Кувшинка для главы ордена Юньмэн Цзян

花好月圆

Прекрасные цветы и полная луна

      Серые глаза, которые, казалось, окончательно лишились какого-либо цвета, в иступляющем страхе смотрели то на её закрытые глаза, то на кровоточивший нос, то на губы цвета киновари. Он тряс её за плечи, умоляя прийти в себя, прикладывал ладони к холодным щекам, пытаясь согреть не только теплом, но и духовной силой, но без толку. Ланжэнь Мэй не откликалась на его зов.Лонвэй сидел рядом с Лянь-Лянь и, жалобно поскуливая, утыкался носом в ладонь. Оборотень пытался закинуть её себе на лоб, думал, что вот-вот подруга проснётся и погладит его, но тщетно. Гэ Ксу бросилась к Башне Кои. Хэ Хуалинг стояла на месте, прижимая кулак к губам, чтобы не вырвалось ни единого всхлипа — подойти к ней на коленях Цзян Чэна она не решалась. Та аура, которую приближённая Ланжэнь Мэй почувствовала перед праздником, и тот взгляд, которым глава ордена Цзян то и дело ловил переливы волос жены, вместо того, чтобы читать письма, говорили сами за себя. Братья Лянь-Лянь оставались безмолвными свидетелями, пока Чжу Вэньян не пришёл в себя. — У Сяо-Лянь повреждены каналы духовной энергии. Это то, чем она пожертвовала, чтобы вернуть техники ордена. Вероятно, пробовала все на себе. Если пополнить запас духовной энергии, то ей полегчает быстрее, но такой сильной, как в юности, она уже никогда не будет. И если продолжит в том же духе, то умрёт так, как умирают заклинатели в Нечистой Юдоли. Цзян Чэну были противны этот голос и эти слова. Бесконечная тоска в его сердце сливалась с непреодолимой яростью: как она могла культивировать то, что убивало её? Ему суждено потерять её так же, как Цзян Чэна в своё время? Самое ужасное, пожалуй, было то, что Цзян Чэн знал — на её месте он поступил бы так же. Просто, когда пал его орден, у него были Лянь-Лянь и семья, а у неё — только боль предательства и всепоглощающее одиночество, в которые он вверг её сам.       Большой палец огладил бледную скулу. Духовная энергия? «Пусть забирает всю». Его губы припали к её и прижались так крепко, что никто бы не заметил, как между ними, подобно выдыхаемому пару, заклубились потоки ци. Цзян Чэн не чувствовал металлического привкуса, не чувствовал присутствия сбежавшихся сплетниц, не чувствовал поднявшегося ветра и того, как вырвавшаяся слеза упала вниз на её щёку так, что было уже не понятно, кому она принадлежала изначально. Он на мгновение вернулся в реальность, лишь когда её губы аккуратно обхватили его нижнюю, а рука, до того безвольно лежащая между их телами, поднялась вверх и запуталась в длинных тёмных волосах.       Невинный обмен духовными силами всё больше поход на неожиданное, не такое, как он представлял, отдающее горечью примирение. Её запах, исходивший от шеи, укутывал в тепло, заставляя забыть о холодном и влажном гниении осени вокруг. Её мягкий язык незаметно проскользнувший к нему, прикосновением поднял внутри него нечто более тёмное и естественное, что ему стыдливо пришлось позабыть, покуда его Лянь-Лянь всё ещё не крепка ни духом, ни телом.       Цзян Чэн меньше всего на свете хотел отпускать её, но понимал, что проявлению нежностей это место не подходило. Они были не одни, и Лянь-Лянь очнулась. Пора. Он аккуратно отпрянул, продолжая держать в своих объятиях наполовину навесу, но продолжал смотреть только на неё.       Ланжэнь Мэй видела лишь обесцвеченное лицо Цзян Чэна, склоняющееся над ней, и немного ярко-жёлтых пятен по бокам, которые на самом деле были листьями, срывавшимися с веток под натиском налетевшего ветра. Ланжэнь Мэй думала лишь о том, как красив её муж, и как удачно сочетаются пурпурный с золотым, хоть серебро и было ей больше по душе. Женщина была не в состоянии разобрать звуки, и глядела на шевелившиеся обескровленные губы, как любуются статуями и картинами. Цзян Чэн походил на искусную фреску одного из самых богато украшенных храмов. Его глаза и уста были преисполнены той возвышенной тоски и страсти, которые даются не каждому смертному. Кто бы мог подумать всего несколько месяцев назад, что умирать на его коленях будет сродни благословению небес.       