the blood on your lies

Минхо осторожно выложил остатки приготовленного им жареного риса с кимчи в один из самых больших пластиковых контейнеров, которые были у них в доме, и немного придавил, чтобы вместилось все. Рядом с этим контейнером остывала жареная свинина, ожидавшая того, чтобы ее упаковали вместе с остальной едой, которую он приготовил за последний час, тоже расставленной на столе. В квартире было тихо; не слышалось ничего, кроме звуков его готовки или, теперь, неприятного стука его ложки по дну сковородки. За все то время, что он провел здесь, никто не вышел из комнат, но и проснулся он слишком рано, когда небо еще только-только осветилось. За последние двадцать четыре часа он проспал, наверное, больше, чем за всю жизнь, и в конечностях его гудела энергия, не дававшая ему больше отдыхать. Так что он выпутался из объятий все еще спавшего Чонина и пришел сюда готовить. Ну, сначала он спустился вниз, проверить, проснулся ли Сынмин, проверить камеры, если нет — и нашел в мастерской включенные мониторы, но никакого Сынмина перед ними. К одному из мониторов был приклеен бумажный стикер с запиской почерком Сынмина, в которой говорилось, что он уехал в больницу, чтобы проверить Джисона. Минхо стоял, уставившись на эту записку, и думал, кого Сынмин пытается надурить, чувствуя раздражение всем своим телом. Одним делом было понять, что иногда Сынмину нужно было спать и потому он не всегда мог следить за всем, что происходит, но совсем другим — что он просто покинул здание посреди ночи. Единственным, что остановило его от того, чтобы совершенно разгневаться, было просто безумное количество включенных сигнализаций. Им повезло, что их не заставила сработать какая-нибудь уличная кошка, проходившая мимо здания. Некоторые он выключил, насчет некоторых подумал, а потом поднялся вверх, благодарный четырем лестничным пролетам за то, что он смог сжечь хоть часть энергии внутри себя. После он принялся методично готовить все, что было у них в холодильнике и шкафчиках. Одно блюдо, потом другое; он готовил так, чтобы еду было легко перевозить, и то, что можно было съесть холодным, когда они приедут в больницу. На кухне было прохладно, когда он поднялся туда — подогрев пола был выключен. Теперь там стало теплее, воздух наполнился ароматами кимчи и масла. Он отставил сковородку в раковину, пытаясь не думать о том, сколько посуды ему придется помыть. Это было для него единственным недостатком готовки, хотя и это иногда ему нравилось: как просто было отвлечься этим делом, при этом не теряясь в своей голове. Он помыл руки, достал из холодильника контейнер с клубникой. Клубника принадлежала Хёнджину, он купил ее себе, но Минхо и планировал приготовить ее специально для него, так что ему не было стыдно, когда он помыл ее и начал отрезать листочки. Он почти закончил с этим, когда от двери раздался писк клавиатуры. Он обернулся через плечо, положил нож на разделочную доску, уже зная, кто это. Будь это кто-то другой, он не стал бы откладывать нож, оставил бы его в руке просто ради забавной позы, но в дверь вошел Чонин, взъерошенный ото сна, но уже не сонный. Он не был босиком. Когда он снял с ног кроссовки, на нем были даже носки. Они недолго посмотрели друг на друга. Тишину нарушил Минхо. — Привет, — тихо сказал он. Лицо Чонина едва заметно смягчилось, словно он боялся- чего? Что Минхо скажет ему уйти? — Привет, — ответил он. Он подошел ближе к столу, положил на поверхность кончики пальцев. Повисла еще одна пауза. — Ты ушел, — проговорил Чонин. Минхо кивнул, коротко и рвано. — Мне нужно было двигаться, — все еще так мягко сказал он. Чонин кивнул. Он не двинулся с того места, где неловко стоял у стола. Доводилось ли Минхо когда-нибудь видеть его таким неловким рядом с собой? Наверное, нет. Даже в самые ранние дни их знакомства, когда Минхо был с ним ужасным, а Чонин — юным и неуверенным, он никогда не был с Минхо неловким. Тогда Минхо думал, что Чонин был слишком глупым. Но теперь он все понимал. — Как много еды, — сказал Чонин, оторвав взгляд от Минхо и переведя его на контейнеры на столе. — Это для Хёнджина, — ответил Минхо. — И для остальных. Кто захочет. Чонин снова кивнул и спросил: — Ты поел? — Минхо не ответил на это. — Тебе тоже нужно поесть, — сказал Чонин. Этот его тон иногда казался Минхо таким поразительным; то, как Чонин заботился о том, чтобы Минхо было хорошо, все еще казалось ему таким бесполезным. — Пожалуйста, — добавил он, когда Минхо не двинулся, чтобы сделать это. — Пойдем- я поем с тобой? Это принять было легче — в том смысле, что вообще возможно было принять. Вместе они положили себе еды, которую приготовил Минхо, пока она все еще была теплой, словно в буфете. Минхо взял себе свинины и белого риса из рисоварки. Чонин положил себе понемногу всего, что было, — настолько немного, что его тарелка едва ли была заполнена. Минхо не стал ничего говорить об этом. Он просто сел рядом с Чонином, на ту же сторону стола, заняв место Сынмина. Снова стало тихо. Чонин начал есть, но Минхо чувствовал, что не может взять в руку ложку. Он видел, как Чонин бросил на него пару взглядов, но не сказал ни слова, хотя Минхо знал, что в другое время он уговорил бы его поесть. Казалось, это был тот редкий случай, когда Чонин собирался заниматься своими делами. Когда-то раньше Минхо сказал бы, что предпочитает, чтобы так все и было. Теперь он чувствовал себя так, будто в его легких была вода из ванны. — Я не злюсь на тебя, знаешь, — мягко сказал ему Минхо, не отводя глаз от своего риса. Он ненавидел то, как его голос звучал в тишине — резко и слишком громко, хоть он и пытался сдерживать этот звук. — Тебе не нужно так бояться. Краем глаза он увидел, как Чонин положил свои палочки; тонкий металл звякнул о край керамической тарелки. — Я все думаю о том, что ты сказал вчера, — тихо, словно это было какое-то постыдное признание, сказал Чонин. О том, что он сказал. Чем больше проходило времени, тем больше Минхо думал, что, может быть, ему не стоило этого говорить. Были и другие способы заставить Чонина послушать его, понять его, как Минхо это было так отчаянно нужно. Но в тот момент жгучая искренность была единственным, что удалось придумать рассеянному мозгу Минхо. Мысль о том, что Чонин может быть таким же безрассудным на другом задании- от нее Минхо казалось, что вокруг него сжимаются стены. Но теперь Чонин смотрел на него так, будто увидел что-то новое, что-то, что пугало его. Минхо никогда раньше его не пугал. — Тебе не нужно волноваться об этом, малыш, — сказал Минхо. Во рту у него было так сухо. Он осторожно, тихо отодвинул свои приборы. Поесть что-то сейчас было невозможно. — Нужно, — заспорил Чонин, поворачиваясь к нему так, что его острое колено уперлось Минхо в бедро. — Нужно, потому что это все еще есть. — В его голосе слышалось напряжение, и Минхо прикрыл глаза, чтобы выдержать его. Он слышал, как Чонин тяжело сглотнул. — Ты- я раньше не понимал, почему ты так расстроился. Когда осознал, что я люблю тебя. О. О нет. Минхо очень не хотелось идти по этому пути, говорить об этом. Его руки, обмякшие на столе, сжались в кулаки, и он склонил голову вперед, словно мог спрятаться за собственными плечами. — Я думал- может быть, ты просто боишься сделать мне больно? — дрожаще и робко продолжил Чонин. — Может быть, ты думаешь, что не заслуживаешь этого. — Я не хочу говорить об этом, малыш, — прошептал Минхо. Его голос был пустой оболочкой того, каким был обычно, тихий, прозрачный и дрожащий. — Нам нужно. — Чонин обеими руками схватил его за предплечье, тонкими пальцами цепляясь за тонкий материал футболки на Минхо. Прикосновение было успокаивающим, хоть и таким отчаянным. — Я хотел позволить тебе поговорить об этом, когда ты будешь готов, когда бы это ни было- обо всем, что ты прятал внутри себя, — сказал Чонин, и дыхание в легких Минхо замерзло, словно его бросили на спину в схватке. Вся его грудь сжалась, не в силах сделать вдох. Может быть, Чонин почувствовал это, почувствовал, как напряглось все тело Минхо, почувствовал его страх, потому что он так нежно сказал: — Мне не нужно все, хён, не сейчас. Но. Это. Нам нужно поговорить об этом. Потому что я не могу перестать об этом думать. Минхо заставил свое тело двигаться, деревянно повернулся так, чтобы он и Чонин стали отражениями друг друга, сталкиваясь коленями под столом. Он заставил себя посмотреть в лицо Чонину, на всю его искренность. — Что тебе нужно услышать, — спросил Минхо; голос его был так же напряжен, как и его движения. — Ты любишь меня, — произнес Чонин и очень быстро скользнул рукой по предплечью Минхо, чтобы взять его за руку, из-за того, что сделало лицо Минхо. — Нет, я- я не прошу тебя сказать это, — быстро проговорил он, и Минхо попытался вспомнить, как дышать. — Я просто- это так. Ты любишь меня. И я тоже люблю тебя. Я думал- когда я представлял нас вместе, это всегда казалось мне чем-то солнечным, радостным. Но для тебя это не так, да? — Да. — Голос Минхо был очень хриплым. — Не так. — Как это, — шепотом спросил Чонин, нервно смачивая нижнюю губу языком. — Для тебя. Скребущее изнутри отчаяние. Вечная песчаная буря, песчинки, впивающиеся в кожу Минхо бесконечными волнами. Обжигающая, неутолимая жажда — и ему хотелось вскрыть грудную клетку Чонина и пить, пить, пить. Каждое мгновение, что он проводил, не видя Чонина, было полно тревожной агонии, но каждое мгновение, что он держал его в своих руках, наполняло его таким счастьем, что причиняло ему боль. Словно его тело не привыкло к радости, настолько, что даже маленькая толика его ощущалась слишком сильно, обнажала его душу. — Это больно, Чонин, — произнес Минхо, глухо и пусто. — Это слишком. Это всегда казалось- просто слишком. Чонин кивнул, и Минхо видел, как двинулся его кадык, когда он тяжело сглотнул, видел слезы, собравшиеся на его ресницах. — Да, — тихо, влажно отозвался он. — Я всегда был счастлив с тобой. Но это- ты прав. — Его лицо слегка сморщилось, голос сломался, и он уронил взгляд, опустив его на их с Минхо руки. — Это слишком. И здесь не было ничего такого, чего Минхо не ожидал бы, чего не боялся, но видеть, как все это разворачивается, было ужасно. Чонину, который всю свою жизнь провел в комфорте, было бы сложно выносить эту боль. И еще хуже ему было бы от того, что он никогда не испытывал особой боли раньше. Конечно, он старался ее избежать. — Ты- — Его слова едва было слышно, Минхо приходилось выдавливать их из своего пересохшего горла. Ему казалось, будто его рот был полон пепла. — Ты все заканчиваешь? Взгляд Чонина вскинулся к нему; на его лице была написана тревога. — Нет! — вскричал он, и они оба поморщились от того, как громко его голос прозвучал в тишине комнаты. — Нет, — повторил он, тише, сжимая руками ладонь и предплечье Минхо. — Никогда, никогда. — Его нижняя губа дрожала, а взгляд бегал по лицу Минхо; выражение его лица смягчалось, словно бумага под дождем, пока он смотрел, как глаза Минхо заполняются слезами. Все перед ним плыло, фигура Чонина становилась нечеткой. — О, хён, никогда, — яростно и нежно прошептал Чонин. — Я хочу быть с тобой до конца жизни. Лицо Минхо сморщилось, и слезы в тот же миг теплыми дорожками потекли по его щекам. Его грудь вздрогнула во всхлипе, когда он попытался сделать вдох, и он сдержал его изо всех сил. Он так много плакал в последнее время и очень это ненавидел. — Но это так больно, хён, — продолжил Чонин, и дрожь в его голосе выдавала, что он тоже плакал. Минхо не видел его сквозь собственные слезы. Слышать звук его голоса и без того было плохо. Боль густо звучала в каждом его слове. — Я- я не знал, что будет больно. Даже когда не должно быть? Почему мне больно? Минхо слепо потянулся вперед, хватаясь за его руки, и склонился вперед, пока их лбы не соприкоснулись. Он зажмурил глаза, почувствовал рваные всхлипы Чонина на своих влажных щеках. Их руки дрожали, пока они отчаянно держались друг за друга, каждый не в силах взять себя под контроль. Чонин рос в любви, теплой и мягкой, словно облака на закате. Ему всегда было легко, и это сделал Чан. Он был твердо намерен делать это, думал Минхо. Он воспитал Чонина так, что ему никогда не приходилось слишком много думать об этом, теряться в сложностях; любовь всегда была рядом с ним, у него всегда была защита, безопасность. Но Минхо знал, что любовь не была похожа на розовые небеса. Чонин всю свою жизнь провел в теплых, неглубоких водах и впервые зашел так далеко, что потерял ощущение дна. И Минхо, так ужасно, просто сидел и смотрел, как это происходит. Как наступало осознание, как Чонина накрывал страх. Знал, что Чонин мог либо вытащить себя на поверхность- либо позволить себе утонуть. Такие были варианты. И Чонин решил остаться. Решил утонуть, как это сделал Минхо. — Я не хотел, чтобы ты чувствовал себя так, — наконец сказал Минхо, когда почувствовал, что сможет сделать это, не сбиваясь на каждом слове. Он открыл глаза — по его щекам полились новые слезы — и увидел, что чониновы глаза все еще были закрыты. Его темные ресницы лежали на его щеках, склеенные соленой влагой. — Я не хотел, чтобы ты- знал это. Было бы чудесно, если бы Чонин мог всегда думать, что любовь такая, как в его дорамах. Что любовь — это цветущая вишня и легкий весенний ветерок. Это, должно быть, была бы легкомысленная любовь, но в этом не было ничего плохого. Минхо мог бы быть доволен и этим, если Чонин был бы счастлив. Доволен любовью Чонина, пусть даже и мягкой — это было бы больше, чем все, о чем он мог когда-либо просить. Чонин потряс головой — скорее покачал ей из стороны в сторону, не отрывая их лбов друг от друга. — Я не был готов, — прохрипел он. Его глаза все еще были закрыты. — Я не знал. Нет, Чонин никак не мог знать, каково это, так много себя оставить в другом человеке. Ничего не могло бы подготовить его к этому чувству. Теперь он поднял веки, и его милые карие глаза были красными, блестели от слез. Его нос порозовел, губы опухли. — Прости меня, — несчастно произнес он. Минхо немного отстранился, чтобы лучше увидеть его. — Малыш, — прошептал он. — За что ты просишь прощения. — Я не знал, чего прошу от тебя, — выставляя вперед нижнюю губу, сказал Чонин. — Я не знал, что это сделает с тобой. — Я знал, — сказал Минхо так твердо, что это заставило взгляд Чонина сфокусироваться на нем. Минхо повторил: — Я знал. — Он отнял одну из рук, чтобы костяшками провести по персиковой мягкости чониновой щеки, стирая дорожки слез. — Я все равно позволил этому произойти. Это был мой выбор. — Я никогда не хотел сделать тебе больно, — так дрожаще и мягко проговорил Чонин, и Минхо почувствовал, как что-то в нем ломается. Он знал это, знал, что в Чонине не было ни капли жестокости. Его малыш никогда не хотел бы этого для него. — Я просто хочу сделать тебя счастливым, всегда. Ты заслуживаешь этого. Это- Минхо не заслуживал, но сейчас было не время спорить об этом. — Ты делаешь меня счастливым, Чонин, — сказал Минхо, и это не было ложью. Чонину не нужно было волноваться о страданиях Минхо. Потому что Минхо не был таким, как он. Боль теперь уже была частью него. — Эта боль- это не что-то, чего я не могу вынести. — Он понизил голос, нежно положив большой палец на подбородок Чонина и костяшками подхватив его под ним, склоняя его лицо ближе к себе. — Особенно, если взамен у меня есть ты. Чонин долгое