Кувшинка для главы ордена Юньмэн Цзян

风吹草动

«Дуновение ветра, колыхание травы»

      Всю дорогу до Изумрудной Долины Ланжэнь Мэй не проронила ни слова. Лонвэй тоже, вопреки обычному восторгу от приближения к дому, ни вилянием хвоста, ни учащённым дыханием не выказал восторга. Гэ Ксу и Хэ Хуалинг тоскливо поддерживали общее безмолвие. Родная земля выглядела обычно. Ланжэнь Мэй знала здесь каждую травинку и могла бы обнаружить новую трещинку на черепице даже в темноте, но никаких тревожных знаков вычислить сразу не смогла. Лишь света будто бы стало меньше. В некоторых домах их было больше некому зажечь. Глава ордена не стала предупреждать о приезде. Она сорвалась с места слишком резко, чтобы успеть даже подумать об этом. Фанфар она не ждала и, что более важно, не желала. В эту ночь она возвращалась домой не как хозяйка, а как воришка. Тихо, скрываясь в темноте.                   Торжественные приветствия, как и любые другие слова, сейчас казались бы неприкрытой жалостью к проигравшей. В эту ночь она возвращалась домой не как почитаемая глава ордена, а как та, кто потерпел поражение. Постель. Холодная и одинокая. Она не должна была ничем отличаться от той, на которой спала Ланжэнь Мэй в женском крыле Пристани Лотоса. Более того, находясь в спальне, которую она однажды восстановила и обставила сама, женщине престало бы чувствовать себя комфортнее, чем там. Отчего же эта постель не могла укрыть в объятия одеяла и спрятать от тревоги, страха за свой орден и чувства вины перед Цзян Ваньинем? Цзян Ваньинь. Цзян Чэн… Они не раз спали вместе под сводами общей резиденции, делили ложе и на соревнованиях по стрельбе, и в Облачных Глубинах. Пусть между ними и было много пустоты, но стоило ему лечь рядом, как никому и ничему в её мыслях больше не оставалось места. Он заполнял собой лишь половину кровати, но овладевал её мыслями целиком и полностью. Теперь же, лёжа в комнате, что Ланжэнь Мэй до недавнего времени считала своим единственным убежищем, она не могла найти покоя. Стоит ей проснуться, если сон вообще снизойдёт на беспокойную голову, её с утра будут ждать проблемы Данту Ланжэнь и завтрак, пустой и одинокий. Без разговоров с ним и склок.

***

      Весть о возвращении старшей сестры Сяолун принял одновременно и с радостью, и с тихой грустью. Он не справился. Он не заслуживал доверия. Зелёные глаза смотрели на Ланжэнь Мэй с бесконечным стыдом, но не находили искупления в заслуженном наказании. Глава Данту Ланжэнь всё ещё была добра к нему, всё ещё заключала в объятия. И этим добивала. — Ланжэнь Мэй, я… Договорить он не успел. Ревущий вихрь пересёк небольшую столовую и рухнул на колени рядом с трапезничавшей Ланжэнь Лянь. В её груди стыдливо защемило. Пустой и одинокий завтрак? Как она могла забыть, что здесь её тоже ждут. Не причёсанная с утра голова упала на её колени. Совсем скоро ткань штанов — она не могла вынести и мысли о платье в этот день — промокла от горячих слёз. — Шэнг-эр, что стряслось? Мы не так давно виделись. — Кем бы она была, если стала бы винить его в неподобающем мужчине поведении? Наставников у него было предостаточно. Им бы и престало ругать. Она же лишь стала перебирать ещё не собранные длинные волосы и расчёсывать их гребнем из своих тонких пальцев. — Я говоил и не ухоить. — Ткань съедала половину звуков, но Ланжэнь Мэй и так было всё понятно. Шэнг-эр впервые почувствовал себя виноватым перед главой ордена. Лянь-Лянь помнила такой же момент из своего детства, только тогда погибли люди, и их провожал в долгий путь замаравший одежду и души пепел. Неужели теперь этому ребёнку предстояло почувствовать то же самое? На глаза навернулись слёзы. Чтобы не потерять самообладание окончательно, она была вынуждена отстранить его и легонько встряхнуть за плечи. — А они ослушались тебя, Шэнг-эр. Значит, они… — … предатели. А предатели не заслуживают второго шанса, они ничего не заслуживают. — Верно. Ты должен набраться мужества. На празднике середины осени они будут есть лунные пряники, запускать фонари в честь нашего покровителя и, возможно, даже дерзнут держаться с тобой так, будто ничего не произошло. Будь готов выстоять перед штормом. Никто не знает, что он принесёт. — На этих словах она посмотрела в печальные глаза Сяолуна.       Вот кому бы престало плакать у неё на коленях. Но где-то глубоко внутри он понял: она знала, как сильно он был виноват перед ней. Отчего не наказывала, ещё предстояло узнать.       Завтрак с привкусом горечи задал заунывный лейтмотив всей поездке. Громкие обсуждения вместе с адептами, сухое перечисление отступников, перепись опустевших домов, в которых не осталось даже догоревшей палочки благовоний… Казалось, что этому не будет конца, но Ланжэнь Мэй обнаружила, что, когда дела с налаживанием порядка в ордене закончились, стало ещё хуже. Больше она ничего не могла сделать. Теперь Ланжэнь Лянь в стенах своей резиденции походила на никчёмный мраморный монумент — жалкое напоминание о славных былых временах.

