, которым было позволено прибыть в качестве делегации. Шатёр был обставлен дорого, но интерьер казался простоватым, так как всё было рассчитано на двоих: один стол, один большой сундук, одно корыто за ширмой, в конце концов, одна постель. С каждой минутой женщину колотило всё сильнее и сильнее: внутри было прохладно от поднявшегося ветра. Когда Цзян Чэн произнёс первые за несколько дней слова, адресованные ей, и вовсе захотелось окунуться в кипяток. — Сегодня ты ночуешь здесь. Не добавляй им лишних поводов распускать сплетни. — Я и не собиралась… — Цзян Чэн вышел из шатра, не дослушав. — … уходить. До чего же несносный мужчина! ***        Пожалуй, несноснее были только эти бесполезные собрания. Каждый глава ордена сидел за отдельным столом, за котором недалеко располагалась немногочисленное сопровождение. Она продолжала краем глаза следить за Цзян Чэном, как и во все предыдущие дни. Груз вины невероятно давил на плечи, но извиниться было то же не так легко. Ланжэнь Мэй, к собственному стыду, заметила, что даже злой Ваньинь был красив. Сколько бы обиды он ни носил в сердце, как бы его не раздражал этот совет, на котором опять происходит какая-то чехарда, его лицо оставалось полно изящности самого острого кинжала. От разглядывания личного орудия пытки её отвлекало только одно достаточно волнующее обстоятельство: её наглый старший братец, который перестал отвечать на письма сестры ещё в детстве, теперь основывал собственный орден, состоявший из некоторых потомков старого Данту Ланжэнь и уже давно претендовал на Изумрудную Долину. — Какова вероятность, что Госпожа Ланжэнь в скором времени сложит свои полномочия? — Не понимаю, о чём Вы, дорогой брат. — «Ну вот, кто бы мог подумать, что развлечением на этом собрании вновь стану я. Надо было стать шутом, получила бы меньше шрамов и чуть больше денег». — Теперь, когда Вы являетесь женой главы другого ордена, более сильного, прошу заметить, не значит ли это, что Вы должны окончательно покинуть свой клан и передать пост тому, кто этого достоин. Не оскорбляете ли Вы Саньду Шэншоу тем, что сидите не подле него. — В зале раздался душераздирающий скрип плитки, по которой так небрежно Цзян Чэн придвинул стол жены ближе к себе. Лянь-Лянь на пару секунд застыла, хлопая глазами и не видя больше перед собой письменных принадлежностей, затем пришла в себя и пересела ближе к мужчине. — Госпожа Ланжэнь нисколько не оскорбляет меня и сидит достаточно близко. — Но не за одним столом. — Молодожёнам неразумно сидеть на важных собраниях за одним столом, если бы Вы были замужем, то знали бы это. — Почти все мужчины, кроме, конечно, тех, что носили белые одежды, прыснули от смеха. Кто-то прятался за широким рукавом, кто-то насмехался наглецу в лицо. Всё же, хоть и друзьями Цзян Чэн был обделён, его врагом тоже никто становиться не спешил. — Но правильно ли я понимаю, Ваш брак ставит два клана в затруднительное положение? — Не понимаю, о чём Вы. Госпожа Ланжэнь — глава ордена Данту Ланжэнь. Госпожа же Цзян — моя жена и хозяйка Пристани Лотоса, имеющая полные права на воспитание новых адептов ордена, в котором сама провела юные годы. — Но Вы ее выгнали. — Воцарившаяся тишина пугала. Каждый чувствовал нарастающее напряжение и готовился к очередному скандалу. Прежний Цзян Чэн бы высвободил свой кнут и с угрозами бы накинулся на своего оппонента. Этот же не спешил с дракой. Где-то глубоко внутри уже с давнего времени его терзало некое чувство, которое с фееричным возвращением в его жизнь Лянь-Лянь, вновь обрело небывалую силу. Он знал, что однажды горько поплатится за то, что натворил у горы Луаньцзань, а теперь, когда время пришло, был мучим невозможностью откупиться. Ему никогда не убежать от Лянь-Лянь, которую Цзян Чэн однажды предал, и от себя, презиравшего этот поступок, — тоже. Сейчас же объект его страшнейших терзаний обеспокоенно накрывал холодные пальцы, на которых уже плясали фиолетовые отсветы Цзыдяня. Это вырвало Ваньиня из глубокого омута сожалений и гнева и злости, направленной не наружу, а внутрь. Он мог быть миллион раз обижен на неё, мог быть ей оскорблён, но никто не смел нападать на его супругу в его присутствии. Если же его собственные слова и поступки поставили её в затруднительное положение, Цзян Чэну хватало ударов и для себя. — Верно. Стало быть, если я публично унизил мою дражайшую супругу, то и извиниться я должен при всех. — Никто не понимал, чего ему стоило положить свою недостойную ладонь, однажды ударившее лицо, которое столько раз являлось ему во снах, сверху на их почти переплетённые пальцы. Наконец, в нём нашлось достаточно решимости исправить ошибку, ставшую бременем не только для него. — Я приношу свои глубочайшие извинения госпоже Цзян за своё поведение в прошлом. — Цзян Ваньинь, я больше не держу на Вас зла. — Его имя наконец-то прозвучало не с горькой с усмешкой. Скорее несколько растерянно и удивлённо, но это уже было что-то новое, что-то приносившее немного покоя в его растерзанную бурей чувств душу.