Госпожа Цзинь, последовавшая за компанией праздных зевак, слегка зарделась, но не от того, что увидела, а от мысли, что её это не каплю не смутило. Видела ли она что-то чище той побеждающей смерть страсти, что делили Цзян Чэн и Ланжэнь Мэй на двоих? Только если любовь её племянника и Цзян Яньли. Про себя женщина решила, что её сестра и подруга юных лет Мадам Юй, стоя здесь, невероятно бы возмутились. Но удивились ли? Вряд ли. Пожалуй, то, что лицезрели эти женщины ещё тогда, много лет назад в Пристани Лотоса, уже не было одними порывами необузданной молодости. Цзян Чэн желал заполучить её любовь уже тогда, и не изменил своему сердцу спустя столько времени. Будь его душа чуть больше открыта слабости и тоске, что подчас вызывают чувства, будь в нём меньше страха терять, он бы распознал эту ноющую в грудной клетке мечту ещё тогда. — Молодые девушки! Вместо того, чтобы смотреть на то, что посторонним видеть не престало, попросите у небожителей благословения и направьте свои молитвы с фонарями. — Но девушки не шелохнулись. — Ну-ка кыш отсюда! — Для пущей убедительности женщина помахала руками, будто собирала в одну кучу цыплят, и пошла вслед за девушками, чтобы ни одна не отбилась вновь любопытствовать. — Нашли о чём судачить, обычная семейная ссора. Будто в Нечистой Юдоли никогда не были… — Не Хуайсан всё это время прикрывавший лицо веером, сложил его и ударил по ладони, после чего тоже ушёл в сторону Башни, как бы ставя точку. Всем пора расходиться.       Остался лишь тот, кого молодые сплетницы в кои-то веки не стали обременять своим вниманием. Лань Сичэнь не раз играл на гуцине в такие моменты и для неё, и для Не Минцзюэ, и теперь, стоило заметить встревоженную Гэ Ксу, нервным шагом приближавшуюся к его клану, чтобы не привлечь лишнего внимания, он понял всё сразу. К своему удивлению, как бы сильно мужчина не волновался за подругу, в тот момент в нём ничего не надломилось, руки не затряслись, сердце не стало биться, как у загнанного зверька. Рядом с ней быль Цзян Чэн. Ей было откуда черпать духовные силы. Ланжэнь Мэй больше не нужно было справляться со всем одной, пусть в очередной раз она и пыталась решить проблемы за спиной близких. Лань Сичэнь знал: Саньду Шэншоу хватит и настойчивости, и любви, чтобы не позволить ей.       Лекарь из Облачных Глубин осмотрел её на месте и заверил, что теперь госпоже ничего не угрожает, но лучше бы ей отказаться от празднования и отдохнуть в этот вечер. Цзян Чэна, казалось, это ни капли не успокоило. Невзирая на увещевания Лянь-Лянь в том, что она сама может добраться до покоев, он всё равно полетел на мече с ней на руках. Лань Сичэнь направился в гостевой дом своего ордена и с гуцинем последовал за ними.       Цзян Чэн, которого он встретил в дверях выглядел хуже, чем тот, которого он видел на поляне. Наспех переодетая Ланжэнь Мэй лежала укрытая по подбородок. Вероятно, им пришлось немного побороться. Какой бы там огонёк недовольства из-за излишней опеки ни зажегся, с первыми нотами гуциня он угас. Её глаза отяжелели и наконец закрылись. Боясь нарушить это ровное дыхание, Лань Сичэнь тихо поднялся и направился к двери, у которой скрестив руки на груди всё ещё стоял Цзян Чэн. — Почему в Данту Ланжэнь такое странное пожелание спокойной ночи? — Что? — Лань Сичэнь не ожидал услышать подобного вопроса. Мужчина в фиолетовых одеяниях смотрел перед собой. На первый взгляд могло показаться, что в никуда, но на самом деле — только на ту, которая лежит в постели. — Пусть ни одна ночная птица не потревожит твой сон. — А, Вы про это, Цзян Ваньинь. Думаю, Вы и так знаете, что изначально Изумрудная Долина была не самым тихим местом. Пристань пиратов и мародёров, препятствовавших торговле. Разумеется, не все жители были одинаковы. Иногда случались драки со смертями, и прилетали падальщики, которые истошно кричали всю ночь напролёт, деля добычу. — Перед тем как выйти, Цзэу-цзюнь всё же остановился. — Обычно так говорят только членам ордена… и тем, кого впустили в семью.