мгновение безмолвно смотрел на него; его губы были надуты, а в глазах стояла печаль. — У тебя внутри рана, — наконец прошептал он, — я вижу это, я чувствую. Минхо совершенно не знал, что делать с тем, что Чонин мог почувствовать, увидеть в нем так много всего, что он держал скрытым глубоко в себе. Наверное, невозможно было скрыть это от него. Просто нельзя. Но ему все равно это не нравилось. Не нравилось, что Чонин знал его так хорошо, настолько, что мог лечь в руках Минхо и, отстранившись, почувствовать на своей груди невидимую кровь. — Тебе не нужно беспокоиться обо мне, малыш, — вместо ответа сказал Минхо. Он не мог объяснить Чонину, что заслуживал боли, что она была его наказанием. Что он должен был страдать, всегда. То, что Чонин оказался подарен ему, шло против воли вселенной, насколько это видел Минхо. То, что его любовь к Чонину шла рука об руку с болью, полностью совпадало с тем, как Минхо было суждено прожить свою жизнь. — Моя- не тебе пытаться меня исцелить. Это мой долг. — Хён. — Одно только это слово сорвалось с губ Чонина, полное скорби, словно голубка. — Это часть меня, — с трудом объяснил Минхо. Его рука упала с подбородка Чонина, и чониново лицо тут же склонилось вниз, взгляд опустился. — Так должно быть. Чонин прикусил губу, не отводя глаз от темной пустоты между ними. Он ничего не сказал. Минхо подался вперед, наклоняя собственное лицо, чтобы снова поймать взгляд Чонина. Он кончиком пальца провел по тыльным сторонам чониновых рук, по натянутой на костях коже. — Это никак не связано с тобой, хорошо? — пообещал ему Минхо, и слова его были слишком искренними. — Никак не связано с нами. Ты — лучшее, что случилось со мной за всю жизнь. За всю жизнь, Чонин. — Он видел, как Чонин в смущении поерзал назад, как покраснели его щеки. — Так что береги себя, м-м? Теперь ты знаешь. Теперь ты понимаешь. — Хён, — снова сказал Чонин, и на этот раз в его голосе не было такой горечи. Их колени соприкоснулись, когда он беспокойно заерзал. — Я понимаю. Правда. — Он схватился за руки Минхо, сжимая их так, что на мгновение это стало больно. — Я обещаю больше не рисковать. Но, хён, мне нужно, чтобы ты пообещал мне то же самое. Из всех вещей это немного застало Минхо врасплох. Он не был безрассудным человеком, не искал рисков. Но он ходил на задания, и это по самой своей сути было опасно. Как и его роль их охранника в обычное время. Он не знал, что может и чего не может обещать. Когда Минхо продолжил молчать, Чонин потянул одну из его рук вверх, поднес ее к своим губам и нежно поцеловал костяшки. — Я чувствую то же, что чувствуешь ты, — прошептал он в кожу Минхо, и его рука спазмом сжалась в его хватке. Осознать это было- почти невозможно. Что Чонин был так же потерян в Минхо, как Минхо — в нем. Настолько, что душа Чонина разбилась бы на части, если бы с ним что-то случилось. Это казалось неправильным, почти извращенным. Минхо не заслуживал такой преданности к себе. И все же — если Чонин тонул в нем, то, должно быть, это было реальностью. — Пообещай мне, хён, — попросил Чонин. Почти взмолился. Его губы, липкие от слез, касались покрытых шрамами костяшек Минхо. — Пожалуйста. Единое целое. Пара. В будущем Минхо никогда больше не будет одинок. Слишком много его было в Чонине, и слишком много Чонина — в нем. — Я обещаю. —— Утро было серым и холодным; сквозь промежуток между шторами едва ли пробивался свет. Было рано. Слишком рано. Сон не вернулся бы к нему. Феликс не стал даже пытаться вернуть его, когда открыл глаза. Он полностью одетый сидел на краю кровати, когда в дверь тихо, осторожно постучали. Он витал в облаках — Чан только что вышел из душа и теперь брился у раковины, обернув вокруг бедер пушистое темно-синее полотенце. Пар клубился из открытой двери уборной. Чан, с покрытым пеной лицом, посмотрел на Феликса, который встал, чувствуя себя потрескавшимся, как старая резинка, которую оставили ломаться на солнце. — Я открою, — сказал Феликс, криво улыбнувшись ему. — Ты голый. — Ничего такого, чего бы все уже не видели, — ответил Чан; веселье в его голосе было пустым. Он все еще выглядел таким уставшим. Не все. Феликс открыл дверь спальни и увидел за ней свою сестру в помятой пижаме. Розовой с белыми полосками. Он не смог сдержать улыбки, настоящей, искренней улыбки при виде нее. — Привет, нуна, — сказал он. Она была немного бледной, но выглядела- хорошо. Лучше, чем Феликс, который, поймав себя в зеркале сегодня утром, показался себе призраком. — Доброе утро, — сказала она; ее глаза были припухшими от остатков сна, но достаточно проницательными, когда она окинула взглядом его лицо. Этот ранний утренний осмотр напомнил Феликсу о Хёнджине, и от этого его сердце заныло. Хёнджин был на другом конце города, и, как надеялся Феликс, все еще спал на хлипкой кушетке. Отдыхал. Не обращая внимания на те ужасные мысли и страхи, которые преследовали его в часы бодрствования. Джису рассматривала его. — Ты в порядке? — спросила она. — Ты поспал? — Да, немного, — сказал Феликс, позволяя себе быть искренним. — А ты? — На самом деле, да, — ответила она; в ее голосе слышалось искреннее удивление, словно она не ожидала подобного. — Лучше, чем за последнее время. Я хотела узнать, можно ли мне воспользоваться душем? Это было хорошо — что она отдохнула. Что она чувствовала себя здесь достаточно в безопасности, чтобы сделать это. — Конечно, можно, тебе нужна одежда, чтобы переодеться? — спросил он. — Или ты просто будешь носить пижамы целый день? — Гавнюк, — сказала она, поджимая губы. — Мне нужно только полотенце- Ее взгляд переместился с лица Феликса за его плечо, и Феликс обернулся, чтобы увидеть Чана, выглядывавшего из двери их уборной и вытиравшего лицо маленьким полотенцем. Он все еще не был одет. — Доброе утро, — сказал он, не улыбаясь, но и не не улыбаясь. — О, — прошептала Джису. — Ну. Феликс схватил ее за запястье и вытащил ее в коридор, захлопывая за собой дверь спальни. Она позволила ему протащить себя по коридору, и, когда они остановились у главной ванной и Феликс распахнул ее дверь, она посмотрела на него, слегка приподняв бровь. — Чего, — сказал Феликс, хотя и так хорошо все знал. — Ничего, — ответила она, высвобождая запястье из его хватки. — Просто я поняла, что нет смысла уговаривать тебя поехать со мной в Пусан. Лицо Феликса покраснело. Ему казалось, что его щеки были обжигающе-горячими. — Нуна. Она понизила голос, и вся игривость пропала с ее лица, когда она спросила: — Он хорошо с тобой обращается? На самом деле? — Да, — напряженно ответил Феликс. Он указал на шкафчик над туалетом и сказал: — Полотенца здесь. Когда ты выйдешь, я, наверное, уже уеду. Она склонилась к нему поближе, словно они обсуждали какой-то секрет, и сказала: — Ты едешь в больницу? — Феликс кивнул, и она, так же твердо, повторила за ним. — Хорошо, береги себя? Я- буду здесь, видимо. Он обнял ее, поддавшись желанию. Она высвободила руку, зажатую между их телами, чтобы обнять его в ответ. — В гостиной есть телевизор, и ты можешь брать любую еду, какую захочешь, — сказал он, отпуская ее. — Но, может быть, оставайся дома? Никуда не ходи. — Я и не собиралась, не волнуйся, — сказала она, похлопав его по плечу. Она улыбнулась ему, слабо, немного грустно, и закрылась в ванной. Феликс сдержал вздох, оборачиваясь через плечо на закрытую дверь их с Чаном общей спальни. Чувствовать веселье казалось- чем-то странным, почти плохим. Странно было то, как даже после того, как произошло, все еще происходило нечто столь ужасное, в жизни все еще оставались мгновения нормальности. Он так устал и вымотался, что ничего не должно было его забавлять. Но выражение лица его сестры было так похоже на то, как, должно быть, выглядело его собственное лицо, когда он впервые увидел Чана без футболки. Какой же странной была жизнь, какими же странными были люди. Он не стал возвращаться в спальню. Он пошел дальше по коридору, мимо комнаты Хёнджина, дверь в которую была открыта, а за ней виднелась темнота. Он не стал заглядывать внутрь, но и не закрыл дверь. Не хотелось касаться даже этой части пространства Хёнджина, когда его не было здесь. Ранее утром, медленно умываясь и одеваясь, Феликс чувствовал слабый аромат еды. Сейчас, в коридоре, он стоял густо, заставлял слюну собираться во рту. Он прошел в главную часть квартиры и не был удивлен, когда обнаружил у раковины Минхо, занимавшегося мытьем посуды. Чонин стоял у кухонного острова, упаковывая пластиковые контейнеры, до краев полные еды, в пакеты. — О, доброе утро, хён, — увидев Феликса, сказал он. Он улыбнулся, но его улыбка была далека от обычной, сияющей. Под глазами у него не было таких темных кругов, какие были у Чана, но он- плакал, и совсем недавно. Его глаза были опухшими, покрасневшими. Феликс не стал спрашивать. — Доброе утро. Вы время зря не теряли. — Он встал у противоположного края острова, уперевшись руками в прохладную поверхность тумбы. — Минхо-хён все это приготовил, — ответил Чонин, продолжая складывать контейнеры. — Это для- Хёнджин-хёна. И для тебя. И для меня. Для всех в больнице. Феликс почувствовал, как у него от этого немного подкашиваются колени. Больничная еда была отвратительной на вкус, и заставить Хёнджина поесть ее было бы невозможно. Может быть, теперь у них был шанс. Минхо выключил воду, и осторожно поставил последнюю сковородку сушиться. Он встал рядом с Чонином, вытирая руки о свою футболку. Его глаза тоже были опухшими и розовыми. Как и острый кончик его носа. Они поссорились, Феликс знал. Но все выглядело так, будто теперь они помирились. — Ты поедешь в больницу, малыш? — спросил Минхо, и Чонин кивнул; его брови нахмурились, когда он в явном недоумении поднял взгляд на Минхо. — Ким Сынмин уехал туда посреди ночи, — объяснил Минхо. Сынмин поехал в больницу? пораженно подумал Феликс, а потом, о, Чанбин. Он видел, как Минхо и Чонин обменялись взглядами — Минхо выглядел особенно язвительно: его взгляд был взглядом человека раздраженного, но не слишком удивленного. Никто из них не был удивлен. О, снова подумал Феликс. — Сестру Феликса нельзя оставлять одну. — Э-эм, — произнес Феликс, и Минхо перевел на него свой острый, пронзительный взгляд. — Я могу остаться. — Нет, мне все равно нужно работать, — серьезно и спокойно, не отводя глаз, сказал Минхо. — Я останусь, послежу за камерами, за ней. Чонин коснулся его локтя и склонился к нему. — Ты уверен? — спросил он, когда Минхо посмотрел на него в ответ, смягчаясь. — Я не против остаться с тобой, чтобы ты не был с ней наедине. — Не волнуйся, малыш — думаю, если мне придется столкнуться лицом к лицу с сестрой Феликса, я наверняка выживу. — Минхо сказал это тихо, словно это было тайной; его лицо было пусто, а глаза блестели. Губы Чонина изогнулись в улыбке, и он слабо толкнул Минхо в плечо, заставляя его пошатнуться. — Хён, — пробормотал он, когда Минхо выпрямился и придвинулся ближе к нему. — Сходи к Джисону, — мягко сказал он, склоняясь вперед, чтобы коснуться кончиком носа щеки Чонина. — Я знаю, ты хочешь увидеть его и Хёнджина. Чонин положил ладони на грудь Минхо, закрыв глаза. — Если ты уверен. — М-м, — протянул Минхо, прикрывая веки, словно купающийся в солнечном свете кот. Чонин повернул лицо так, чтобы их губы встретились, а Минхо прижался к нему ближе, скользя руками по его талии. Феликс отвел взгляд, решив занять себя завязыванием пакетов с контейнерами. Нежность между Минхо и Чонином была такой сильной, что смотреть на нее казалось почти вуайеризмом, хотя они просто целовались. От этого Феликсу становилось неловко, а его щеки загорались румянцем, но в то же время он не мог сдержать улыбки. Он был рад, что они помирились. Он был рад, что они были вместе, что они были друг у друга. Это вызывало смешанные чувства в свете того, что происходило с Хёнджином и Джисоном. Но Феликс все равно радовался за них. В коридоре раздались шаги, а потом голос Чана сказал: — Так, — прежде чем он вошел в комнату. Феликс поднял голову в тот самый момент, когда Чан вышел из коридора и появился перед ними, хлопнув в ладоши. — Можем выезжать когда- Он резко остановился, и в словах, и в движениях, когда увидел Минхо и Чонина, плавно отстранившихся друг от друга. Они не выглядели виновато, но уши Минхо покраснели. Чонин просто в ожидании уставился на Чана. Чан откашлялся. — Мы, э-э, можем выезжать, если все готовы. — Да, думаю, мы можем идти, — ответил Феликс, поднимая с тумбы пару пакетов. Когда они касались его ног, он чувствовал тепло еды через несколько слоев пластика. Чан, ожидаемо, забрал пакеты из его рук. Позади них Чонин тихо говорил Минхо: — Не перетруждайся, пока нас нет, пожалуйста. Я вернусь на ужин. Дорога в больницу прошла в тишине, по какому-то странному, негласному, но взаимному согласию. Чан слушал радио, пока не началась реклама, а потом — новости, где говорили о нападении на местное казино, и тогда Чан выключил радио. Когда они наконец добрались до больничной палаты Джисона, Феликс придержал двери, чтобы Чан внес пакеты внутрь, а Чонин прошел за ним с напитками, которые они купили по пути. Путь по коридорам больницы был долгим, сложным; в это время дня в больнице было куда больше людей, уходивших и приходивших на приемы и процедуры или посещавших пациентов. Феликс не предпочел бы этому месту сейчас никакое другое, но вокруг всех этих людей, незнакомцев, ему было глубоко тревожно. Он понятия не имел, что сейчас было с его отцом, не знал, грозила ли ему еще опасность. В каком-то роде для него стало облегчением наконец оказаться в палате. В комнате Хёнджин все еще сидел у кровати Джисона, спиной к двери. Он, казалось, не двинулся с места с того момента, как Феликс ушел прошлой ночью, но, конечно, он должен был, хотя бы для того, чтобы сходить в уборную. В углу комнаты был включен телевизор, и на нем играл какой-то фильм, жутко унылый и настолько старый, что все еще был черно-белым, но, как понял Феликс, в нем наверняка не было никакой жестокости. Сынмин сидел на диване и смотрел его, бросив на них всего один взгляд, когда они вошли. Он выглядел- усталым, его голова опиралась на стену. Чанбин сидел у кровати напротив Хёнджина, и он поднялся на ноги. — Вы приехали, — с таким очевидным облегчением сказал он. Если Сынмин показался Феликсу уставшим, то он никак не мог сравниться с Чанбином, которому не удалось выспаться в последние тридцать шесть часов или около того, и по нему это было видно. — Дома все хорошо? — Да, — твердо ответил Чан, ставя пакеты с едой на стол у окна. — Все в порядке. — Сынмину, куда более недоуменно, он сказал: — Ты здесь. Сынмин слабо пожал плечами. — Ага, — сказал он. — Приехал ночью. Чан оглядел комнату, но Чонин уже занялся пакетами, и Феликс просто легко улыбнулся Чану, словно говоря, ну, что? То, как все в комнате согласованными усилиями делали вид, что это совершенно нормально, было поразительно. Мгновение спустя, Чан решил не задаваться вопросами, хотя явно ничего не понимал, и просто сказал: — Держи, — и бросил Чанбину ключи от машины; тот не сумел поймать их, и они со звоном упали на пол. Чан дождался, пока Чанбин не поднял их, и продолжил: — Едь домой, Чанбин, поспи еще немного, хорошо? Приедешь на машине обратно вечером, а мы останемся здесь. Сынмин, отвезешь его, хорошо? Сынмин уже сползал с дивана и поднимался на ноги. Он протянул руку за ключами и, когда Чанбин