***

       Ланжэнь Мэй лежала на футоне, укутавшись в несколько одеял, и раз за разом прокручивала в голове его слова. Как много в них было заискивания перед публикой? Вероятно, ни капли. Цзян Чэн ведь действительно уже уезжал и оставлял всё на ней: «Пусть делает, что хочет». Тогда она не придала этому особого значения, да и её поведение в тот день было почти что детским, но если копнуть глубже, разве Цзян Ваньинь не доверил ей самое дорогое, что у него есть, не страшась последствий? Ланжэнь Мэй имела старую обиду, вескую причину для мести, а он преспокойно занимался своими делами, а по возвращении просто начал готовиться ко сну, задав вопрос лишь о корреспонденции. Выходило, что, сделав Лянь-Лянь своей женой, глава Юньмэн Цзян действительно предоставил все сопутствующие привилегии. Да и в неволе её не держал. Может быть, путь из Пристани Лотоса и был ей заказан, но в остальном: делай, что хочешь, обитай, где тебе удобнее, ходи, где душе вздумается, только разделяй трапезы с супругом. В свою очередь же, Ланжэнь Мэй только и делала, что шла на поводу у своего характера и нарочно бесила его. Мучая себя этой мыслью, заклинательница решила в наказание себе, чего бы это ни стоило, поблагодарить его сегодня.        Цзян Чэн правда не спешил покидать общество. Он медленно попивал вино. Мужчина понимал, что сделает хуже, если напьётся, так что растягивал одну пиалу полчаса. Его дневной порыв в принципе достаточно убедил всех в том, что отношения между супругами были не так плохи, как все считали, тем не менее, глава ордена уже слышал едва различимый шёпот какой-то дамы, посмеивающейся над тем, что муж не спешит к своей «не такой уж и молодой жене, у которой по слухам много шрамов». Этой сплетнице очень повезло родиться женщиной: был бы это мужчина, слуги бы умотались смывать кровь с дорогих тканей. «Лянь-Лянь выглядит получше вас всех вместе взятых, и эти шрамы — напоминания о подвигах, на которые вы ни в одной жизни не сподобитесь». Время было позднее, так что все адепты Гусу Лань уже покинули пиршество. Остались лишь менее принципиальные мужчины и их ненасытные до сплетен жёны, так что разговоры с каждой минутой становились всё развязнее. — Глава ордена Юньмэн Цзян, отчего Вы всё ещё с нами? Госпожа Цзян уже давно ушла. — Госпожа не против того, чтобы я немного повеселился. — Не обижайтесь, но Вы не выглядите очень весёлым. — Стало быть, моя компания супругу всё же больше по душе. — Ланжэнь Мэй подкралась со спины так тихо, что провокатор невольно вздрогнул, чем вызвал волну смеха. — Лянь… Госпожа? — Цзян Ваньинь, Вы не прочитали письма сегодня, с утра вновь будет болеть голова, если просидите с ними допоздна. — Ах да, письма. Я и забыл. — Цзян Чэн довольно быстро покинул стол и двинулся вслед за Лянь-Лянь, которая для надёжности зачем-то взяла его за руку. — Как прекрасно быть новобрачным! — Совсем недавно подначивающий старого знакомого господин теперь расстроенно вздыхал. — Да будь они хоть десять лет женаты, так приходить за мужем — это стыд. — Его жену за соседним столом покоробило от настроения супруга, так что она быстро сменила тему. — Что плохого в том, что госпожа Цзян тоскует по нему? — Что надо иметь хоть немного гордости! — Все вокруг притихли, наблюдая за представлением. — Ей принадлежит целых два ордена, её гордость, в отличие от нашей, вряд ли погубит немного любви к собственному мужу. — Лучше сказать никто уже ничего не мог, так что женщины вновь стали обсуждать наряды дам, покинувших вечер раньше, а мужчины — недавнюю ночную охоту.