***

      Цзян Чэн тихо сидел рядом, боясь потревожить её покой. «Вы и так знаете…» Он ничего не знал. В юности его несильно интересовала предыстория появления Лянь-Лянь в Пристани Лотоса. Наверно, уже тогда его раздражал сам факт существования другого ордена, которому Ланжэнь Мэй продолжала посвящать свои мысли, вместо того чтобы занять место в Юньмэн Цзян и оставаться подле него. Потом она и вовсе оставила разочарованного юношу позади, предпочтя ему воссоздание клана, за одну идею о котором во время правления Вэней ей светила смерть. После их размолвки у горы Луаньцзан генерал Дунфэнь сложила свои полномочия и отправилась на родину. И вот опять спустя столько лет он всё ещё был вынужден делить её с Данту Ланжэнь и постоянно проигрывать.       Цзян Чэн так часто размышлял о том, что было бы, если бы она изначально являлась его подданной, если бы он мог владеть её преданностью безраздельно, так часто проклинал этот орден, что никогда не утруждал себя расспросами о нём. Теперь это казалось такой глупостью.       «Уж пусть лучше она будет живой главой ордена Данту Ланжэнь, чем мёртвой женой Цзян Чэна из Юньмэн Цзян».       Когда-то он не желал лишний раз пересекаться с ней в Пристани Лотоса, теперь же прислушивался к каждому вдоху, следил за тем, как дрожат её ресницы, как бьётся пульс под тонкой кожей запястья, что он не мог отпустить ни на минуту. Как Цзян Чэн мог так холодно держать себя с ней? Для чего? Наказать за верность своему ордену? Отплатить за то, что оставила его? Истязать самого себя, когда единственное желание — вдыхать запах пряностей и кумквата, пропускать сквозь пальцы шёлк волос и целовать, пока солнце не поднимется над озёрами с лотосами? Цзян Чэн никогда не чувствовал себя таким глупцом. Он же понимал, что желает эту женщину больше всего на свете. Но делал всё, чтобы оттолкнуть её. Обратить в бегство. А она такая сильная… Вспыльчивая, как и он, но исполненная решимости выполнить свой долг. Могла ли у главы ордена Юньмэн Цзян быть другая, которая подошла бы больше на эту роль?       Цзян Чэн полагал, что могла бы. Ему нужна была кроткая супруга, что поддерживала бы порядок в резиденции, хлопотала бы над приёмами, выряжалась в лучшие платья фиолетового цвета и принимала от него драгоценности. Сколько таких подарков Поднебесной было преподнесено ему свахой… Но он всё равно выбрал Лянь-Лянь. Не случись той уничижительной в своей грубости и неделикатности истории на турнире, Цзян Чэн бы всё равно нашёл способ вновь встать у неё на пути заодно с Пристанью Лотоса, которую она, вероятно, на дух уже не переносит. — Если тебе будет лучше без меня, я больше не смею тебя неволить. — Цзян Чэн, я не умираю. Можешь не ослаблять хватку. Пока нет. — Лянь-Лянь прыснула от смеха и приоткрыла пока только один глаз. Конечно, она притворилась, что спит, чтобы, да простит её заботливый друг, Лань Сичэнь покинул их быстрее. — О чём ты думала, когда принимала участие в этой глупой дуэли? — О том, что он мог забрать всё, за что я боролась всю мою жизнь.       Прежде чем Цзян Чэн бы успел вымолвить что-то из ревности к её первому титулу, она вяло приподняла руку, умоляя не перебивать. Он не смел сопротивляться. Обе его ладони, укрыли её одну хрупкую словно, в тёплой колыбели. — Когда мы были юными, я жестоко обращалась с твоей сестрой, потому что меня лишили ордена. Я так озлобилась, что причинила много боли шизце. Чуть не сотворила множество злодеяний, которым бы не было прощения. Я хотела женить на себе и тебя, и Сичэня, я почти украла фолиант в Облачных Глубинах. Мой путь в начале был недостойным. И после не всегда преисполнен добродетели. Я не могу лишиться