стал колебаться, сказал: — Хён, если ты сейчас сядешь за руль, то мы оба окажемся намотанными на фонарный столб. Дай мне ключи. Чанбин вздохнул и отдал ключи. Чонин принялся разбирать пакеты, а Феликс стал помогать ему, и, когда воздух наполнился ароматом еды, Чанбин посмотрел на нее, а потом перевел умоляющий взгляд на Сынмина. Феликс осознал, что они, наверное, тоже не ели с прошлой ночи; по пути сюда он видел автоматы с едой, но не был уверен, в каком состоянии находилась столовая. Сынмин вздохнул и сказал: — Купим еду по пути домой. Пошли, хён. Сынмин направился к двери. Чанбин подошел к Хёнджину и положил руку ему на плечо. Хёнджин вздрогнул. Феликс понял: он, должно быть, даже не осознал, что в комнату кто-то вошел. Когда он поднял голову, то было видно, что он тоже измотан; он посмотрел на Феликса, потом на Чана, потом — на Чанбина. — Хён? — еле слышно проговорил он. Чанбин заправил выбившуюся прядку волос ему за ухо. — Я поеду домой, Хёнджин, — сказал он. — Но Чан-хён, и Феликс, и Чонин останутся с тобой до вечера. Попробуешь поесть еще? Пахнет вкусно. — Минхо-хён приготовил, — помог Чонин, снимая крышку с контейнера, наполненного спамом, обжаренным в яйце. По дороге сюда он был подавлен, но сейчас явно пытался взять в себя в руки и напустить оживленный вид. — Минхо-хён приготовил, — повторил Чанбин. — Будет вкусно. Пообещай, что немного поешь, м? Тебе правда нужно есть, Хёнджин. Хёнджин просто смотрел на него. В нем было что-то такое пустое, отчего казалось, будто всего Хёнджина забрали отсюда, оставив только его оболочку. Он, казалось, вовсе не следил за разговором. Чанбин выглядел так, будто хотел заплакать. — Хён, — сказал Феликс, подходя к нему так, чтобы он его увидел. — Я накормлю его, не волнуйся об этом. Он поест. — Вчера его стошнило, — обеспокоенно сказал Чанбин. Вот так, осознал Феликс, наверное, выглядела на нем настоящая усталость. Его желание заботиться обо всех вокруг и его самого довело до края. — Когда он попробовал поесть. Ему нужно- Сынмин оказался рядом с ним, мягко коснулся его локтя. — Хён, — сказал он. — Феликс сказал, что поможет Хёнджину поесть. Пойдем со мной. Тебе нужно поспать. Чанбин посмотрел на него, а потом кивнул. — Хорошо, — сказал он. Он протянул свою руку, и Сынмин взялся за нее, легко сжимая. Потом Чанбин позволил вывести себя из комнаты, бросив лишь один короткий взгляд на Хёнджина, смотревшего ему вслед, но не говорившего ни слова. Когда дверь закрылась, Хёнджин повернул голову и осмотрел всех их. Чан подошел к кровати, и Хёнджин проследил за ним взглядом, но тот просто стоял и смотрел на Джисона. Феликс подумал об этом вчера, когда впервые увидел Джисона после того, как его вывезли из операционной — он выглядел маленьким. Он, казалось, тонул в больничной кровати, его тело растворялось в ее белизне. Все приборы вокруг него пищали на разные лады, окружали его, нависали над ним. Его руки, лежавшие на одеяле — в одну из них была подключена игла капельницы — были бледными. Феликс, которому от этого вида стало куда более не по себе, чем он ожидал, подумал — были ли его руки холодными. Мгновение тишины спустя, Чан сказал: — Я пойду поговорю с медсестрой, узнаю, как идут дела. — Хорошо, хён, — тихо ответил Феликс. Может быть, стоило попросить его остаться в комнате с ними, но от взгляда, которым Хёнджин смотрел на него, казалось, будто он верил: Чан сделает лучше, Чан исправит все, как делал всегда. Феликс видел и напряжение в чановых плечах. Видел, как шокировано сжимались его челюсти, когда он смотрел на Джисона, медленно дышавшего на постели. Чан не мог этого исправить. Пусть он делает, что может, подумал Феликс. Пусть контролирует то, что в его силах. Хёнджин смотрел Чану вслед. Чонин закончил доставать и открывать все контейнеры, которые у них были, и сказал: — Хёнджин-хён, чего хочешь поесть? Есть фрукты, я попросил Минхо-хёна нарезать побольше. Хёнджин вздохнул, громко, заметно. — Я не хочу есть, — уже тверже сказал он. — М-м-м, — произнес Феликс. Он обошел кровать и встал туда, где стоял Чанбин, а потом очень нежно пропустил пальцы сквозь хёнджиновы волосы. Тот позволил ему, сидя полностью неподвижно. Хотя они помыли его руки и лицо, и, по-видимому, в какой-то момент Чанбину или Сынмину удалось уговорить его переодеться в вещи, которые они принесли для него, в волосах у него остался пепел, грязью оставшийся на пальцах Феликса. Он склонился вперед и поцеловал Хёнджина в лоб. — Ты поешь, — сказал он Впервые за двадцать четыре часа Феликс увидел, как на лице Хёнджина появилось что-то похожее на него. Его брови почти недовольно нахмурились. — Я ничего не хочу. — Это неважно, — сказал ему Феликс очень мягко, без всякой колкости, так, чтобы это было простым фактом — ему было неважно, что Хёнджин не хотел ничего есть. Он обнял одну из его щек рукой. — Ты поешь. Пойдем со мной к столу, выберешь что-нибудь. На мгновение Феликсу показалось, что Хёнджин продолжит с ним спорить. Он и выглядел, будто хотел разозлиться, возможно, даже наброситься на него с кулаками, но пару секунд спустя этот взгляд померк, и он наконец, наконец-то прильнул к прикосновению на своей щеке. — Хорошо, — почти выдохнул он. — Хорошо. Феликс помог ему подняться: он нетвердо стоял на ногах. Он тоже пострадал той ночью, а теперь провел слишком много времени без еды и, возможно, воды. Чонин стоял рядом со столом с едой, совершенно несчастный, и смотрел на них. В одной руке он держал пластиковую тарелку, а другую протянул, чтобы взять Хёнджина под локоть — желая то ли поддержать эмоционально, то ли помочь устоять. — Тут есть фрукты, — повторил он. — Клубника. — Тут много всего, — сказал Феликс, наконец оглядев всю еду. — Сколько он все это готовил? Он видел, как много было контейнеров, но даже не осознавал, сколько в них окажется еды. Были и спам в яйце, и жареный рис с кимчи, и свинина в легком соусе. Термос какого-то светлого легкого супа. Простой рис, темный, черно-коричневый чаджанмен. Клубника и нарезанная дольками груша, небольшой контейнер с заморожженными кубиками манго, уже немного подтаявшими. Здесь, осознал он, не было ничего острого. Он узнал много еды, которую Хёнджин ел часто, и предположил, что именно это ему нравилось больше всего. И от этого осознания — что Минхо так позаботился о этой еде — ему захотелось свернуться в комочек в уголке. — Я не знаю, — ответил Чонин, тоже оглядывая еду. — Кажется, он не мог уснуть. И вместо этого сделал все это. — Конечно, — сказал Феликс. Чонин теперь выглядел более чем несчастно: он, казалось, тоже готов был расплакаться. — Садись на диван, поедим там, а мы с Чонином выберем что-нибудь для тебя. Давай, садись. Хёнджин, чуть не запинаясь, прошел к дивану и опустился на него. Он больше не смотрел на них, не смотрел на ломившийся от еды стол. Его взгляд вернулся к спавшему Джисону, и он стал смотреть на него с таким вниманием, от которого Феликс начал по-настоящему беспокоиться. Хёнджин выглядел так, будто думал, что если он отведет взгляд хоть на мгновение, произойдет худшее. Феликс посмотрел на Чонина и сказал: — Выбери фрукты, хорошо? А я разберусь с остальным. Чонин кивнул и принялся складывать в тарелку клубнику, больше, чем Хёнджин наверняка смог бы съесть, но Феликс не стал его останавливать. Он оглядел целую кучу еды и начал накладывать рис. Он помнил те первые несколько дней после гибели своей сестры, и рис был всем, что ему удавалось заставить себя съесть. Мясо есть было невозможно — один раз он попробовал, купил в магазине какое-то блюдо с жареным мясом, и одна только необходимость держать его во рту, жевать, жевать и жевать, была для него слишком. Они могли поесть свинины, если бы захотели. Хёнджину нужен был рис и суп. Чонин протянул тарелку Хёнджину, и тот взял ее даже не глядя. Чонин сел рядом с ним, легко, совсем слабо коснулся его колена и сказал: — Хён, принести тебе что-нибудь еще? Тебе чего-то хочется? — Нет, — ответил Хёнджин. Он поставил тарелку с фруктами на подлокотник дивана и поднес руку ко лбу, потер кожу большим пальцем. На глазах у Чонина начинали выступать слезы. Феликс задумался: бывало ли, чтобы Хёнджин когда-нибудь реагировал на него так? Этим утром Чан тихо признался ему, пока они лежали в постели, что когда он видел такого Хёнджина, ему казалось, будто он смотрел в прошлое. Но насколько Феликс знал, это Чонину всегда удавалось заставить Хёнджина открыться, это он вызывал в нем реакции, недоступные остальным. И теперь Чонин выглядел так, будто отчаянно хотел, чтобы все снова было так. — Хён, — прошептал он. Феликс подошел к ним, положил свою тарелку с едой в теперь пустые руки Хёнджина и сказал: — Чонин, можешь мне помочь? Можешь найти своего брата, а потом сходить к автоматам и купить нам попить? Нам нужна вода, и, может быть, Gatorade для Хёнджина. И что-нибудь сладкое, какой-нибудь сок. Справишься? Чонин посмотрел на него. Он выглядел так, будто знал, что пытается сделать Феликс, но не стал ничего говорить. Вместо этого он, казалось, был благодарен за то, что ему дали задание, что Феликс сказал ему, что делать. Честно говоря, Феликс и сам не знал, откуда в нем это взялось. Он никогда не ожидал, что может оказаться полезным в кризисе. Он, вроде как, всегда думал обратное — но может быть, весь стресс, пережитый им в последние месяцы что-то в нем изменил. Может быть, тренировки его отца наконец начали приносить пользу. Может быть, думал он, дело было в том, что рядом не было буквально никого, кто мог бы справиться с этой ситуацией, так что именно он должен был это сделать. После того, как Чонин ушел, в комнате стало почти полностью тихо, за исключением постоянного писка приборов, следивших за состоянием Джисона. Феликс сел рядом с Хёнджином и сказал: — Ты хочешь, чтобы я тебя покормил? Хёнджин скосил на него взгляд. Это было самой яркой эмоцией, которую Феликс видел от него за последние часы. Короткая вспышка искреннего раздражения. — Нет, — повторил он. — Я не против, — сказал ему Феликс. — Я не пытаюсь к тебе приставать. Даже не думаю о тебе как о ребенке. Я просто знаю, как сложно заставлять себя есть в такие моменты. Ты ведь помнишь, да? Ты тогда кормил меня пельмешками. Я бы не заставил себя поесть. Так что я был благодарен за то, что ты помог мне. Хуже всего было то, что Феликс видел, что Хёнджин едва ли его слушал. И это явно было не специально. Он выглядел так, будто пытался сконцентрироваться на том, что говорил Феликс, но не мог, будто все еще не был в своем теле. Ему понадобилось несколько мгновений, чтобы сказать: — Мне не нужно, чтобы ты меня кормил. Я справлюсь. — Хорошо, — ответил Феликс и протянул ему ложку. Он не стал смотреть, как Хёнджин ложку за ложкой дрожащей рукой впихивает в себя рис. Вместо этого, он поднялся и положил еды себе: немного риса, побольше свинины, пару кусочков спама. Он не торопился, слушал, как Хёнджин ест, и вернулся к дивану, чтобы обнаружить, как тот отставил полупустую тарелку с рисом в сторону и бесстрастно перебирал клубнику. Он снова смотрел на Джисона. Феликс сел рядом с ним и тоже принялся есть. Даже ему это давалось нелегко. Аромат еды начал снова теряться в больничном запахе, а писк приборов так отвлекал, служа постоянным напоминанием о хрупком состоянии Джисона. Краем глаза он видел, как Хёнджин съел четыре клубничины и один кусочек груши, прежде чем дверь открылась снова и вернулись Чан и Чонин. Руки Чана были полны бутылок с водой, а Чонин нес две бутылки Gatorade разного цвета и апельсиновый сок. — Спасибо, Чонин, — сказал Феликс, когда они донесли все до стола и начали расставлять бутылки между контейнерами. Феликс всмотрелся в Чана, в выражение его лица, в то, как он себя держал. Что бы медсестры ни сказали ему, это, казалось, не возымело на него никакого заметного влияния. Это, наверное, было хорошим знаком, решил Феликс. Но Чан все еще был измотан стрессом, и когда он посмотрел на Феликса, он почти не улыбался. — Хёнджин-а, — позвал Чан, подойдя и увидев Хёнджина и его недоеденный рис, и клубнику, которую он все продолжал медленно подносить ко рту. Он почти обмяк от облегчения и положил руку на плечо Хёнджина. Хёнджин позволил ему, но не поднял на него глаз. — Ты ешь, это хорошо. Очень хорошо. — Он добавил, почти обращаясь к себе, а не к Хёнджину: — У тебя кровь в волосах. Феликс заметил это; кровь почти невозможно было различить среди остальной грязи и пепла, она сливалась с ними цветом. С первого взгляда ему не удалось понять, был ли Хёнджин ранен, или эта кровь принадлежала Джисону, и он не хотел устраивать суету, пока Хёнджин не поел — если это была рана, то она давно перестала кровоточить, и, судя по тому, как Хёнджин вел себя с ними, не была особой проблемой. Но что-то в том, как он потер лоб, как на его лице коротко вспыхнула боль, не давало Феликсу покоя. — Вчера Чанбин достал стекло из его ладоней, — сказал Феликсу Чан, когда Хёнджин взял еще один кусочек груши и положил его обратно. — Но мне не удалось осмотреть его больше — Хёнджин, ты не против, если я позову для тебя доктора? Хёнджин вздрогнул настолько сильно, что тарелка в его руках чуть не вылетела на пол. — Нет, — произнес он. — Нет, никаких докторов. Хён. — Он протянул тарелку, и Чан забрал ее у него. — Я не хочу больше есть, — сказал он. — Феликс, я все. — Хорошо, — тихо ответил Феликс. Он отставил в сторону свою еду и посмотрел на Чана. — Хён, поешь чего-нибудь. Чонин, и ты тоже. Я со всем разберусь, хорошо? Поешьте чего-нибудь. Чан посмотрел на него с такой невероятной благодарностью и любовью, что Феликс почувствовал, как покраснели кончики его ушей. Никто и никогда не делал этого для него, понял он. У него никогда не было человека, который забрал бы тяжесть с его плеч, принял бы решение за него. Все остальные оставили в его руках даже решение, что делать с Феликсом. Феликс почти думал, попытается ли Чан поспорить с ним, оставить себе этот контроль, но, казалось, Чан увидел, как хорошо все получалось у Феликса, и был готов осторожно переложить эту ответственность в его руки. Чан подошел к столу с едой и принялся суетиться вокруг Чонина, тихо спрашивая его, чего он хочет поесть, и накладывая еды ему на тарелку. Феликс повернулся к Хёнджину и нежно коснулся его руки. Еда, казалось, ничего особенно не изменила, но Феликс готов был поверить в то, что она принесла какую-то пользу. — Хёнджин, — позвал он, и Хёнджин устало посмотрел на него. — У тебя еще есть травмы? Что-нибудь болит? Хёнджин ответил не сразу, но Феликс не был уверен: задумался он над ответом или не мог понять вопроса. — Я не знаю, — наконец сказал он. Это звучало правдиво. — Хорошо, — мягко сказал Феликс. — Чан-хён сказал, что у тебя в волосах кровь, ты ударился головой вчера ночью? Хёнджин пожал плечами. Его взгляд вернулся к Джисону, и Феликсу пришлось коснуться его, чтобы снова привлечь его внимание к себе. — Можно мне посмотреть, Хёнджин? На твою голову? Пауза теперь была еще дольше. Нежелание Хёнджина было очевидно, и Феликсу только захотелось сказать ему, это неважно, забудь, когда Хёнджин медленно кивнул. Феликс тут же поднялся на ноги, одновременно желая сделать все до того, как Хёнджин передумал, и наконец покончить с этим делом, чтобы Хёнджину не приходилось дольше этого терпеть. Но когда он положил ладонь на затылок Хёнджина, тот позволил своей голове