***

       Она волокла его за собой, словно мешок, не замечая, как сильно вцепилась в руку. К счастью женщины, Цзян Чэн тоже не придавал этому особого значения. До шатра они добрались молча. Ланжэнь Мэй заботливо распорядилась, чтобы к их возвращению за ширмой уже стояло корыто с горячей водой. Цзян Ваньинь был удивлён, и хоть обстановка была до ужаса неловкой, отослал Ма Ливея, порывавшегося помочь с принятием ванны, чтобы наконец-то не было никого, кроме них. Мужчина снял верхнюю одежду, положил на сундук, и скрылся в импровизированной купели. Рядом стоял стул со свечой, из-за которой его тень чётко прорисовывалась на ткани ширмы. Ланжэнь Мэй отчего-то забыла отвести взгляд и теперь завороженная сидела в постели, наблюдая, как он стягивает сначала нательную рубашку, а затем и штаны, как поочерёдно ставит ноги в воду, наконец садится, опираясь руками на бортики, и откидывается назад, наслаждаясь теплом. Лицо девушки покраснело от секундного порыва предложить свою помощь. «Какая помощь? Он же там нагой!» Пытаясь спрятаться от стыда, она с головой зарылась под одеяло, но даже оно не заглушало плеск, раздававшийся из-за ширмы. В мыслях, подобно фейерверкам, ярко вспыхивали моменты той ночи, когда Ланжэнь Мэй пришла к нему в спальню. Ей было невероятно стыдно, но вместе с тем досадно, ведь как бы после она ни прикасалась к себе, у неё не получалось испытать то же удовольствие. Когда вспоминался Цзян Чэн, становилось вконец позорно.        Послышались шаги. Лянь-Лянь всё ещё не решалась выбираться из своего укрытия. Цзян Чэн подумал, что она спит, и, стараясь не будить, аккуратно опустился рядом спиной к женщине. Заклинательница ещё несколько минут потратила на внутренний диалог с собой, прежде чем хоть что-то произнести. Она стыдилась и своего отношения к нему накануне, и своего сладострастного хода мыслей, который ещё можно было бы оправдать, женись они по любви. — Забирайся под одеяла, замёрзнешь. — Не трать силы на фальшивые сантименты, здесь нет никого кроме нас. — Лянь-Лянь не удержалась, и освободившись из кокона, шлёпнула Цзян Чэна по спине. — Ай! Ты теперь ещё и нападаешь со спины? — Он кинул на неё ошеломлённый взгляд из-за плеча. — А чего ты упрямишься, будто пятилетний? — Спокойной ночи. — Цзян Чэн повернул голову обратно, чтобы не видеть её, не принадлежавшую ему, так близко. Лянь-Лянь хотелось задушить супруга собственной подушкой, но было немного лень. Ещё с толку сбивал этот тёплый запах мыльного корня, который исходил от свежевымытого тела, окутывал с ног до головы и путал мысли.        Госпожа измученно выдохнула и подползла ближе к мужу. С зажатыми в ладони углами пары одеял она обняла его и уткнулась лбом между лопаток, вдыхая через тонкую ткань ночной рубашки аромат чистоты. Всё его тело напряглось, будто Цзян Чэн стоит с луком с заряженной стрелой, а не лежит в объятиях Лянь-Лянь. — Спасибо за то, что защитил меня сегодня. Я знаю, что не заслужила такого к себе отношения. Ты не обязан меня любить или уважать, я всё понимаю. И я благодарна. — Это не было игрой на публику. — Я знаю. Извини меня. Если бы я ещё тогда на ночной охоте сказала, кто я на самом деле, тебе бы не пришлось нести это бремя. — Ненавижу то, что ты считаешь, будто мы самое ужасное, что могло случиться друг с другом. — Он взял её руку, всё ещё обнимавшую его торс, притянул к себе и на несколько секунд прижался губами к ладони, прежде чем убрать её с себя, оставаясь под одеялами, но уже без того тепла, в котором по-настоящему нуждался. — Давай спать, это был изматывающий день. — Да, и правда. — Она наконец сказала, всё, что так долго тяготило её душу, но менее паршиво отчего-то не стало. Ланжэнь Мэй засыпала с тоской в сердце. Лонвэй, почувствовав, что заклинатели затихли, встал с ковра, запрыгнул на постель и лёг прямо между ними. Цзян Чэн возражать не стал.