того, что является частью меня… и я не могу сама отказаться от того, из-за чего я иногда была так жестока к тебе в том числе. Моя боль и моя ярость не были напрасными. Я знаю им цену, ведь я потеряла достаточно, пока шла у них на поводу. Цзян Чэн, я… Я знаю, что я могла бы быть женой получше, и я могла бы быть главой ордена посильнее и иметь репутацию получше… но уже никогда не буду, потому что не могу… То, что я сделала со своими силами, не исправить точно так же, как и те мои решения, которые не раз заставляли тебя злиться… — Я больше не злюсь, Лянь-Лянь. Мне просто больно. Сегодня я подумал, что ты оставила меня. Больше не уходи одна. Хочешь, можешь жить в своей резиденции, я буду сам прилетать к тебе. Хочешь, уничтожу псевдоорден твоего брата, мне хватит на это сил и денег. Что угодно. Просто не жертвуй собой. Используй меня. — Его голос дрогнул. Цзян Чэн постарался сделать глубокий вдох, чтобы не сорваться. — Я больше не могу терять тех, кого люблю, Лянь-Лянь. Только не тебя. — Её правая ладонь, до сих пор остававшаяся на холодной простыне сбоку, огладила его лицо, попутно стирая всё же вырвавшиеся слёзы. Цзян Чэн впервые был настолько уязвим перед ней, но Ланжэнь Мэй не знала, что на это ответить. — Но теперь всё хорошо. Ты спас меня… и откуда ты узнал… А, я однажды так же делала после твоего возвращения из Цишань Вэнь. На след… — Она чуть было по привычке не напомнила мужчине о том, как он в юношестве «отблагодарил» её, но не стала. Ей больше не хотелось причинять ему боль или смеяться над ним. Хотя бы сегодня… — Ты про сон в лунную ночь? — Так ты правда помнишь… Поверить не могу, что всё это время ты именовал те непотребства, словно прекрасную песнь. — Те «непотребства» были единственным сном, который я вспоминал с теплом. — Неужели за столько лет это самое интригующее, что навеяла тебе ночь? — Не самое. После книжонок Не Хуайсана и не то приснится. Но тот сон… В нём все твои мысли были посвящены мне одному, ты беспокоилась лишь обо мне. Кто-то наконец-то отдал предпочтение мне, а не Вэй Ину или одному из шиди. Были только я, ты и луна. Это всё, о чём я мечтал. Всё, из-за чего столько раз краснел в храме предков, когда должен был молиться, но мог просить лишь о том, чтобы хоть ещё один раз ты пришла только ко мне. Я был юным глупцом. — Да и я не была мудрее. — Ланжэнь Мэй схватилась за его руки той ладонью, что ещё оставалась в них, покрепче и приподнялась. — Зачем ты встаёшь? — Фонарик сам себя не запустит. Мне нужно помолиться Пэй Мину. — Пэй Мину? Почему из всех богов именно ему? — Он всегда меня слышал. Весь орден Данту Ланжэнь молиться ему. Я ни разу не говорила? — Нет. Не говорила… — Если так волнуешься, можешь помочь мне встать. — Цзян Чэн не стал спорить. Правда вместо того, чтобы поддержать её, поднял на руки, как тогда, на поляне, и поднёс к тумбочке: Лянь-Лянь прихватила с собой несколько из Данту Ланжэнь. Потом Цзян Чэн пересёк комнату, открыл дверь и вышел на небольшой балкон с высоким каменным парапетом, за которым их никто бы не увидел.       Фонари они запустили быстро. После, всё ещё держа её на руках, мужчина опустился на ковёр и опёрся о стену. Лянь-Лянь не спешила вырываться из кокона фиолетовый мантии, в который он её обернул и смирно сидела на его бёдрах, наблюдая, как фонари поднимаются всё выше и выше, пока окончательно не исчезнут из виду. — Ты хотела женить меня на себе? — Это всё, что ты услышал? — Его смех пощекотал неприкрытую шею. Кожа покрылась мурашками, и Ланжэнь Лянь захотелось укутаться в его одежду чуть больше, и чтобы Цзян Чэн прижал её к себе чуть крепче. — Так вот почему на тебя мама зуб точила… — В том числе. Мадам