***

      Пристань Лотоса встретила блудную хозяйку грозой. Всё небо затянуло свинцовыми тучами. Казалось, что земля сотрясается при каждом раскате грома. Скромная делегация успела укрыться в резиденции до того, как небеса разверзлись и пролили свою печаль. Грохот слышался всё чаще, и чаще, и вот в небе начали сверкать первые молнии, каждая из которых заставляла плечи Ланжэнь Мэй стыдливо вздрогнуть. По словам Ма Ливея именно сегодня у господина было настроение отпустить всех слуг, чтобы ни один лишний шорох не мог побеспокоить его, а значит, встретиться за ужином они не могли. Ничего не оставалось, кроме как отправиться в логово тигра по собственной воле. Отчего-то Ланжэнь Мэй была уверена, что, если не поговорит с ним в этот же день, как только вернулась в Пристань Лотоса, всё станет только хуже. Зажечь свет в коридоре было, вероятно, некому, так что женщина шла практически наощупь. Время от времени пространство озарялось кратковременной дребезжащей вспышкой, отбрасывая на стену печальную тень.       Она торопилась: заклинательница лишь наспех смыла с себя пыль с дороги, натянула чистую одежду и выскочила за дверь, оставив служанок в недоумении. Юные девушки приготовили изысканные украшения для волос, чтобы хозяйка предстала перед мужем во всём блеске, но женщина лишь коротко поблагодарила их, и быстро влетев в домашнюю обувь, чуть ли не бегом отправилась в личные покои главы ордена.       Ланжэнь Мэй подходила всё ближе и ближе, и каждый шаг давался всё сложнее. Казалось, чем меньше расстояние меж ними, тем туже узел где-то в области солнечного сплетения. Она жаждала и боялась этой встречи, невероятно сильно злилась, но ощущала вину и скучала по нему. Казалось, в её возрасте, охладев после стольких битв, уже невозможно чувствовать так много и сразу, но Цзян Чэн больше не мог оставаться ей безразличным. До конца было непонятно, причинила боль ему она, или он сам истязал себя зазря, но отчего-то руки подрагивали так, как иной раз трусит, когда тебя ловят на чём-то преступном.       Дверь заветных покоев выросла перед ней, подобно тёмной неприступной горе. Ладонь опустилась на ручку, наконец, исполнившись смелостью, но ноша была неподъёмной. Её разгорячённое лицо нежно прильнуло к холодной гладкой поверхности. Пару спокойных вдохов, и она достигла цели. — Ты не постучалась. — И тебе доброго вечера. — Цзян Чэн остановился в центре комнаты. С кувшином в одной руке и пиалой в другой, он верно собирался сесть на небольшом выступе, что выходил во внутренний двор: ставни уже были открыты. Ветер, вторгавшийся в его личные покои, развевал чёрные штаны и лёгкий шёлковый халат, едва прикрывавший босые ступни.       Он выглядел неважно: под глазами залегли тени, кожа казалась бледнее обычного. В комнате не было запаха алкоголя, лишь свежесть осеннего ливня, а значит, Цзян Чэн лишь приступал к трапезе. Мужчина не предложил присоединиться. Ланжэнь Мэй оставалось лишь смотреть, как он присаживается на деревянный пол, опираясь спиной на проём, слегка подтягивает согнутые ноги к груди и кладёт одну руку на коленки, а другой — держит наполнившуюся чашу. — Ты снова ушла. — Он глядел на улицу, пока она неловко стояла рядом с выходом из логова тигра, понимая, что бежать не в силах, но и так просто отдать себя на растерзание — страшно. — И снова вернулась. — В этот раз да. Но что будет в следующий? Ты ведь всегда уходишь, Лянь-Лянь. И однажды ты не вернёшься. — Да что за глупости? Мы буквально связаны браком. — Несколько шагов вперёд. Его слова, до жестокости правдивые слова придавали смелости. — Мои родители тоже были, даже жили в одной резиденции, только в разных частях. Прямо как мы. — Он горько усмехнулся, предаваясь