откинуться назад, на его руку, и прикрыл глаза. Феликс заметил это в нем еще давно, во все те месяцы, что они делили постель: с закрытыми глазами, расслабленным лицом Хёнджин просто выглядел юным. А сейчас он выглядел так, будто был на грани того, чтобы рассыпаться на части. Феликс пытался действовать так осторожно и быстро, как только мог, не желая подходить к черте хёнджинова доверия к нему. Увидеть что-нибудь среди волос и пепла было сложно, но да, он мог разглядеть слепленный кровью колтун в волосах Хёнджина, затянувшиеся остатки какой-то раны. Она была небольшой, и, как Феликс и думал, больше не кровоточила. И все равно, это наверняка объясняло, почему вчера он не мог поесть. В какой-то момент им нужно было вымыть кровь из его волос, и тогда Феликс смог бы увидеть получше, но пока этого было достаточно. Хёнджин издал звук, явно подойдя к черте. Феликс склонился и еще раз поцеловал его в лоб, а потом отпустил его. Хёнджин немного сжался на своем месте, опершись головой о стену. Феликс думал о том, чтобы похвалить его за то, как хорошо он справляется, просто чтобы увидеть, бросит ли Хёнджин ему еще один раздраженный взгляд, увидеть был ли Хёнджин- еще здесь, но он не мог заставить себя попробовать, особенно сейчас, когда невероятная усталость была написана на всем лице Хёнджина множеством слоев. Его плеча коснулись, так знакомо, что ему не пришлось даже оборачиваться, чтобы понять, что это был Чан. — Он ударился головой? — спросил он, тихо, но очевидно взволнованно. — Да, — ответил Феликс, — но кровь больше не идет, и я думаю, что все в порядке. — Когда он бросил на Чана взгляд, тот стоял с пустыми руками, но Чонин сидел за столом, медленно складывая в рот маленькие кусочки свинины, жуя и проглатывая. Он не выглядел нисколько счастливее, чем сам Феликс, когда ел раньше. — Ты поел? — спросил он Чана. — Да, — ответил Чан, не глядя ему в глаза, что означало, что он поел, но этого было недостаточно. Феликс подавил вздох. Нужно двигаться маленькими шагами, решил он. Он мог делать всего одну вещь одновременно. — Хёнджин, думаю, ты вчера ударился головой, — сказал он Хёнджину, который все еще не открыл глаз. — Если тебе больно, мы можем помочь. У тебя болит голова? Хёнджин вздохнул. Казалось, он уже подходил к пределу того, на сколько вопросов мог ответить, но Феликс терпеливо ждал, пока он не смог взять себя в руки, а потом сказал, звуча почти удивленно этим осознанием: — Да. Да, болит. Чан, уже направившийся к двери, сказал: — Я принесу что-нибудь для него. — Феликс отпустил его и просто прошел к столу, чтобы взять по бутылке воды и Gatorade, коротко погладив Чонина по голове — он отчасти ожидал, что Чонин запротестует, но тот просто бросил на него короткий, сухой и невеселый взгляд. Феликс попытался дать Хёнджину Gatorade, но тот долгое мгновение посмотрел на него и потянулся за водой. Феликс позволил ему это, а другую бутылку оставил себе. Хёнджин посмотрел на бутылку в своих руках, предпринял не особенно убедительную попытку открыть ее и попробовал отдать ее Феликсу. Феликс не успел взять ее, когда открылась дверь и в комнату вернулся Чан с блистером таблеток в руке. Кого бы он ни попытался подкупить, чтобы получить их, этот человек не особенно сопротивлялся, если он вернулся так быстро. — Давай, — сказал он, увидев бутылку в руках Хёнджина. — Хён откроет ее для тебя. Выпьешь лекарство? Это просто ибупрофен, тебе даже не захочется спать. Я узнал у медсестры, он просто поможет твоей голове. Вот так, давай я достану. Феликс отошел в сторону, позволил Чану заботиться о Хёнджине: открыть для него бутылку воды, протянуть ему пару таблеток, тревожно нависнув над ним, когда Хёнджин положил их в рот. Эта забота была бы очаровательной, если бы ситуация была иной; будь все по-другому, Феликс был уверен, что Хёнджин бы остановил все это почти сразу же. Но сейчас он просто принимал то, что ему давали, делал так, как просил Чан, словно веря в то, что, чего бы ни сказал ему Чан, это было в его лучших интересах. Когда Хёнджин попытался вернуть Чану бутылку воды, протягивая ее так же, как тарелку с фруктами, Феликс вмешался, прежде чем Чан смог ее забрать. — Попей еще, — сказал он Хёнджину; тот сузил глаза. Феликс посмотрел на него в ответ. Хёнджин мог принять это за меньшее из двух зол, если того хотел, потому что, если бы он продолжил отказываться от воды, Феликс уговорил бы его позволить врачу подключить к нему капельницу, а это было просто- нет. Он не хотел делать этого с Хёнджином. — Маленькими глоточками. У тебя обезвоживание, Хёнджин. — Он прав, — сказал Чан. Он коснулся бутылки с другой стороны, подталкивая ее к Хёнджину. — Еще чуть-чуть, хорошо? Тебе станет лучше. Хёнджин не выглядел так будто верил им, но он поднес бутылку ко рту и стал медленными, маленькими глотками пить. Каждый глоток он держал во рту, прежде чем проглотить, будто и это давалось ему с трудом. Ему удалось выпить половину бутылки под взглядами Феликса и Чана, прежде чем он отнял ее ото рта и протянул Чану так, что становилось ясно: он будет упрямиться. Чан взял у него бутылку и крышку и закрыл ее. Он не смотрел на Феликса, чувствовавшего в тот момент странную смесь чистейшей, сильнейшей любви к нему и невероятного раздражения. Неудивительно, думал он, что Чонин вырос таким, каким он был, неудивительно, что Хёнджин так часто вел себя так дерзко и нагло. Вот что бывало, если баловать людей, если учить их, что неважно, как они будут себя вести, кто-то всегда будет любить их, заботиться о них. Слава богу, подумал он, чувствуя, как его накрыло огромное облегчение, глядя на этого опустошенного Хёнджина, все еще знавшего, что Чан позаботится о нем, если он того потребует. Слава богу, что у них это было. — Феликс, — прошептал Хёнджин. Он коснулся тыльной стороны его ладони — первое касание от него за весь этот день. — Феликс, я хочу вернуться, я хочу снова сесть рядом с ним. Феликс взял Хёнджина под локоть, помог ему подняться на ноги. Если бы он не увидел, как помогла Хёнджину еда, то он точно увидел бы это сейчас — Хёнджин стоял тверже, ему лучше удавалось идти самому, но он все еще опирался на Феликса так, будто не до конца верил в то, у него это получится. Феликс шел рядом с ним, помог ему сесть обратно на стул, где он держал свой пост. Хёнджин упал в него так, словно каждая секунда вдали была для него болью; он бросил на Феликса ни взгляда больше. Вместо этого, когда Феликс пододвинул другой стул поближе к нему, Хёнджин протянул руку и нежно коснулся руки Джисона, той, из которой не выглядывала игла капельницы. Он замер, казалось, ожидая- чего-то. Может быть, того, чтобы Феликс сказал ему что-нибудь, или того, чтобы Джисон проснулся от его прикосновения несмотря на седацию. Когда ничего не произошло — когда Чонин просто начал тихонько просить Чана поесть еще, когда Феликс безмолвно сел рядом с ним, он поднял эту обмякшую руку, обхватив ее обеими своими, и медленно поднес ее к своим губам. Он прижался губами к костяшкам Джисона, там, где они встречались с тыльной стороной его руки. Это не было поцелуем, но этого хватило, чтобы Феликс отвел взгляд и обратил свое внимание на Чонина и Чана, которые, казалось, спорили о последнем кусочке спама, каждый настаивая на том, чтобы его съел другой. — Ты почти не поел, — говорил Чонин, уклоняясь своей тарелкой от палочек Чана, пытавшихся положить туда еду. — Нельзя есть одни фрукты, хён, тебе нужно что-то еще. — Все в порядке, — настаивал Чан. — Я не хочу, Чонин, съешь ты. — Ты не завтракал, — сказал Чонин. Он заметил, как наблюдал за ними Феликс, и сказал: — Пусть Феликс-хён съест, он почти ничего не поел. Голова Чана резко повернулась к Феликсу. Феликс почти прожег Чонина взглядом, но, по правде говоря, у него не было на это никаких сил — особенно, после всего, что ему только что пришлось сделать, чтобы уговорить Хёнджина послушать его. — Я не хочу, — сказал он, но Чан уже нес кусочек к нему, поддерживая под ним руку, чтобы не уронить. Он протянул его Феликсу с таким умоляющим и мягким взглядом, от которого Феликсу стало- он не знал как. Он не знал, были ли слова, чтобы описать это чувство, которое вызывал в нем Чан. В его душе словно всходило солнце. Он не знал, что такая любовь вообще бывала. Он вздохнул и открыл рот. Чан скормил ему спам, довольно большой кусок, и стал выглядеть счастливее. — Хорошо, — сказал ему Чан так, как сказал это Хёнджину, и провел рукой, свободной от палочек, по его волосам, убирая челку с его глаз. — Тебе нужно чего-нибудь попить, Ликс. — Мой чай, — устало сказал Феликс, хотя чай у него наверняка уже остыл. Ему нужен был сахар, нужно было что-нибудь, на чем он мог бы продержаться. — Можешь принести, хён? Чан принес ему чай и бутылку воды, на которой слегка провернул крышку, прежде чем передать ему. Феликс сумел устало улыбнуться ему, и на этот раз Чан улыбнулся в ответ. — Иди поешь, — сказал ему Феликс. — Пожалуйста. Чан на мгновение выглядел так, будто хотел быть таким же упрямым, как Хёнджин, но все же вернулся к Чонину и стал есть, не только фрукты, тихо переругиваясь с Чонином насчет того, какой маленькой была порция риса, которую наложил себе Чонин. Феликс отпил воды, а потом сделал несколько глотков своего мятного чая. Чай остыл и оттого был очень сладким, но он продолжил его пить. В ином случае, он думал, что ему пришлось бы свернуться на кушетке, которую они принесли для Хёнджина, и подремать. Хотя, наверное, это была хорошая идея — может быть, он мог бы уговорить Хёнджина полежать с ним, немного отдохнуть. Это казалось маловероятным. Он вдруг осознал, что слышал, как Хёнджин что-то говорил. Он бросил взгляд в сторону и увидел, что Хёнджин поднял руку Джисона и приложил ее к своему лбу, и теперь тихо, едва слышно шептал что-то. Феликс склонился вперед, волнуясь о том, что Хёнджин мог говорить с ним, а он не обращал внимания, но все оказалось не так. — Прости меня, — шептал Хёнджин, спешно, немного отчаянно. — Прости меня, Джисон. Прости меня. Я не должен это слышать, осознал Феликс, но было уже слишком поздно — он услышал. Страх в голосе Хёнджина был ощутим, но слышалось в нем и что-то- еще. Этой эмоции он никогда раньше от него не слышал. — Я бесполезный, — шептал Хёнджин. — Это моя вина, я не смог тебе помочь. Прости меня. Феликс не мог притвориться, что не слышал этого. Этого обвинения он не мог вынести. — Хёнджин, в этом нет твоей вины, — тихо сказал он, склоняясь так, чтобы ни Чан, ни Чонин его не слышали. — В том, что произошло, не было твоей вины. На долгие несколько секунд Хёнджин затих, а потом, опустив голову еще ниже к кровати, снова прошептал: — Это я виноват, я не смог тебе помочь, прости меня. Феликс, впервые с того момента, как он вошел в больничную палату, понял, что не знал, что ему делать. Вчера Сынмин сказал ему, что посмотрел записи с камер: это люди его отца заставили бомбы сработать раньше срока, поэтому Джисон и Хёнджин оказались в поле взрыва. В какой-то момент между тем, что трансляции Сынмина из той части здания оборвались, и тем, когда он нашел Хёнджина склонившимся над Джисоном на полу игорного зала, Джисона пырнули ножом. Что-то еще произошло той ночью, он знал — что-то, что заставило Хёнджина вести себя так, шептать в неподвижный воздух у постели Джисона. Но он либо не мог, либо не хотел говорить им об этом, и Феликс не мог заставить его сказать. Но он знал — что бы ни произошло, вины Хёнджина в этом не было. Только если он сам не ударил Джисона ножом, а это было просто невозможно. Он не мог придумать, что сказать, так что решил не говорить ничего. Вместо этого он придвинул свой стул еще ближе и прильнул к Хёнджину. Мгновение спустя он почувствовал, как Хёнджин прильнул к нему в ответ, и когда Феликс двинулся, Хёнджин последовал за ним, пока Феликс не принял на себя большую часть его веса. Хёнджин все еще тихо что-то шептал, но Феликс позволил этому шепоту проходить мимо, так же, как он не обращал внимания на Чана и Чонина. Он не мог сделать ничего, не мог никак больше помочь, только сидеть рядом с Хёнджином, пока не проснется Джисон. Он должен был проснуться когда-нибудь, и тогда, Феликс знал, все снова стало бы хорошо. —— Сынмин довез их до McDonalds почти в полнейшей тишине; место было выбрано потому, что находилось ровно на полпути между домом и больницей, и заехать туда было легко и быстро. Чанбин сидел, обмякнув на пассажирском, наблюдая за видом из окна без особого интереса, зная, что Сынмин понимал, куда едет. Он кивнул на его предложение заехать за едой, и так и был выбран McDonalds. Прошли уже- годы с того момента, как Сынмин в последний раз был в McDonalds. Прошлый раз был еще тогда, когда он был в средней школе; он ходил туда с друзьями между своей обычной школой и академией, и каждый поход проходил в спешке. Узнай его родители о том, что он опоздал на английский, потому что ходил курить крэк в борделе, они были бы куда менее возмущены, чем узнав, что он ел фаст-фуд. Какая глупость. Какой глупой была та жизнь, которой он жил тогда. Позже, когда он немного повзрослел, когда его отец умер, а мать пропала, он съел бургер и остался не впечатлен. Вкус оказался не настолько же хорош, когда не был пропитан предвкушением проступка. Когда он подъехал к парковке, было еще достаточно рано, чтобы в ресторане еще подавали завтрак. Чанбин выпрямился на сиденьи, незаметно выгибая спину, хотя вся незаметность пропала, когда Сынмин услышал несколько щелчков его суставов. Он нахмурился, когда тот остановился на самом дальнем от ресторана парковочном месте. — Я думал, мы возьмем через drive-thru, — сказал он. Сынмин бросил взгляд на кассу для машин, у которой даже в этот ранний час была очередь из нескольких автомобилей. Ему пришлось бы разговаривать или хотя бы опустить окно, чтобы поговорил Чанбин, а это значило, что работник увидел бы его, заговорил бы с ним своим оживленным рабочим голосом, а это значило бы, что- Он не знал, что творилось у него на лице, но не прошло и пары мгновений, прежде чем Чанбин сказал: — А, нет, конечно, нет. — Сынмин посмотрел на него, и увидел, как Чанбин смотрит на него одновременно обеспокоенным, понимающим и усталым. — Я зайду. Что ты хочешь? Прости меня, хотелось сказать Сынмину. Я знаю, что это слишком, я знаю, что временами прошу слишком многого. Но еще только вчера ему удалось впервые в своей чертовой жизни открыться в своих эмоциях, и сейчас делать это снова было лишним. Так что вместо этого, не желая признавать, что он не знал, из чего состояло меню завтрака, он сказал: — Не знаю, хён. То же, что и ты. Чанбин кивнул. На мгновение Сынмину показалось, что сейчас он его поцелует, но Чанбин этого не сделал. Он просто вышел из машины, захлопнул дверь и полубегом направился к главному входу, словно ему тоже хотелось покончить с этим так быстро, как только возможно. Делал ли он это для себя или для Сынмина? Кто знал. Сынмин полагал, что это было и не важно. Он не просто так выбрал это место, отдаленное и от дороги, и от ресторана, накрытое тенью от дерева, листья с которого давно уже опали. Он спустился вниз по водительскому креслу так далеко, как только мог со своими ногами, и натянул козырек кепки пониже на лицо. Это не очень помогло. Его руки все еще дрожали теперь, когда он снял их с руля. Дрожать они начали еще тогда, когда он вышел за двери больницы. Как