Юй знала, чем всё закончится уже тогда. — «И не желала своему сыну такой жизни». — И какого победить саму Пурпурную Паучиху? — В такие моменты очень даже приятно. — Оторвав взгляд от неба, она прижалась к его груди своей щекой и вдохнула запах пачули и лотоса. — Что сказал целитель? — Ничего путного. Хорошо, что Лань Сичэнь оказался рядом. — О, вы уже друзья? А мне всего-то и надо было, что захворать. — У Цзян Чэна не было сил на грубости. Он лишь уткнулся носом в её макушку и вдохнул поглубже. — Всё, фонарики запустили, пойдём внутрь. — А как же любование луной? — Её бледное лицо повернулось к нему. Лёгкая усмешка, скользнувшая по губам, словно нежный лепесток цветка вишни, придало ему немного больше жизни. — Или Цзян Чэну больше по нраву сон в лунную ночь? Неужели «юный глупец» поумнел? — А госпожа Ланжэнь просто так любопытствует? — Может и так. Но вот госпожа Цзян… Помнишь, в Пристани Лотоса ты спросил, был ли тот поцелуй первым? *

*глава «У сдержанного человека меньше промахов»)

— Да, ты сказала, что не был. — Это потому что в первый раз я поцеловала своего молодого господина, который пытался очухаться после истязаний Цишань Вэнь. — Набросилась на больного? Под проницательным взглядом луны? Какой стыд… — Я не стала совестливее… — Лянь-Лянь выдохнула эти слова ему в губы, прежде чем они накрыли её и поглотили все мысли.       Накануне перебирая все возможные исходы вечера, она и представить не могла, что праздник для неё закончится таким нежным образом. Больше ей было нечего скрывать от него, Ланжэнь Мэй была уязвима как никогда, но не чувствовала себя беззащитной. В его руках, казалось, ей больше ничего не могло угрожать, и весь мир вне этих объятий на пару мгновений исчез. Ей больше не были интересны ни танец тигра и дракона, ни фонарики, ни пагоды из лунных пряников. Люди, что перетирали им кости, попивая чай с хризантемой, тоже развеялись дымкой благовоний. Этот поцелуй отличался от того отчаянного, которым Цзян Чэн пытался вернуть её к жизни на поляне. Теперь он был аккуратен. Его губы, обветренные на улице, слегка щекотали кожу, мягкий язык скользил по её, поглаживал нёбо, вновь и вновь сплетался с её, пока резкий звук не заставил их вздрогнуть и отпрянуть друг от друга ровно настолько, чтобы повернуть голову.       В небе с оглушающим треском раскрывались бутоны фейерверков. Отсветы ложились на их уставшие бледные лица, окрашивая в разные цвета. Ланжэнь Мэй давно не видела такой красоты. — Отчего ты так хотел, чтобы праздник закончился побыстрее? Я думала, встреча с племянником тебя порадует. — Мы не так давно виделись. Я был с Цзинь Лином в Юньмэне в тот день, когда ты вернулась. — Ты всё равно в тот вечер не выглядел весёлым. — От меня жена сбежала… а сегодня нужно было перетерпеть бесконечный вечер, чтобы вновь оказаться с ней в одной кровати. — Как ты коварен, даже виду не подал. — Я собирался с духом. Я привёз тебе кое-что. Целый день с собой таскал, не решался вручить. — Цзян Чэн хотел помириться в тот день ещё до того, как застал столкновение Ланжэнь Мэй и Чжу Вэньяна. Он терпел целый день и длинный, богатый на события, вечер, чтобы наконец-то остаться наедине. Мужчина достал из рукава серебряную шпильку с фиалками из аметистов и листочками-изумрудами. — Очень красивая… — Лянь-Лянь отвернула голову и слегка наклонила вперёд, чтобы Цзян Чэн мог добавить новую шпильку, которой, по словам Хэ Хуалинг, так недоставало женщине. — Я тоже тебе кое-что привезла. Это из Данту. — Из рукава выглянула аккуратная кисточка из сиреневых нитей, переплетённых с серебром и чёрным жемчугом. — Твоя уже поистрепалась. — Спасибо, Лянь-Лянь. — И тебе, Цзян Чэн.