воспоминаниям о тех холодных взглядах, ужимках и разговорах на повышенных тонах. — Как человек со стороны ты хоть раз допускала мысль, что они близки? — Конечно, она не допускала. То, что у них родились двое, выглядело, как чудо. Впрочем, слухи поговаривали, что это только потому что, что первой родилась Цзян Яньли, а Пристани Лотоса нужен был наследник. Даже от мысли, что дорогой подруги никогда могло и не быть, теперь бросало в дрожь. Однако Ланжэнь Мэй видела всё, как есть, хоть и, в отличие от Цзян Чэна, не пропускала их весьма сложные отношения через себя. — Сдаётся мне, все супруги, прожив много лет, испытывают некие трудности. — Твои родители не выглядели так, будто «испытывают трудности». — Благодаря мне, у них всегда был один общий враг. — Что ж, как жаль, что наше мнение об общих знакомых расходится. — Конечно, Вэй Ин теперь всегда будет камнем преткновения. Цзян Чэн знал, что она не станет оправдываться, но всё равно не мог унять раздражение, пульсирующее кровавым потоком в его голове.       Его серебристые глаза блестели, подобно молниям, разрезающим небо на части. Потому он не поворачивался к ней. Не смотрел на черты, по которым начал скучать через злость и боль предательства уже тогда, услышав, что ей нужно на время покинуть его. Глядеть, как капли бьют по беззащитным листьям и невозмутимым камням, как ветер заламывает слабые стебли, было легче, чем встретиться с ней. Кусту белой камелии, казалось, доставалось больше всех. Цзян Чэн с лёгким звоном опустил всё так же полную пиалу и прошёл вглубь комнаты, чтобы взять с собой высокий стол, на котором обычно лежал только лук. Ланжэнь Мэй молча наблюдала, как он всё в той же лёгкой одежде, ничем не прикрытый, выходит на улицу и ставит стол над кустами. — Что ты.? — Всё, что она смогла вымолвить, когда Цзян Чэн, почти успевший промокнуть до нитки, зашёл и обратно сел на своё место, вновь подняв пиалу своими изящными пальцами. — Жалко же, поломает. Завтра кто-то отхватит за то, что оставил их уязвимыми. Скоро холода, будет сложно справиться в одиночку. — Ланжэнь Мэй не придала значения его словам. Всё, о чём она могла думать, — ледяной дождь, сотнями маленьких стрел впивавшийся в его тело. — Хоть бы оделся… — В своей резиденции я могу ходить даже без нижних одеяний. — Да какое мне дело? Когда ставни закрыты, можешь ходить хоть голый. Простудишься. — Вся скованность куда-то делась, возможно, рассеялась, подобно пару, что он выдыхал, разговаривая как бы с ней, но смотря исключительно на сад. Ланжэнь Мэй это всё надоело. И бояться осточертело. Она подошла совсем близко и закрыла ставни, разворачиваясь к комнате и припадая спиной к деревянной раме. — Волнуешься? — Теперь он мог лицезреть только панель. Пришлось поднять глаза. — Будешь плохо выглядеть… Скажут, что у тебя плохая жена. — Ты закрыла, потому что боишься молний, да? — Ланжэнь Мэй не заметила ни одной, не в силах смотреть на что-нибудь, кроме того, как накидка поднималась от ветра и оголяла бледную мускулистую спину. — В своей резиденции я могу делать с дверьми всё, что мне вздумается.       Лёгкая усмешка. В следующее мгновение он вновь на улице, под жестоким ливнем, что встретил хозяйку Пристани Лотоса так же тепло, как и сам Цзян Чэн. Ткань, напитываясь, становилась всё темнее и тяжелее, прилипая к коже. От одного его вида Ланжэнь Мэй становилось нестерпимо холодно. — Ну всё, хватит. Тебе что, пять лет? Заходи в дом! — В ответ он лишь отходил всё дальше и смеялся. Незлобно. На самом деле Ланжэнь Мэй давно не слышала настолько искреннего смеха. Но тут тёмные одежды на мгновение озаряются сиреневым. Женщина вздрогнула и отскочила от кувшина с вином. В небе вспыхнула