бы ни ужасно там было, по крайней мере там вокруг него были четыре стены — даже больше, со всеми коридорами и комнатами. Но они вышли на парковку, в холодный и чистый зимний воздух, и Сынмин начал дрожать. Чанбин видел это. На самом деле, он даже пытался взять его за руку, но Сынмин не смог этого вынести. От этого он заполнился еще большей паникой, и это неописуемо выводило его из себя. Причин для нее не было: ему нужно было просто как можно скорее добраться через парковку до того места, где Чан оставил машину. Они не видели ее пару минут, и Сынмину тогда показалось, что он близок к очередной истерике. Сколько истерик могло быть у человека за двадцать четыре часа? Это было на самом деле позорно. Хоть время и казалось вытянутым, прошло не так уж и долго с того момента, как Чанбин выбежал из дверей ресторана обратно к машине с пакетом еды в одной руке и картонной подставкой для стаканов в другой. Сынмину пришлось поерзать и выпрямиться, что оказалось куда сложнее, чем сползти вниз, и открыть двери изнутри, прежде чем Чанбин успел это сделать. — Вот, — сказал Чанбин, передавая ему напитки: один холодный американо, а другой — какой-то стакан, в который наливали газировку. Чанбин сел в машину и захлопнул дверь, а потом забрал напитки обратно. — Я купил тебе Макмаффин с сосиской и яйцом, — сказал он. — Надеюсь, ты не против. Сынмин не знал; он никогда такого не пробовал. Еда одновременно пахла так вкусно для его голодного желудка, но в то же время ему казалось, что она вызовет тяжесть у него в животе. Он надеялся, что кофе предназначался ему, потому что он не думал, что смог бы выпить газировку. — Конечно, — ответил он вместо того, чтобы сказать все это. Он заставил себя добавить: — Ты не будешь есть? — Поем, пока ты едешь, — с легкостью сказал Чанбин. — Если ты не против? Ты ведь хочешь поесть дома, да? Если он вообще должен был поесть, Сынмин хотел поесть дома. Хотел поесть за столом, в окружении своих камер. Но он не хотел говорить этого, потому что Чанбин заслуживал поесть, и Сынмин готов был сидеть рядом с ним в это время. — Ты уверен, — сказал он. — Да, милый, — ответил Чанбин. — Поехали домой, хорошо? Сынмин повез их. Чанбин проглотил всю свою еду меньше чем за пять минут, вдохнув Макмаффин с такой скоростью, которой позавидовал бы даже Чонин. Он съел маленький и жирный хашбраун, а потом, с поощрения Сынмина, съел и второй. После этого он сидел, медленно потягивая газировку, и между ними висела та непривычная тишина: один из них был слишком сыт, а второй — слишком устал, чтобы говорить. И не то чтобы Сынмин собирался заполнять эту тишину словами. Обычно он и не разговаривал за рулем, потому что вождение отнимало слишком много его внимания; если бы пару ночей назад у него хватало на это места в голове, он волновался бы о том, чтобы не разбиться, пока вез Джисона в больницу, одновременно говоря по телефону с оператором неотложки, чтобы дать им знать о своем прибытии. Но тогда он просто не мог о таком думать. Страх за жизнь Джисона пересиливал все. Когда он подъехал к дому, здание было на месте, фургон и арендованная машин стояли на парковке сзади. Кому-то из них нужно было отвезти ее обратно в салон. Это было заданием для того времени, когда все хоть немного успокоилось бы. Когда он припарковался, заглушил двигатель и бросил взгляд на Чанбина, тот спал, запрокинув голову назад и приоткрыв рот. Самым удивительным было то, что он пока не храпел. — Хён, — позвал он, и Чанбин проснулся — так резко просыпаться можно было только спустя годы тренировок. Он сел и захлопал глазами, глядя на Сынмина. Пакет с сэндвичем для него упал Чанбину в ноги, но еда не выпала. Кофе, к счастью, был в безопасности. Сынмин не стал это комментировать. Он просто сказал: — Пойдем внутрь, хён. Он не знал, чего ожидать, когда услышал, что Минхо оставили одного с Джису, но уж точно не ожидал того, чтобы, распахнув двери в мастерскую, увидеть их сидящими друг напротив друга за верстаком. Когда он вошел, они сидели молча, Джису смотрела на то, как Минхо наклеивал ярлыки на застегивающиеся пакеты, которые наверняка принес с кухни. Между ними лежали кучи украшений. Минхо, должно быть, увидел их на камерах, потому что даже не поднял взгляда. — Ким Сынмин, — произнес он. Потом, когда Чанбин, запинаясь и ругаясь, вошел за ним, он все же поднял голову и заметил в руке Сынмина пакет. — Это мне купили? — Нет, — устало ответил Сынмин. Он прошел к своему столу и положил пакет на него. Быстрый взгляд показал ему, что все сигнализации, включенные им прошлой ночью — даже дополнительные, которые должны были сработать, если бы кто-то хотя бы приблизился к зданию — снова были выключены. Наверное, Минхо, заставивший Сынмина научить его обращаться с охранной системой несколько лет назад. Или Феликс, разбиравшийся в компьютерах. Он повернулся к верстаку. Чанбин стоял, оперевшись на него и огромными глазами разглядывая украшения. Часть их уже была сложена в пакеты, подписанные аккуратным почерком Минхо, Сынмин видел. На его глазах Минхо поднял изящное золотое украшение с наверняка настоящими жемчужинами величиной с ноготь на большом пальце Сынмина и положил его в пакетик. — Что ты здесь делаешь, хён? — устало спросил Сынмин. Он был готов к тому, чтобы остаться- в одиночестве. — Ну, — своим самым дерзким тоном ответил Минхо, — мне пришлось спуститься сюда, чтобы следить за камерами, потому что кое-кому захотелось погулять посреди ночи. У Сынмина не было сил на ответную колкость, так что он просто показал Минхо средний палец. Минхо дернул бровью, но вернулся к перебиранию украшений на столе. Он поднял браслет с камнями, похожими на рубины, и спросил: — Они настоящие? Джису осмотрела украшение и сказала: — Да, насколько я знаю. Принадлежало моей бабушке. — М-м, — протянул Минхо, убрав его в пакет. Чанбин просто наблюдал за всем происходящим. Сынмин подошел к нему и коснулся его локтя. — Хён, — тихо позвал он, помня о том, что двое в комнате могут слышать каждое их слово. — Тебе бы поспать. — Ты тоже поспишь? — спросил Чанбин. — Ты еще даже не ел. — Нет, я останусь, — ответил Сынмин. — Я поспал в больнице. Попробую посмотреть жесткие диски. — Тогда я могу помочь, — сказал Чанбин. — Я могу помочь. Он не мог, и все они это знали. Он почти падал с ног: недостаток сна, недостаток еды и потеря крови, непроходившая боль, которую, Сынмин знал, он все еще чувствовал в своей ране. Но он выглядел так, будто взывал к своему внутреннему Чонину, словно хотел упрямиться. К его несчастью, противостоял он Сынмину, который мог переупрямить кого угодно. На мгновение он не был уверен, как ему действовать. Привычка хранить все в секрете, делать все, чтобы скрыть, что именно Чанбин для него значил, лежала в нем слишком глубоко. Но потом он взглянул на людей в комнате — на Минхо, который уже знал, и на Джису, на которую Сынмину было плевать — и решил, похуй на все. — Нет, хён, — твердо сказал он. Он протянул руку вперед и провел ею по волосам Чанбина, так нежно, как только мог бы при других людях, и увидел, как Чанбин сначала немного испугался, а потом прикрыл глаза. Минхо издал звук, который Сынмин проигнорировал. — Тебе пора поспать. Пойдем, можешь лечь в моей комнате. Чанбин выглядел так, будто собирался спорить. Но кое-что, что Сынмин узнал о нем за годы — у Чанбина просто не хватало терпения упрямиться. Он мог принять решение и настаивать на нем, но в такие моменты, когда на самом деле ему не хотелось быть упрямым, потому что он хотел пойти в постель, у него не хватало выдержки. Так что всего мгновение спустя он просто обмяк и сказал: — Хорошо. Сынмин отвел его в свою крошечную спальню; кровать там все еще была в беспорядке после того, как они лежали в ней вместе прошлой ночью. Сынмин не стал убирать ее, когда поднялся; у него не было сил на что-то казавшееся столь бессмысленным. Он был нежен с Чанбином, так нежен, как только мог заставить себя, когда это не давалось ему естественно: помог ему снять одежду, пока он не оказался в одних боксерах, а потом, когда Чанбин забрался в постель и лег под одеяло, Сынмин склонился к нему и поцеловал его в губы, так мягко, что ему казалось, будто он снова признавался ему в любви. Все в порядке, сказал он себе, он так устал, что и не вспомнит. А потом, куда тверже, Нет, все в порядке, потому что он уже знает, что ты любишь его. — Сынмин-а, — тихо позвал Чанбин. Его глаза были почти закрыты, так, что становилось ясно: он уснет, как только Сынмин уйдет. — Спасибо тебе. За то, что пришел вчера. Сынмин замер, все еще склонившись над ним; он вдруг понял, что не знает, что делать со своим телом. Его инстинктивная реакция страха от того, что его поймали, теперь была бессмысленной. Он чувствовал то же самое прошлой ночью, когда приехал в больницу, когда наличкой заплатил водителю такси, а потом проплыл по тусклым коридорам, чувствуя себя не в своем теле, только чтобы упасть в него в тот момент, когда он открыл дверь в палату Джисона, и Чанбин поднял взгляд и впервые увидел его. Сынмин застыл в дверном проеме. Хёнджин спал на кушетке рядом с постелью Джисона, и в комнате была полная темнота, пока Сынмин не открыл дверь и не впустил внутрь тусклый свет из коридора. Лицо Чанбина было- чистейше шокированным, но шок этот сменился чем-то отчаянным, неразличимым в тени, и он сказал: — Сынмин. Ты пришел. Он пришел. Несмотря ни на что, он пришел. Он не ожидал оказаться здесь, только вот сидя за столом и пытаясь следить за камерами он никак не мог избавиться от мысли, Я скучаю по Чанбин-хёну, я скучаю по Чанбин-хёну. Каким бы ужасным и страшным ни был внешний мир, было куда хуже не чувствовать себя в объятиях Чанбина. — Я пришел, — ответил он. — Я только хотел тебе написать, — сказал Чанбин. Его голос звучал пусто, словно он не верил своим глазам. — Проверить, как у тебя дела. Как ты здесь оказался. — Я приехал на такси, — сказал Сынмин. Он вошел в палату и позволил двери захлопнуться за собой, погружая в темноту их двоих, совершенно бодрых и глядевших друг на друга, Хёнджина, спавшего на кушетке, Джисона, спавшего на кровати, и все приборы, пристально следившие за тем, жив ли он. — Я хотел к тебе. Казалось, будто когда он начал делать это, он никак не мог остановиться в поисках способов признаться Чанбину в любви. Теперь Чанбин медленно моргал, глядя на него, и Сынмин смягчился и сказал: — Ничего особенного, хён. — Это неправда, — сказал ему Чанбин. Он уже засыпал, и его слова сливались в одно. — Я знаю, что неправда. Сынмин ничего не сказал, и, конечно, пару секунд тишины спустя, глаза Чанбина закрылись полностью, а дыхание выровнялось почти в тот же миг. Он засыпал так легко, и Сынмин этому так невероятно завидовал. И все равно он немного подождал, просто чтобы убедиться, а потом склонился и поцеловал Чанбина в лоб, сухо, задержавшись губами, и вышел из спальни в мастерскую. Джису и Минхо все еще занимались украшениями, тихо переговариваясь. Джису посмотрела на него, когда он вернулся, но Минхо не стал: он складывал набор колец в пакет. Когда он поднял его, чтобы застегнуть, Сынмин увидел, что он подписал его "ПОМОЛВОЧНЫЕ КОЛЬЦА — НАСТОЯЩИЕ БРИЛЛИАНТЫ". Сынмину нужно было поискать своих старых скупщиков для такого. — Ким Сынмин, — произнес Минхо. — Твоя еда стынет. Еда сейчас уже почти наверняка остыла, но Сынмин все равно собирался ее съесть. Еще один балл в копилку причин, почему хорошо было держать микроволновку тут, внизу; он никогда раньше этого не делал, потому что иногда, иногда ему нужно было оправдание тому, чтобы подняться наверх. Но сейчас он собирался съесть все даже не грея. Он не ответил Минхо. Вместо этого он взял три жестких диска из стопки на краю стола и отнес их к своему столу. Можно было и побыть полезным, думал он. Он и так много времени потратил этим утром. —— С того момента, как Хёнджин проснулся этим утром, время двигалось странным образом. Оно, казалось, ускользало от него, но то, как это происходило, казалось ему незнакомым. Он никогда не испытывал подобного, в отличие, например, от скуки, которая превращала его в тягучий, вытянутый ирис. Сейчас он не плутал в своих мыслях, но и не присутствовал в реальности. Но он смотрел на Джисона, держа его руку в своей, а потом поднимал взгляд, и все люди в комнате вдруг оказывались в других местах, были тенями в разных позах. Он смотрел на все это так же, как смотрел на Сынмина, вчера ночью оказавшегося в палате: без всякого интереса и беспокойства. Это было совершенно неважно. Феликс сидел теперь рядом с ним, хотя он делал это не все время. Один или два раза он вышел из комнаты, сходил к автоматам с едой, чтобы купить еще воды. Один раз, когда Хёнджин поднял глаза, Феликс стоял у окна в объятиях Чана, и тот шептал ему что-то, к чему Хёнджин не стал прислушиваться. Один или два раза с ним рядом сидел Чонин. Вся та еда, которую он съел, и вода, которую продолжал вливать в него Феликс, начинали действовать, и теперь Хёнджину по крайней мере удавалось осознать, что было приятно, когда Чонин был рядом с ним, потому что он немного льнул к его боку — а Чонин редко касался кого-нибудь так. Феликс сидел немного дальше от него, но достаточно близко, чтобы, если бы Хёнджин слегка склонился вбок, как это делал Чонин, они бы тоже соприкоснулись. В этом тоже был уют. Когда Хёнджин снова вернулся в реальность, Чана в комнате не оказалось, а Чонин сидел на диване, глядя в телефон — судя по всему, он смотрел видео, потому что он не печатал, а просто смотрел в экран. В ушах у него были наушники. — Ликс, — произнес Хёнджин. Его голос немного хрипел. Он давно уже не говорил. — Где Чан-хён? В ответ на это Феликс прильнул к нему, повернув голову, чтобы улыбнуться ему, мягко, без всякой жалости или осуждения к тому, что Хёнджин каким-то образом упустить уход Чана. — Он ушел прогуляться, — нежно сказал он. — Недавно. Сказал, что принесет тебе яблочный сок. Хёнджину не особенно хотелось яблочного сока, но теперь он чувствовал, что уже лучше сможет переварить его, в отличие от утра, когда Феликс только приехал сюда. — О, — произнес он. — Хочешь есть? — спросил Феликс. — Хочешь еще еды? Хёнджин покачал головой и поморщился от боли, которую это движение заставило вспыхнуть по-новой. Боль эта была постоянной, слабой, но становилась сильнее, когда он слишком резко двигал головой. Обезболивающее, которое дал ему Чан, точно помогло, но сейчас его действие уже заканчивалось, и боль все росла и росла. Но если он хотел еще, то он знал, что Чан — или, скорее, Феликс — настояли бы на том чтобы Хёнджин принял их с едой. А ему не хотелось есть. — М-м, — тихо протянул Феликс, словно совсем не верил Хёнджину, но он не стал настаивать, как сделал это с водой. Хёнджин не сомневался, что когда Чан вернулся бы с яблочным соком, ему пришлось бы его выпить. То, как ему так указывают, обычно вызвало бы у него раздражение, но сейчас у него не было на это сил. По большей части он испытывал только удивление от того, что Феликс был на такое способен. Дверь открылась, и Феликс повернулся, чтобы посмотреть, кто это был; Хёнджин не стал обращать внимания, пока Феликс не сказал: — О, здравствуйте? Хёнджин посмотрел на них. Чан вошел в палату, да, держа в руке бутылку воды и виноградную газировку, наверняка для Чонина, но он был не один. За ним в дверь вошла врач, одетая в длинный