***

      Вэйшэнг, который чаще отзывался на Шэнг-эр, смотрел на дам высшего света затравленным волчонком. Стоило последнему залпу фейерверков затихнуть, как светские сплетницы, не опасаясь злословить при ребёнке, продолжили сплетничать про Ланжэнь Мэй. Сначала обрадовавшись тому, что его дорогая шизце начала посещать крупные собрания заклинателей и брать его с собой, теперь он был глубоко несчастен. То немногое святое, беспрекословно любимое, втаптывали в грязь. И кто? Девушки, которым никогда не доведётся узнать, насколько щедра, добра и отважна глава Данту Ланжэнь? Знали ли они, что его дорогая шизце взяла в орден ребёнка, который лишь мешался под ногами? Могли ли представить скольких одиноких душ приютила? Вряд ли. Их больше заботил её брак с Цзян Чэном и какие-то правила приличия для женщины в высшем обществе. Вот только Шэнг-эр никак не мог взять в толк, как они могли применять их к заклинательнице, что боролась за их будущее во время Аннигиляции Солнца и возродила орден, о котором все стыдливо успели позабыть. Его попытки прервать пересуды не увенчались успехом. Дамы сначала тупили взгляды, но потом продолжали, только тише. От этой несправедливости наворачивались слёзы, но он их быстро смахивал — нужно было держать лицо ради дорогой шизце.       Одна красивая девушка в золотом молчала и стояла в стороне красивой одинокой башней из золота. Всё внимание Шэнг-эра теперь было приковано к ней. Цзинь Джу ощущала на себе взгляд мальчишки из уже осточертевшего ей за этот вечер ордена, младше её лет на шесть-семь, но не понимала, чем был вызван такой интерес.       Цзинь Джу и при желании не присоединилась бы к бурным обсуждениям женщины, что увела у неё жениха из-под носа. Из головы всё никак не выходил разговор с бабушкой в Башне Кои. — Теперь, когда мы вдалеке от лишних ушей, расскажи, кто она такая, что может вытворять непотребства и дерзить Саньду Шэншоу. — Женщина, которой опасалась его покойная мать Мадам Юй. Первая любовь Цзян Чэна.       Эта часть Цзинь Джу не очень тронула, более того, откровенно разозлила, но по мере рассказа о подвигах Ланжэнь Мэй и том предательстве, что ей пришлось пережить, том клейме на её чести, что оставил Цзян Чэн, девушка невольно оттаяла. Даже решила, что, возможно, Цзян Ваньинь заслуживал те злоключения, что женщина устраивала ему на глазах у всех. «Подумать только, в моём возрасте она сражалась плечом к плечу с мужчинами». Теперь вся эта молва, среди которой раньше можно было различить и её голос, казалась ей детским лепетом. Должно быть, Ланжэнь Мэй думала так же и уже не обращала внимание. — Те, кто судачит о моей дорогой тётушке, могут покинуть Башню Кои прямо сейчас. Оскорбляя мою семью, вы выказываете неуважение к главе ордена Ланьлин Цзинь. Имейте это в виду. Сами небожители стали свидетелями решения между разрозненными кланами, принеся долгожданный мир, не требуя взамен крови. Не гневите Небеса и повеселитесь им во славу.       Госпожа Цзинь чуть не подавилась чаем. Спустя столько времени, она наконец увидела это. Конечно, немного саднило под ложечкой, ведь столь достойные слова были сказаны в защиту Ланжэнь Мэй, которую они с сестрой и Мадам Юй в своё время несправедливо недооценили, но разве Цзян Яньли не поступила бы на месте сына так же? Сколько лет госпожа Цзинь наедине со своими мыслями сокрушалась, что её сестра свела эти два бедовых сердца, свою голубку-невесту и бестолкового в любви сына… Теперь же, когда изящное лицо Цзинь Лина было столь строго, а глаза и сердце сияли золотом рассвета, что вселяет надежду, женщина знала: это всё было не зря.       Любовь никогда не расцветает и не увядает напрасно, в какие одежды её не обличишь. И та явно дорогущая шпилька с зелёными и фиолетовыми камнями, которая появилась на следующий день в волосах госпожи Ланжэнь, только подтверждала её мысли.