молния. — Цзян Ваньинь, вернись в дом. Цзян Чэн, пожалуйста! — Ему хотелось подразнить её ещё, но страх, отразившийся в тёмных глазах и то, как её нога начала медленно опускаться к мокрой траве, заставили его сердце дрогнуть. — Не выходи, промокнешь же. Я иду. — Она отошла, освобождая проход, и метнулась к стопке белья. Цзян Чэн закрыл двери, уже окончательно, на ночь, взял кувшин с пиалой и поставил их на прикроватную тумбочку. Отяжелевший шёлковый халат с влажным глухим звуком упал на пол. Ланжэнь Мэй вернулась к нему с полотенцем и, прежде чем кто-то из них двоих одумался бы, встала за его спиной и начала легко промакивать волосы.       Мужчина застыл, не зная, куда себя деть, когда её руки так аккуратно перебирают сбившиеся пряди, собирают тканью с них влагу, перебрасывают вперёд и движутся по спине. Один палец невесомо оглаживает шрам, оставшийся от дисциплинарного кнута, и он рвано выдыхает, надеясь, что она не заметила, как напряжено всё его тело, не поспевавшее за душой.       Полотенце было уже влажным и слегка пахло пачули. Она бросила его к мокрому халату и пошла за новым. С волос упала последняя капля, оглаживая фарфоровое лицо. Одна из них пробежалась по тонкому носу, задержалась в аккуратной арке и, наконец, скользнула по бледным, слегка голубоватым из-за холода губам, чтобы добраться до подбородка и упасть вниз. Но Лянь-Лянь не следила дальше. Её глаза были прикованы к устам, с которых за тот вечер не сорвалось ни одной жестокой насмешки. Такие меланхолично спокойные и так близко к ней, что сердце жалобно сжималось от желания их согреть.       Однако ей оставалось лишь обводить полотенцем ивовые ветви его бровей, осторожно касаться щёк, не покрасневших от этой близости ни на мгновение, вытирать шею, ключицы, потом плечи, руки. Бережно. Палец за пальцем. Коснувшись шрамов на груди, природа которых ей была неведома, она невольно засмотрелась на то, как пульсирует вена над левой ключицей, затем как вздымается грудь, и как бьётся сердце. Кажется, даже через полотенце она могла чувствовать жар, исходивший от кожи, отчего тяжёлый пряный запах, не смытый дождём до конца, становился лишь сильнее и всё напористее проникал с прохладным воздухом в её мысли.       Ланжэнь Мэй старалась смотреть слегка правее, куда-то во впадинку изгиба его локтя, чтобы не видеть, как ткань оглаживает его подтянутый торс с рельефами мышц, пока не останавливается у кромки штанов, которые промокли насквозь и теперь облепили бёдра и то, о чём она старалась не думать больше всего. — Дальше я сам. Тебе пора, Ланжэнь Мэй. Завтра рано вставать. — Он наблюдал за каждым её движением ровно до этого момента. Изучающе и со всей искренностью хищно. Как далеко она могла бы зайти? Цзян Чэн не знал, но непристойные мысли уже вытесняли любые доводы рассудка и остатки скромности. Рядом с ней он не мог оставаться равнодушным. Но и забыть боль предательства тоже был не в силах. На языке появился металлический привкус, губу засаднило. — Ты не пойдёшь со мной? — Её даже не унижало то, как ясно читалась надежда в каждом её слове, взгляде, вздохе рядом с ним. Она знала ответ, но всё равно должна была убедиться в его немилости. — В этом пока нет необходимости. Спокойной ночи. — Пусть ни одна ночная птица не потревожит твой покой.       Ланжэнь Мэй успела отвернуться до того, как по её щекам потекли слёзы. Она всё это время тосковала по Цзян Ваньиню вдалеке, а теперь ей предстояло скучать по мужчине будучи рядом и скрывать это от взглядов высшего света на празднике середины осени. Плохое предчувствие лишь проворачивало в груди этот ядовитый кинжал: скоро многое должно было решиться, и Ланжэнь Мэй, возможно, предстоит потерять всё.