белый халат; ее волосы были убраны назад в тугой хвост. Она слабо улыбнулась Феликсу сжатыми губами и отошла в сторону, чтобы пропустить в палату пару санитаров в темно-синей форме. — Здравствуйте, — сказала врач. — Мы здесь, чтобы забрать мистера Хана для нескольких тестов. Не могли бы вы отойти в сторону, чтобы мои коллеги могли работать? — О, конечно, — сказал Феликс. Он поднялся и отодвинул свой стул так, чтобы он никак не мог мешаться. Но Хёнджин не двинулся. Мысль о том, чтобы сейчас отодвинуться от кровати Джисона, была настолько невероятной, что его мозг не мог ее осознать. — Тесты, — повторил он. — Какие тесты. — Им нужно снять несколько сканов, Хёнджин-а, – сказал Чан. Он протянул газировку Чонину, который наблюдал за происходящим молча, отложив телефон. Чан подошел к Хёнджину и положил теплую и успокаивающую ладонь ему на плечо. — Сканы мозга и все такое. Так что им нужно ненадолго его забрать, но они скоро вернут его. Хёнджин пытался думать тем болезненным супом, в который превратился его мозг. Потом он медленно, осторожно отодвинулся на стуле назад, не вставая с него. Чан сжал его плечо в безмолвной похвале, и санитары подошли к Джисону и стали выпутывать его из проводов приборов. Хёнджин наблюдал за ними, не зная, что они делают, но полагая, что это знают они сами. Но они собирались забрать Джисона, и у Хёнджина не вышло бы следить за тем, как поднималась и опускалась его грудь, в то время, пока его не было рядом, так что он должен был воспользоваться этим шансом убедиться, что с ним пока все было в порядке. Они выкатили Джисона из палаты на кровати, что-то тихо говоря друг другу, осторожно проходя через дверь, чтобы не задеть ее. Хёнджин следил за ними взглядом и не двинулся, чтобы встать. К его удивлению, вместо того, чтобы последовать за санитарами из палаты, врач подошла к нему и опустилась на колени в освободившееся перед ним место. — Здравствуйте, — сказала она. — Значит, вы Хёнджин, да? Хёнджин долго смотрел на нее, а потом взглянул на Чана, который отошел в сторону и больше не касался его плеча. Он очень старался не встречаться с Хёнджином взглядом. В тот момент в голове Хёнджина пронеслось множество мыслей, но самой главной из них было простое ыгх. Он не стал отвечать. Он посмотрел на врача, на ее гладко убранные назад волосы, на морщинки в уголках ее глаз, и кивнул. Он крепко сжал руки в кулаки в рукавах своего худи, чтобы не позволить им дрожать. Хотелось устроить истерику. Он был слишком для этого горд. — Мне нужно провести несколько быстрых тестов, но я буду все вам объяснять, хорошо? — сказала она все тем же раздражающе-нежным тоном, словно Хёнджин был какой-то напуганной лошадью. Он прожег обжигающе горячим взглядом Чана, и задумался: что именно ей сказали. — Это фонарик, он не яркий, мне нужно, чтобы вы проследили за ним. Хёнджин подчинился так хорошо, как только мог; врач двигала фонариком из стороны в сторону. Несмотря на ее слова, ему трудно было держать глаза открытыми и не щуриться, особенно когда свет попадал прямо ему в зрачки. Несколько раз ему показалось, что она двигает фонариком слишком быстро, чтобы он мог за ним уследить. — Хм-м, — загадочно произнесла она, выключая фонарик и пряча его в свой карман. — Не могли бы вы закрыть глаза, да, вот так, и коснуться указательным пальцем кончика носа? Хёнджин промазал. Прицелился слишком далеко и ткнул себе в щеку, но быстро исправил свою ошибку. Когда настала очередь его левой руки, он попал с первой попытки. Его начало слабо потряхивать. Когда он открыл глаза, врач немного хмурилась, и Хёнджин знал, что проваливал этот тест. Эта мысль его пугала, потому что в таком случае- они захотели бы обследовать его еще, может быть — с помощью тех машин, которые использовали сейчас с Джисоном. Он этого не хотел. Нет. — Можете поднять руки вот так? — Врач подняла сжатые в кулаки руки к груди в мультяшной боевой стойке, словно собиралась нанести удар. Хёнджин повторил за ней, медленно и напряженно; его плечи поднялись слишком высоко от напряжения в его теле. — Я возьму вас за запястья и буду пытаться опустить ваши руки, а вы не давайте мне, хорошо? Он был рад этому предупреждению. Он был рад, что у него были длинные рукава. Она схватила его за запястья, и материал его толстовки стал между ними щитом, но даже этак это касание было- слишком. Когда она давила на его руки, он сопротивлялся, а в этом у него все получилось. Она выглядела приятно удивленной. Хёнджин был слишком близок к панической атаке, чтобы его это успокоило. — Хорошо, теперь наоборот. Вы давите, я буду сопротивляться. Хёнджин так и сделал, и, когда она отпустила его, сразу же сложил руки на груди, желая содрать кожу, которой она касалась. Хотелось впиться в нее ногтями, рвать и царапать, пока отголоски ее прикосновения не ушли бы. Он не поддался этому желанию, но повернулся в кресле, слегка отворачиваясь от нее, подгибая под себя колени. — Не могли бы вы- — Нет, — произнес он; резко и громко в раздражающей тишине. Писк приборов сводил с ума. Его отсутствие, почему-то, было еще хуже. — Хватит. Врач вдохнула, словно желая поспорить, но Чан приблизился к Хёнджину, и она посмотрела на него. Что бы она там ни увидела, это заставило ее пожать плечами и со сдержанным вздохом подняться на ноги. — Спасибо, — тихо сказал Чан, мягко отводя ее в другую сторону комнаты, склоняя голову и понижая голос в разговоре с ней. Хёнджин мог бы услышать их, но в тот момент Феликс подвинул свой стул обратно к нему, снова садясь рядом с ним. — Ты умница, — тихо сказал он. Это было неправдой. Хёнджин поддался желанию расцарапать себе запястья, но делал это через ткань худи. Это не помогало. Он смотрел в другой конец палаты, где стояли Чан и врач, прямо рядом с открытой дверью. На его глазах Чан потер лицо рукой и бросил на него взгляд. В его глазах было то самое щенячье беспокойство. От этого Хёнджин еще сильнее сжался в кресле. — Я понимаю, — сказал Чан; Хёнджин и слышал его, и читал по губам. — Спасибо вам еще раз. Он пожал врачу руку, и она вышла. Как только она оказалась за дверью, Чан тяжело вздохнул, закрывая ее за ней. — Все в порядке? — спросил Чонин со своего одинокого места на диване. Хёнджин посмотрел на него; он даже не осознавал, что тот все еще обращал внимание. Он сидел на диване прямо, держа в руке один наушник. — Да, — ответил Чан, беря еще один стул и подтаскивая его по полу туда, где стояла кровать Джисона. — У Хёнджина сотрясение мозга. — Он сел на стул, когда поставил его, куда хотел — прямо перед Хёнджином, лицом к нему. Он не был грациозен, скорее просто упал туда еще с одним тяжелым вздохом. Потом он поднял глаза, встретился взглядом с Хёнджином и просто сказал: — Хёнджин-а. Хёнджин сжался на стуле, словно мог зарыться в его тонкую, неподатливую обивку. — Не заставляй меня, — проскулил он. Воспоминаний слишком много, и сейчас с ними было слишком сложно справиться. Может быть, чувствуй он себя лучше, того факта, что это была настоящая больница с настоящими врачами, было бы достаточно, чтобы он смог набраться смелости. Чувствуй он себя лучше, одного только того, что в глубине своей души он знал, что Чан никогда и ни за что не позволил бы никому коснуться его так снова, хватило бы. Но ему не было лучше. Сейчас ему казалось, что он наполовину забрался на гору, а потом запнулся о камень и повалился вниз до самого ее подножия. Его спины легко и осторожно коснулись. Хёнджину не нужно было смотреть, чтобы понять, что это Феликс. Эта нежная рука медленно рисовала круги вокруг его выступавших позвонков. — Ты в безопасности, — прошептал Феликс. — Все хорошо, Хёнджин. С тобой не случится ничего плохого. Хёнджин не мог расслабиться. Он мог лишь сидеть, замерев, и смотреть на Чана. Чан сглотнул, его губы изогнулись. — Я не буду тебя заставлять, — шепотом проговорил он. — Никогда не буду, Хёнджин-а. Все напряжение волной схлынуло с Хёнджина, оставив лишь изнеможение. Он обмяк, уронив голову на плечо Феликса, ища что-то, куда ее можно было бы положить. Голова болела — тупая боль гудела по черепу. Феликс обнял его, неловко из-за мешавшихся между ними подлокотников стульев. Чан снова поднялся на ноги, сокращая расстояние между ними и убирая волосы с лица Хёнджина, спрятав прядь ему за ухо. — Храбрый мальчик, — тихо сказал он. Его рука, теплая и сухая, легла на щеку Хёнджина. — Я не буду заставлять тебя, но тебе нужно сказать мне, если ты почувствуешь себя хуже. Я знаю, ты ненавидишь врачей. Но ты мог погибнуть, Хёнджин. Не заставляй меня выносить это. Хёнджин не мог говорить. Он просто кивнул, всего раз, и уткнулся лбом в изгиб шеи Феликса. Рука Чана покинула его щеку, и Хёнджин закрыл глаза, не успев увидеть, как тот уходит. Рука Феликса на его плечах была такой теплой. — Тебе стоит поспать, если хочешь, — предложил он; его глубокий голос звучал нежно и низко, словно далекий гром. — Я присмотрю за тобой. — Я хочу, чтобы Джисон вернулся, — прошептал Хёнджин, неожиданно и искренне, бездумно выпалив эти слова. Как они могли забрать Джисона, когда Хёнджину нужно было следить за тем, как двигалась его грудь с каждым вдохом и выдохом. Это не могло прекратиться, пока он смотрел. Разве они этого не знали? — Он совсем рядом, — тихо ответил Феликс. — Они вернут его, обещаю. Дыхание Хёнджина дрожало, когда он попытался сделать глубокий вдох. У него не было больше слов. Открой он рот, он просто продолжил бы повторять это снова и снова. Я хочу, чтобы Джисон вернулся. Я хочу, чтобы Джисон вернулся. Я хочу, чтобы Джисон вернулся. —— Джисон все еще не вернулся, когда Чонину показалось, что он достиг своего предела. Для него это было странное ощущение: такая значительная часть его жизни прошла в ощущении легкой скуки — часы, что он проводил в одиночестве, пока Чан и Чанбин работали, часы, что он придумывал, как себя развлечь, даже после появления Хёнджина, потому что тогда Хёнджин не особенно участвовал в его играх. Даже после, когда тому стало лучше, большую часть времени Чонину приходилось занимать себя самому. Так что странно было сидеть в больничной палате и думать, Хватит. Но, в конце концов, это не было скукой. Это было медленно росшим внутри него ощущением, что ему нужно было вернуться домой. Что он приехал сюда только чтобы убедиться, что Джисон в порядке, и побыть рядом с Хёнджином — который сейчас сидел и смотрел телевизор, включенный Чаном, чтобы заглушить то, как стало тихо, когда из палаты увезли все приборы, следившие за Джисоном — и теперь Чонину нужно было поехать домой и проверить Минхо. Он все еще не рассказал Чану о задевшей Минхо пуле, рану от которой ему не удалось проверить сегодня утром. Он задумывался: расскажет ли Минхо об этом на собрании-обсуждении или сохранит в тайне. — Хён, — позвал он. Чан и Феликс сидели на диванчике рядом и смотрели телевизор с таким же энтузиазмом, что и Хёнджин. Чонин пытался изо всех сил, но впервые в его жизни дорама не цепляла его внимания. Они оба повернулись к нему одновременно. Чонина всегда такое забавляло: как он мог сказать всего одно слово, и все внимание в комнате обращалось к нему. Хёнджин не посмотрел на него. Но Хёнджин и знал, что Чонин звал Чана. — Что такое, Чонин, — сказал Чан; Феликс, обмякший на нем, выпрямился. — Я поеду домой, — ответил Чонин. Он положил телефон в карман; его сообщение Минхо о том, что скоро он будет дома, было помечено прочитанным. — Уже поздно. Чан наклонился, чтобы заглянуть ему за спину. Небо начинало темнеть. Было еще не поздно, но в такое время года до полной темноты оставалось недолго. Когда он снова посмотрел на Чонина, он нахмурился и сказал: — Но Чанбин нескоро приедет на машине, Чонин, я думал, мы дождемся его. Это никогда не входило в планы Чонина, потому что он знал: Чанбин не приедет до того времени, когда Чонину уже будет пора спать. И он планировал лечь спать и еще — уговорить пойти с собой Минхо, как только время будет подходящим, чтобы тот точно поспал сегодня. — Я поеду на такси. Чан выглядел так, будто хотел поспорить — он выглядел так, будто одна только мысль о том, что Чонин поедет куда-то на такси, была для него поразительна, и неважно, что Чонин делал это уже много раз — но Феликс, поднимаясь на ноги и потягиваясь, сказал: — А, тогда я поеду с тобой. Мне нужно проверить, как дела у нуны. — О, — произнес Чан. Феликс повернулся к нему, тоже нахмурившись. — Все ведь в порядке, хён? — спросил он. — Ты справишься здесь, пока Чанбин-хён не приедет? Просто я за нее отвечаю, и, честно говоря, я бы не доверил ее Минхо-хёну или Сынмину. Эти слова, особенно от Феликса, расстроили Чонина. — Минхо-хён ее не обидит. Феликс повернулся к нему с абсолютно пустым взглядом, который, очевидно, должен был быть смешным, и был бы, если бы не- все. — Об этом я не волнуюсь, — сказал Феликс. — Скорее о том, что она их прожует и выплюнет. Это, по мнению Чонина, казалось куда более твердой причиной. Он не успел пока особенно познакомиться с Джису, но она была совсем не похожа на Феликса. За все то время, что она была с ними, она ни на секунду не показалась похожей на мокрого котенка. — О, — произнес Чонин. Чан по крайней мере, улыбнулся и тоже поднялся на ноги, чтобы наклониться и поцеловать Феликса в лоб, так нежно, что Чонин поборол в себе яркое желание в ответ на это издать протестующий тошнотный звук. — Хорошо, — сказал он. — Я дам вам денег на такси, чтобы Сынмин не кричал на вас за то, что вы использовали кредитки. Он дал Феликсу денег, небольшую кучку купюр, и Феликс посмотрел на них и сказал: — Хён, тут слишком много, — и слова эти послужили началом короткому обсуждению-спору насчет того, что Феликсу стоит просто забрать лишнее себе, которое закончилось тем, что Чонин предложил купить на них еды навынос для тех, кто был дома. С этим слегка недовольный Феликс согласился, и Чан снова поцеловал его, теперь по-настоящему, в губы. — Аргх, — произнес Чонин, прежде чем вихрем вылететь за дверь. Хёнджин, впервые показавший, что, как ни странно, обращает внимание на происходящее, сказал: — Ты вернешься завтра, Ликс? Феликс подошел к нему, и на лице его было то теплое и нежное выражение, которое оно принимало весь сегодняшний день рядом с Хёнджином. Их роли совершенно поменялись местами, и теперь Феликс заботился о Хёнджине. Никто из них не упустил то, как слова Хёнджина подразумевали, что он не вернется домой завтра, потому что вовсе не планирует уходить. Не то чтобы кто-нибудь собирался заставить его, Чонин знал. Чан скорее готов был подкупить весь персонал больницы, чем заставить Хёнджина уйти, если тот этого не хотел. — Да, — ответил Феликс, беря Хёнджина за руку — перевязанную бинтом, потому что в ладонях у него были осколки, и Чонин даже не знал этого, пока не спросил у Чана — и легко держа ее. — Я вернусь завтра утром, хорошо? Вместе с Чан-хёном. Хёнджин кивнул, а потом слегка поморщился, как делал каждый раз, когда вот так двигал головой. У Чонина ни разу не было сотрясения мозга, но он помнил, как больно было двигать головой, когда у него был сломан нос — он даже не знал, что так было возможно. Хёнджин склонился в сторону от Феликса и взглянул на Чонина, щуря глаза то ли от боли, то ли от недовольства. — Напиши Чан-хёну, — сказал он. — Когда приедешь домой. Сердце Чонина наполнилось теплом настолько, что превратилось в маленькую звездочку в его груди. Этим утром, наблюдая за Хёнджином, за тем, как достучаться до него было невозможно, за тем, как он копался в еде, не желая есть, он начал беспокоиться о том, что что-то сломалось. Но это был его Хёнджин-хён, который беспокоился о нем, который пытался вести себя, как старший брат, когда у Чонина и так их было навалом. Для него стало облегчением кивнуть и ответить: — Хорошо, хён. Они с Феликсом поймали такси в паре кварталов от больницы, решив не брать одно из тех, что стояли у самых ее дверей. Чонин сам поймал его, впервые сделал это сам, и они забрались на заднее сиденье; Феликс пробормотал тихое приветствие водителю, седеющему мужчине средних лет, которые, казалось, работали в каждом такси этого города. Они держались за руки всю поездку домой. Он не знал, кому от этого становилось лучше, но был благодарен за это. Благодарен Феликсу за стойкость; он был таким тонким и слабым, но в нем чувствовалась стальная жилка, которая поражала своей твердостью. Он позволил своей голове лечь на его острое плечо; Феликс сидел прямо, наблюдая за тем, как за окном проносился город. Он присмотрел бы за ним, этот его похожий на фею хён. Чонин был так рад, что он пришел к ним. Он был так рад, что они смогли помочь ему, даже если цена оказалась такой высокой. Даже если платя ее Чонин чувствовал, как это изматывает его, словно он находится в центре бесконечного шторма. Когда они наконец вошли в заднюю дверь их дома, держа в руках пакеты с едой из заведения, которое нравилось Чонину, солнце почти зашло, небо уже быстро принимало зимний сумрачно-синий цвет. Дверь не успела захлопнуться за ними, когда из мастерской вышел Минхо, говоря: — Малыш, вам стоило просто поехать домой. Чонин улыбнулся ему, почти ослепительно ярко, и внутри него что-то успокоилось. Это ощущение, его неописуемая глубина, все еще пугала, но не так сильно, потому что это был Минхо. Как мало в мире могло быть страшным, когда рядом с ним был Минхо. — Мы хотели купить еды, — ответил он. Минхо забрал у него пакеты, словно думал, что они были для него обузой, и сказал: — Мы в мастерской Ким Сынмина. Оказалось, что мы — это Сынмин, Джису и сам Минхо; Чанбин, судя по всему, все еще где-то спал. Минхо поставил еду на верстак в самый центр организованного хаоса всего награбленного ими из хранилища. По сравнению с сегодняшним утром, все приняло лучшее состояние: большая часть украшений были убраны в пакеты, а на противоположном Минхо и Джису конце стола лежали ровные стопки денег. Сынмин, на чьем столе лежали стопки жестких дисков, повернулся к ним и сказал: — Лучше бы вам было купить кимчи-ччигэ. — Мы купили, — ответил Феликс, ставя свои пакеты рядом с пакетами Чонина на столе, и принялся доставать контейнеры. — Чонин сказал, что ты его захочешь. Привет, нуна, — добавил он, протягивая ей контейнер с рисом и карри. Ее любимым, по крайней мере, по словам Феликса — он рассказал об этом Чонину, пока они тихо сидели за столом в ресторане в ожидании своей еды. Было что-то задумчивое в том, как он сказал это — или, может быть, заранее тоскливое, на случай, если он вдруг забыл или ошибся, но она приняла еду с улыбкой, которая заставила Феликса улыбнуться в ответ. Пока они распределяли еду, было тихо; не слышалось ни единого звука, кроме открываемых крышек пластиковых контейнеров, шуршания оберток одноразовых ложек и треск разламываемых палочек. Чонин сел рядом с Минхо, не совсем склоняясь к нему, но чувствуя тепло от его тела. Он не был уверен, что хоть кто-то здесь сегодня отвлекся от работы, чтобы поесть, но Минхо и Джису поглощали свою еду с такой скоростью, которой достигал обычно только он сам. Феликс съел немного своей еды, по большей части просто копаясь в ней. Чонин хотел напомнить ему — так заботливо, как только мог, чтобы увидеть, улыбнется ли он, — о том, как мало он поел сегодня утром, когда Феликс сказал: — Как у вас дела со всем, что вы вынесли из хранилища? Минхо проглотил еду и указал ложкой на стопки денег на другом конце стола. — Тут примерно четыре миллиарда вон наличкой, — сказал он. Чонин почувствовал, как его глаза чуть не вылезли из орбит, когда он услышал это — он не мог поверить в то, сколько денег сейчас находилось в одной комнате с ним. — Единственное, с чем мне удалось сегодня закончить. Мне нужно еще пересчитать золотые слитки. Чонин взглянул на спортивную сумку, которую вынес из хранилища Минхо, оставленную на полу мастерской. Это была одна из самых тяжелых вещей, которые Чонин когда-либо в жизни пытался поднять. — Что вообще делают с золотыми слитками, — спросил он. — Их нужно будет продать, — сказал Минхо, собирая по контейнеру остатки риса. — Ну или. Тот, кого мы наймем, как-нибудь их продаст. С украшениями придется сделать то же самое. — Как думаешь, сколько все это стоит? — спросил Чонин. Он взял пустой контейнер Минхо и отставил его в пластиковый пакет, в котором они все принесли. Потом он достал один из оставшихся кимбапов и отдал его Минхо. Минхо пожал плечами в ответ, разрывая фольгу. — Понятия не имею, — ответил он. — Я не знаю, какой сейчас рынок для таких вещей. Если Джису-щщи права, и все, что мы забрали — настоящее, оно должно стоить больше, чем есть у нас наличкой. Для Чонина подобное было почти непостижимо. — Вау! — сказал он. Минхо улыбнулся ему, той маленькой и мягкой улыбкой, которую Чонин видел все чаще и чаще в последние несколько дней, и улыбка эта так редко появлялась перед другими людьми. Он взял первый кусочек кимбапа и поднес его ко рту Чонина. Чонин съел его и не стал утруждаться тем, чтобы не касаться губами его пальцев. Минхо не отреагировал, просто сказал: — Сначала нам нужен перекупщик. Мы не нуждались в нем за все мое время здесь, и я не знаю, есть ли он у Чан-хёна. Лично у меня нет знакомых. Сынмин, у которого осталось больше половины супа, сказал: — У меня есть парочка контактов. Людей, которым мы можем доверять. Я достану тебе информацию. Минхо кивнул, пробормотал слова благодарности и съел кусочек кимбапа. Жизнь можно было считать спокойной, подумал Чонин, пряча улыбку в банке газировки, когда Минхо и Сынмин разговаривали на рабочие темы. Их ход мыслей и приоритеты совпадали только в такие моменты. — Хорошо, что мы взяли столько из сейфа, — сказал Феликс, все еще по большей части просто копаясь в своей лапше. — Потому что мы, скорее всего, потеряли то, что Джисон и Хёнджин забрали в Blackbird's. В ответ на это напоминание о том, что произошло с Джисоном, повисла тишина. Деньги, по сути своей, были неважны Чонину, но он знал, что Чан и Минхо хотели хотя бы покрыть расходы на подготовку к заданию. Для Чонина это не было особенно важно, и, конечно же, это не было важнее Джисона. Пару мгновений спустя Сынмин откашлялся и сказал: — Кстати об этом. Ли Джерим сегодня вернулся в страну. Пару часов назад. Феликс положил палочки на стол с каким-то ощущением завершенности. — О, — совершенно безэмоционально произнес он. Сынмин вернулся к компьютеру и открыл новостную статью, заголовок которой кричал “ВЗРЫВ В КАЗИНО В КАННАМЕ, ДЕСЯТЬ ПОГИБШИХ, МНОЖЕСТВО ПОСТРАДАВШИХ”. Он пролистал ее вниз, мимо текста о самом взрыве и остановился на фотографии Ли Джерима, которого вела через аэропорт личная охрана. На фото с ним была молодая девушка, следовавшая за ним чуть позади и тоже окруженная охраной. Она была очень красивой, хорошо одетой, и на вид ей было столько же лет, сколько и Джису — возможно, даже меньше. Сынмин указал на нее пальцем. — Кто это такая? — Не знаю, — нахмурившись, ответил Феликс. Джису бросила взгляд на экран, оторвавшись от остатков своей еды. — А, это девушка номер шесть. Этим она заслужила себе несколько пораженных взглядов. Брови Феликса исчезли у него в волосах. Минхо с притворным нетерпением, которое обычно использовал в разговоре с Хёнджином, сказал: — Кто это. — О, простите, — сказала Джису, отодвигая в сторону пустой контейнер. — Я нумерую их, потому что не могу запомнить имен. Это дочь одного из его подчиненных. — Он с кем-то встречался? — спросил Феликс таким тоном, которым Чонин спросил бы Чанбин-хён сделал сальто назад? Джису фыркнула. — Можно и так сказать. — В ответ на их недоумение она продолжила: — Когда ты ушел, Ёнбок, ты оставил его без наследника. У него больше не было сына. Нарэ была мертва, и, очевидно, он не собирался передавать мне свою империю, и никто не спешил на мне жениться. Так что он начал искать молодых девушек и спать с ними. — Это- мерзко, — сказал Сынмин. Он звучал так, будто это поведение почти поражало его. — Одна из них рассказала мне, что он пообещал жениться на той, которая родит ему сына. Нового наследника, которого он мог бы вписать в завещание. — Она закатила глаза, обращаясь, по большей части, к Феликсу. — Полагаю, оно уже есть, он говорил что-то о том, чтобы передать все мальчику-наследнику, или вроде того. После того, как ты ушел, к нему точно пару раз приходил его адвокат. Я думала, он просто выписывает тебя из наследства, но он начал- работать над этим примерно тогда. — Она вздохнула и провела рукой по волосам, слегка морщась, когда добавила: — Одна из них забеременела. — Ну, блять, — сказал Феликс. — Кажется, номер четыре, — продолжила Джису. — Я нумеровала их в порядке появления, а не по возрасту или по тому, что с предыдущей он перестал встречаться. Они все были у него в одно время. И это совсем девочки, некоторые, наверное, даже младше тебя, Ёнбок. — Как- — Минхо замолк, словно подбирая слово. — Средневеково. — Что случилось с той, которая забеременела? — спросил Феликс. Он теперь совсем забросил еду. Даже накрыл контейнер крышкой. — Отец просто забросил ее, — ответила Джису. — Мне кажется, она думала, что свадьба случится сразу же, но он не сделал ничего, пока они не узнали пол ребенка. Оказалось, что это была девочка. Так что он заставил ее сделать аборт. Думаю, если бы она отказалась, он принял бы более жесткие меры. — Феликс издал маленький оборванный звук. — Может, она это знала. Он сказал, что не собирается больше платить за что-то, что для него бесполезно. — Боже, — произнес Чонин. От всей этой истории его подташнивало. — Как ему удается становиться все хуже и хуже. — Если и есть что-то, что я узнала о нашем отце, — тяжело сказала Джису, — так это то, что нет предела тому, насколько он может быть ужасен. — Она снова бросила взгляд на монитор. — Номер шесть может быть беременна. Поэтому он взял ее с собой в Шэньчжэнь. Или, может, хотел, чтобы ему было кого трахать, пока он там. Кого-то, кому ему не нужно платить. — Боже, — произнес Сынмин. — Если она беременна, — медленно произнес Минхо, постукивая пальцем по столу, — и у нее мальчик. Он унаследует все, если Мэгпай умрет? — Вероятно, — ответила Джису. Она бросила на Феликса сардонический взгляд. — Если, конечно, его новый сын не окажется таким же, как Ёнбок. Тогда, думаю, он попытается снова. Феликс покраснел. — Нуна! Она легко засмеялась, но протянулась через стол, чтобы взять Феликса за руку и легко ее сжать. Чонин никогда не задумывался об этом относительно Феликса, но теперь было ясно, что тот никогда не рассказывал своей старшей сестре о своей ориентации — до того момента, как она не пришла сюда, и это стало невозможно скрывать. Ее такое легкое принятие казалось, каждый раз его удивляло, и он не мог этого скрыть, но он был доволен; он мягко улыбнулся, склонив голову и сжав ее руку в ответ. Джису кивнула на фотографию Ли Джерима на мониторе. — Если он вернулся в страну, он представляет угрозу, — прямо сказала она. — Если хотите обогнать его в том ответе, который он будет готовить, вам нужно опубликовать информацию как можно быстрее. Чонин встретился взглядом с Феликсом, потом — с Сынмином. Он был почти не включен в эту часть работы, но все равно испытывал на себе ее вес. Никто не знал, как отреагирует Ли Джерим на разрушение своего казино, на ограбление своего хранилища; он увидел бы на записях с камер, кто забрал его дочь. Они стерли все записи вокруг хранилища и казино, что защищало их перед глазами закона, но Джерим смог бы сложить пазл. Не успел кто-то отреагировать на эти слова, дверь спальни Сынмина распахнулась, и из комнаты вышел Чанбин, ударяясь о дверной проем плечом и вздыхая от боли. Его волосы торчали в таком количестве направлений, какое Чонин даже не мог сосчитать, а глаза были едва приоткрыты. — Это что, еда, — спросил он. Сынмин фыркнул от смеха. — Вот, хён, — сказал он, притягивая ему ччигэ. — Можешь доесть мое. — Только тогда Чонин осознал, что Сынмин наверняка оставил еду Чанбину, потому что он не достал тонкацу, купленное для него из пакета. Сынмин, наверное, подумал, что они ничего не купили для Чанбина. Вот черт, подумал он так же, как думал всю неделю с того момента, как узнал об их отношениях. Чанбин взял контейнер еды и сел за верстак. Он не выглядел даже близко бодрым, но принялся есть с энтузиазмом голодного человека. Чонин недолго посмотрел на него, а потом отвлекся на Минхо, который положил перед ним целую кучу спутанных вместе тонких золотых украшений. — Вот, малыш, — сказал он. — Побудь полезным. Чонин посмотрел на него с прищуром, вздохнул и принялся за работу. —— Когда Джисона наконец ввезли обратно в палату, был уже почти вечер. Хёнджин провел большую часть этого времени отвлеченно смотря телевизор или стоя у высокого окна, разглядывая парковку. Он натянул рукава худи пониже, так сильно, что Чан боялся, что он сорвет мелкие коросты на своих ладонях. Он почти не разговаривал, был далек от того, каким был обычно, но это все равно было улучшением. По крайней мере, он вернулся обратно в свое тело. Этот Хёнджин так отличался от того, с каким Хёнджином Чану приходилось иметь дело вчера — тот не говорил, не мог есть и не позволил Чану достать стекло из его ладоней. Отчасти дело было в том, что прошло время, но отчасти — в магии, которую удалось сотворить Феликсу, его доброте и терпению. Отчасти — в еде, в обезболивающих. Маленькие дела, крошечные шажочки. Так все и решится. Сейчас, когда пара медсестер втолкнули кровать Джисона обратно на место и подключили его ко всем приборам, Хёнджин осторожно пододвинул свой стул, возвращаясь на свое прежнее место. Он взял Джисона за руку, обвив его пальцами. Это касание все притягивало взгляд Чана, словно неоновый знак. Видел ли он когда-либо, чтобы Хёнджин касался Джисона? Не простыми, случайными прикосновениями, но настоящими, намеренными. Он так не думал. Врач встала в стороне, наблюдая за медсестрами, а потом повернулась и встретилась взглядом с Чаном. Он подошел к ней, чувствуя внутри уже знакомую тревогу, но строгость на ее лице сменилась чем-то более нежным, почти улыбкой. — Новости хорошие, — тихо сказала ему она, и он почувствовал, как от этих слов что-то внутри него высвободилось. Словно он был запутан в множестве веревок, и часть из них теперь ослабла, позволяя ему дышать. — Сканы показывают, что отек значительно спал, и все его показатели стабильны. Учитывая все это, дела выглядят отлично. — Сейчас будет “но”? — спросил он. Ее последняя фраза казалась оборванной. На ее лице появилась настоящая улыбка; она отстранила от груди планшет для бумаг. — Не совсем, — сказала она. — Его травмы все еще серьезны, но нет никаких признаков инфекции. Если улучшения продолжатся, то мы, вероятно, сможем вывести его из седации уже завтра. — О, — произнес Чан оглядываясь на Джисона, маленького на его огромной кровати, и Хёнджина рядом с ним. На эти переплетенные руки, их руки. — Это- отлично. — Он не звучал таким радостным, как был на самом деле. Все это, по большей части, казалось ему кошмаром наяву. — Отек спал, однако мы не узнаем, пострадало ли его психическое состояние, до того, как он не проснется и мы не осмотрим его, — сказала она, и Чан снова посмотрел на нее. Ее улыбка сменилась чем-то более серьезным. — Все выглядит хорошо, так что я не хочу заранее вас беспокоить, но мне нужно понимать, что мы с вами видим ситуацию одинаково. — Конечно, — ответил ей Чан. Мысль о том, что Джисон проснется и- не будет Джисоном, тем Джисоном, которого они знали, которого любил Хёнджин, казалась ударом в живот. — Но вы- думаете, что с ним все в порядке? — Мозг не пострадал, никаких разрывов и трещин в черепе. — Она положила планшет в карман у изножья кровати Джисона. — Я считаю, шансы перманентного вреда мозгу низки. Чан выдохнул. — Спасибо вам, — сказал он; она кивнула ему и вышла из палаты — медсестры давно уже ушли. Приборы снова стали пищать. Он едва удержался от желания заглянуть в планшет. Может быть, позже он сделал бы это. Увидел бы, удастся ли ему различить ее почерк. Увидеть, есть ли поводы для беспокойства в состоянии Джисона. В этом месте все были- очень сговорчивы. Чан чувствовал, как любопытно было врачу, как ей хотелось узнать, что именно произошло. Но он чувствовал и то, что причиной тому было ее желание помочь пациенту так хорошо, как она только могла, а не желание- отыскать что-то криминальное. Больницы в этом городе вообще были готовы отвести взгляд, особенно если дать им на это стимул. Бандитские разборки здесь не были чем-то необычным, как и жестокие преступления. Пару лет назад одна из банд с севера города напала на банк и несколько ее членов попали в больницу Сеульского университета с пулевыми ранениями. Персонал оповестил полицию. А потом старшего хирурга нашли убитым в его доме со всей его семьей. После этого больницы перестали лезть не в свое дело. Чан сказал им, что Джисона ограбили, и вопросов больше не возникало. Помогало и то, что больница была довольно далеко от Blackbird's. Большая часть пострадавших наверняка направились в медицинские центры Асан или Самсунг. — Хёнджин-а, — позвал он, и от того, как Хёнджин в тот же миг, без всякого недоумения посмотрел на него, чуть не довело его до слез. Хёнджину все еще было больно, он все еще двигался и думал медленно, но уже все ясно осознавал. — Это ведь хорошо, не так ли? То, что врач сказала о Джисоне. Хёнджин двинул головой в чем-то вроде кивка, хоть и болезненного и в лучшем случае наполовину искреннего. Чан думал, что новости принесли бы Хёнджину что-нибудь вроде счастья. Он надеялся, что, услышав что-то хорошее — то, что заставило Чана почти захотеть преклонить колени, чтобы помолиться — Хёнджин почувствовал бы то же самое, что напряжение, сковывавшее его тело, хоть немного отпустило бы его. Но этого не произошло. На самом деле, сейчас все было еще хуже. На лице Хёнджина было что-то опустошенное. Не напуганное — по крайней мере этот страх не был знаком Чану. Это было что-то более сдержанное. Чану не нравилось это видеть. — Все будет хорошо, — сказал Чан, начиная болтать, ходя из стороны в сторону, собирая контейнеры, оставшиеся после обеда. Ему удалось уговорить Хёнджина съесть еще немного еды Минхо, немного супа, который медсестра согрела для него в комнате отдыха. Это, он был точно уверен, не было разрешено, но или его щедрая раздача денег, либо лучшие щенячьи глазки, которые он применил, помогли ему. — Когда он проснется, они смогут осмотреть его и оценить ущерб, и, надеюсь, после этого мы сможем отвезти его домой. — М-м, — тихо произнес Хёнджин, давая понять, что слушает, но все еще ничего не говоря. Он не двинулся, чтобы помочь Чану навести порядок, что вовсе не было странным. Хёнджин не был беспечным человеком, но с Чаном и Чанбином никто и никогда не ожидал от него никакой работы. То, что Хёнджин убирал за собой и в целом держал общие места в порядке, было побочным эффектом его собственного характера и чертами, которые он подобрал у Чонина за годы жизни вместе — и в этом он был даже лучше самого Чонина. Было что-то такое в том, как Хёнджин просто сидел, казалось, даже не осознавая происходящего, пока Чан суетился вокруг него, что слишком сильно напоминало их первые дни вместе. Того тихого мальчика на диване, который даже, казалось, не мог представить себе, что мог хоть чем-то помочь. Напуганный, раненый, ему не приходилось делать ничего, потому что Чан и Чанбин делали это за него первыми. Закончив приводить все в порядок, Чан все еще чувствовал необходимость делать что-то руками, занимать себя чем-то. Но он даже не подумал взять что-нибудь с собой — его работу нельзя было делать на людях, а если бы Сынмин узнал, что он подключался к общественному интернету со своего ноутбука, он бы наверняка убил его. От отсутствия дел он тоже сел, подтащив стул напротив Хёнджина; Джисон теперь оказался между ними. Как и на хёнджиновом лице, на лице Джисона стали наливаться синяки, а его раны и ссадины были ярко-алыми, только начинали заживать. Чан всегда знал, что Джисон был маленьким, но при виде его таким это особенно выделялось. Сейчас его характера не было видно, и он не мог этого перекрыть. Он смотрел за тем, как Хёнджин почти бездумно гладит большим пальцем костяшки джисоновой руки, медленно, словно пытаясь успокоить Джисона, спящего и неспособного это почувствовать. От Хёнджина это действие на ком угодно выглядело бы особенно нежным, даже на Феликсе, но с Джисоном Чану казалось, что у него снова начинает кружиться голова. — Я не знал, — сказал он. Слова вышли такими напряженными, потому что он не знал, как выразить это, как поговорить с Хёнджином о чем-то подобном, когда столько времени ему казалось, что это вовсе невозможно. Он не знал, как Хёнджин отреагирует. — Я не- осознавал. Что у тебя- были чувства к Джисону. Хёнджин молчал долгую минуту, не отводя глаз от своих пальцев, державших джисонову руку. Потом он поднял взгляд на Чана, не счастливый, но и не злой, не испытывающий дискомфорта. — Ты и не должен был, — сказал он. — Никто не должен был. Даже он сам. Я был не готов, — шепотом добавил он. — Нет, — пробормотал Чан. Нет, это не было удивительно. Удивляло то, что Хёнджин был готов думать об этом, не говоря уже о том, чтобы делать что-то. — Конечно, нет. Снова тишина. Брови Хёнджина нахмурились, совсем легко; его взгляд вернулся к спящему на кровати Джисону, следя за тем, как медленно двигалась от дыхания его грудь. Если бы не разговор с Феликсом, Чан сейчас был бы в полном замешательстве по поводу того, что это значит, что Хёнджин находится здесь в таком состоянии. Но даже после этого разговора, признание в этом из уст Хёнджина казалось чем-то нереальным. Хёнджин и Джисон, Джисон и Хёнджин. Все это время он думал, что они, возможно, никогда не поладят, что их отношения никогда не станут лучше, чем то, какими были сейчас. Бывали короткие моменты, когда их отношения выглядели почти- дружелюбными, или, хотя бы, казались такими, будто они могли просто мирно существовать в одной комнате — но все вдруг ломалось, возникало напряжение, которого Чан даже не думал искать. Причиной тому всегда был Хёнджин, это он всегда становился злым буквально просто так, это его слова превращались в оружие, которое он использовал против Джисона, всегда принимавшего их, как должное. Чан не придумал этого, он все видел. Это было реальностью, и эти отношения очень долго определяли Хёнджина и Джисона. Но сейчас, после разговора с Феликсом, он думал- а. Хёнджин срывался на Джисона так же, как когда ему было страшно. Может быть, Феликс сразу же увидел, в чем тут было дело. — Хёнджин-а, — сказал он и дождался, пока Хёнджин не поднял на него взгляд. — У Джисона тоже есть чувства к тебе. — Выражение лица Хенджина изменилось, то, как он потерял контроль, стало еще более заметно, чем когда-либо, когда ему было больно, когда он был расстроен. — Ты уже это знал, — понял он. — Да, хён, — ответил Хёнджин. Его голос немного хрипел, звучал тише прежнего. — Знал. Это не должно было стать еще одним шоком, потому что все знали, что чувствовал к Хёнджину Джисон, так что само собой разумелось, что и Хёнджин должен был об этом знать. За последние пару лет Чан столько раз думал о том, чтобы поговорить об этом с Джисоном, отговорить его, или, может быть, предупредить, чтобы Джисон знал — это запретная зона. Но ему и не нужно было — Джисон отпустил ту свою первую, ужасную и опрометчивую шутку, и с того момента, какими бы ни были его чувства, относился к Хёнджину с глубочайшим уважением, которое, в свою очередь, заставило Чана уважать Джисона. Конечно, Хёнджин это заметил. Я был не готов. — Хёнджин, — сказал Чан. — Что произошло в Blackbird's? Хёнджин вздохнул. Он откинулся на спинку стула, не отпуская Джисона, но больше не склоняясь над ним. Он выглядел усталым, и Чану скоро нужно было достать для него кушетку, избавить Чанбина от этой необходимости. Он надеялся, что уговорить Хёнджина лечь в нее этой ночью будет проще. — Бомбы сработали слишком рано, — наконец ответил Хёнджин. Голос его звучал- удивительно пусто. Он звучал так же, как звучал иногда, когда он рассказывал Чану о том, что делали с ним в тех ужасных серых комнатах. Не так, будто он делал это намеренно, скрывая эмоции, как сделал бы Чан, но так, словно эмоций в нем было так много, что он не мог выразить ни одну из них. Что справлялся он с ними, просто немея. — Сынмин, наверное, уже все тебе рассказал. Я не- я не знаю, что случилось после этого, я ударился головой после взрыва. Он хмурился, словно ему с трудом удавалось вспомнить. — Да, это объяснимо, — мягко сказал Чан. — Наверное, оттуда у тебя эта рана и сотрясение. Хёнджин кивнул так, словно это понимание давало ему очень мало. — Я на какое-то время вырубился, — сказал он. — Не знаю, на сколько. Когда я очнулся, повсюду был дым. Видеть было сложно, и Джисон пропал, я не мог его найти. Я пытался, найти его, я не мог уйти без него, но вся комната просто- я как будто пытался стоять в лодке, меня качало. Думаю, это тоже было из-за сотрясения. Чан кивнул. У него никогда не было сотрясения мозга, но оно было у Чанбина однажды, после драки, когда они были гораздо младше, когда Чан и Чонин еще жили в той дерьмовой студии. Чану пришлось притащить его домой, не к бабушке, но к Чонину, который спал и даже не проснулся от того, как Чанбин блевал в раковину на кухне. — Я не мог найти Джисона, — продолжил Хёнджин, — но пока я искал, меня нашел один из людей Ли Джерима. Мы подрались, у него был пистолет, но мне удалось отбросить его в сторону. Но я достал нож, и он- толкнул меня на пол и забрал его у меня. И я не смог- комната кружилась, я не мог подняться, у него был мой нож, и он хотел убить меня, хён. Чан рискнул, потянулся через кровать и накрыл руку Хёнджина, державшую Джисона, своими руками. Хёнджиновы пальцы были холодными, словно лед. Он не отпустил руки Джисона, чтобы взяться за Чана, но Чан этого и не ждал. Вместо этого Хёнджин дрожаще выдохнул и сказал: — А потом Джисон пришел и спас меня. Он сказал это так пусто. Он не звучал так, будто это успокаивало его, будто он был благодарен за это. Он сказал это так, словно это не отпускало его, словно именно это придало его лицу то выражение. — Они- подрались. — Хёнджин снова нахмурился. Чан сжал его руку, не желая, чтобы ему приходилось вспоминать, если это было сложно. — Джисон тоже был ранен, думаю, даже хуже, чем я, уже тогда. Тот парень был больше, ты знаешь, какие- — глубокий, дрожащий выдох. — Ты знаешь, какие люди работают на Ли Джерима, и он просто прижал Джисона к стене и- ударил его ножом. Он ударил его моим ножом. — О, Хёнджин, — прошептал Чан. Его сердце болело. — Он ударил его четыре раза, — произнес Хёнджин. Его голос упал до шепота. — Я пытался его остановить, но не мог, стало уже слишком поздно. Мне пришлось оттащить его, и это все, что я смог, и мы упали на пол, все мы, и Джисон моим ножом вскрыл ему горло. А потом он- он- Еще один выдох. Рука Хёнджина в хватке Чана теперь дрожала, и его пальцы сжались вокруг руки Джисона, словно он пытался доказать себе, что Джисон был здесь, настоящий, реальный. — Все хорошо, Хёнджин, — сказал Чан, — этого достаточно. — Но Хёнджин, казалось не слышал его — или, может быть, ему просто нужно было рассказать эту историю, освободиться от нее так же, как от всего ужасного в нем. — Я держал его, пытался остановить кровь, но она просто- текла, впитывалась в одежду, — проговорил Хёнджин; слова спешно лились из него, все также низко, приглушенно. — Он сказал мне оставить его, сказал, что не дотянет до больницы, что мне нужно спасаться самому. Он умолял меня уйти. Но я не мог бросить его, хён, я не мог- Слова падали все быстрее и быстрее, прежде чем Хёнджин, наконец, сломался, и его лицо поморщилось. Это признание словно душило его, сжимало ему легкие. Слезы не были медленными, не скапливались в нем постепенно — его накрыло шокирующей и высокой волной чувств, горя, всего, что он подавлял в себе в последние два дня. Ему пришлось отпустить Джисона, чтобы поднести руки к лицу, сжимая их в кулаки, словно так можно было остановить слезы. Но это было невозможно. Было очевидно, что он никак не мог этого контролировать. — О, милый, — произнес Чан, уже поднимаясь на ноги, чтобы оббежать кровать, — о, Хёнджин, все хорошо, с Джисоном все в порядке- — Но слова были неважны, ничто не было важно, потому что Хёнджин оплакивал не будущее, он оплакивал прошлое. И все равно, когда Чан сел рядом с ним и притянул его в свои объятия, Хёнджин поддался ему легко, позволяя прижать свое лицо в изгиб чановой шеи, где кожа быстро стала влажной от его слез. — Я люблю его, хён, — сломано и мокро всхлипывал Хёнджин. — Я люблю его, а он- он только извинялся, и я знал, я знал, что он тоже любит меня, но он просто- ради меня- — Хёнджин, — сказал Чан, сжимая руку Хёнджина так крепко, что был удивлен тому, как Хёнджин еще не попросил его остановиться. — Он жив- — Я не мог его бросить, — продолжил Хёнджин, словно вовсе не слышал Чана. — Как я мог его бросить? Я хотел лечь рядом и умереть вместе с ним. И он даже не знал об этом. Он умер бы, думая, что я ненавижу его. Чан стиснул зубы, чтобы остановить собиравшиеся в глазах слезы. — Он здесь, Хёнджин, — тяжело проговорил он. — Он дышит, он тебя не оставил. — Я ненавижу себя за это, — простонал Хёнджин. — Мне нужно, чтобы он проснулся, хён, мне нужно, чтобы он проснулся- Его слова едва ли удавалось различить. В чановых руках Хёнджин дрожал так сильно, словно попал в снежную пургу, а его грудь вздрагивала от каждого вдоха. Чан не мог сделать ничего — лишь держать его в своих объятиях, мягко покачиваясь из стороны в сторону, тихо шепча ему, что Джисон выжил, что все будет хорошо, и они будут счастливы, будут вместе. И все это время он думал, слава богу. Слава богу, что Джисон выжил, слава богу, что выжил Хёнджин. Слава богу, что Хёнджин мог быть сейчас здесь, наконец-то плача в его руках. Слава богу, он плакал. — Все хорошо, — сказал ему Чан, гладя его дрожащую спину. — Все будет хорошо. — И он должен был в это поверить, он должен был заставить себя. Он сделал бы что угодно, чтобы это стало правдой.