the blood on your lies

Еда в больнице была не самым худшим, что ел в своей жизни Хёнджин, но она точно была хуже всего, что ему доводилось есть за пределами тех запертых комнат. Утром Чанбин сходил в столовую и принес небольшие коробочки риса и супа с водорослями, и еще более маленькие — с кимчи и огурцами. Суп был соленым, кимчи — совершенно безвкусным. Рис был странно похож на кашу. Хёнджин, и так не голодный, бесполезно гонял комочек риса по контейнеру и ничего не ел, когда в палату пришли Чан и Феликс. Они держались за руки, когда вошли в дверь, и в свободной руке Чан держал пластиковый пакет. Он практически просиял, увидев Чанбина и Хёнджина за столом с едой. — О, — радостно сказал он. — Вы уже поели. Чанбин отодвинул от себя суп, явно наконец признавая поражение. Ему удалось съесть значительно больше, чем Хёнджину, но для Чанбина, который всегда ел без всяких жалоб, это было просто жалко. — Если это можно так назвать, — сказал он. — Пожалуйста, скажи, что ты что-то нам принес. Чан поднял вверх пакет, в котором, когда они убрали со стола всю отвратительную еду и вывалили его содержимое, оказался хлеб из Paris Baguette. Много хлеба, разные маленькие булочки на любой вкус. Чанбин схватил себе одну, с начинкой из красной фасоли, почти моментально. — Хён, — сказал он, разрывая упаковку. — Ты мне жизнь спас. Это что-то ему напоминало. Хёнджин не мог точно понять, что — один из их ранних дней, когда он только начал жить с Чаном, Чанбином и Чонином; может быть, даже самый первый день, хотя то время он помнил странно, нечетко. Тогда это Чанбин принес им булочки на завтрак — больше еды, чем Хёнджин видел за годы. И когда он съел одну из тех булочек, она оказалась самой сладкой, что он когда-либо ел. Феликс прильнул к нему, легким весом прижавшись к его плечу. — Тебе лучше взять, что ты хочешь, пока Чан-хён и Чанбин-хён все не забрали, — сказал он. Хёнджин оглядел еду, уже зная, что все в этой комнате обязательно станут уговаривать его что-нибудь съесть, и протянул руку за круассаном. Феликс взял себе такой же, все еще не отстранившись от Хёнджина, и все они за этим маленьким круглым столом в почти полном молчании открыли булочки. Джисон на кровати продолжал дышать, а все машины продолжали издавать писк. Хёнджин всю ночь провел, наблюдая за сном Джисона, как и прошлой ночью, но теперь уже без такой сильной паники. В первую ночь ему удалось поспать только из-за невероятного изнеможения и боли. Прошлой ночью он все же уснул уже под утро и вынырнул из сна несколько часов спустя от кошмара; глаза были сухими и ныли. — Что тебе снилось? — спросил его тогда Чанбин, когда заметил, как он проснулся от испуга. — Ты можешь поговорить с хёном об этом, если хочешь. Но Хёнджин не захотел — потому что во сне он поцеловал Джисона, и вместо того, чтобы прильнуть к нему, Джисон- развалился на части, на кости, мышцы и сухожилия, на похожие на пружинки спирали, пока в руках Хёнджина не остались лишь части Джисона, а не сам он. — Просто кошмар, — ответил он. Он не стал возвращаться в сон после этого. — Я поговорил с врачом по пути, — сказал теперь Чан. — Не с той, что была вчера, но и он понял, о ком я говорил. Скоро они придут, чтобы вывести Джисона из седации. Внутри Хёнджина что-то сжалось. Ощущение было неприятным, и он мог бы сравнить его только с падением с большой высоты — он уже делал это однажды, когда выпрыгнул из окна в одежде того мертвого мужчины, так что это чувство было ему знакомым. — О, — оживленно произнес Чанбин, — это хорошо, это очень хорошо, да, Хёнджин? На несколько мгновений Хёнджин лишился дара речи. Это было хорошо, очень, но в то же время- приводило в ужас. Он будто бы так сконцентрировался на том, что Джисон должен выжить, что забыл о том, что когда Джисон проснется, Хёнджин окажется в реальности, где он поцеловал Джисона, где дал ему знать о своих чувствах к нему. Где он должен был поговорить с Джисоном о том, что произошло. Он сказал Джисону, что после задания все будет по-другому. Он думал, что ему хватит смелости попробовать, когда с работой Мэгпай будет покончено. Ну, возможно, он не набрался смелости, но больше у него не было возможности что-то решать. — Да, хён, — выдавил он. — Это- отлично. Если кто-то и посчитал отсутствие радости в его голосе странным, то никто ничего не сказал. Чанбин даже почти просиял, глядя на него, словно этот краткий ответ был всем, что он хотел услышать. Феликс сложил пустую упаковку в пакет, который Чан выделил под мусор, и сказал: — Но перед этим я хочу вымыть кровь из твоих волос, Хёнджин. Увидеть, насколько глубокая рана у тебя на голове. Инстинктивной реакцией Хёнджина было сказать ему “нет”. Но Чан сказал: — Разве так не будет лучше, Хёнджин? Когда твои волосы не будут такими грязными? Все это, осознал Хёнджин, было заранее подстроено. Неужели они ехали сюда, обсуждая, как уговорят его позволить Феликсу сделать это? И хуже всего было то, что это и правда звучало хорошо, даже замечательно — одна только мысль о том, чтобы наконец вымыть всю кровь и пепел из волос. Его лицо, руки и тело были чистыми, но на голове оставалось это напоминание о том, что произошло. Белая наволочка, которую выдали ему в больнице, оказалась вымазана серой пылью и кусочками высохшей черной крови. Чан смотрел на него с надеждой. Феликс отстранился, чтобы тоже улыбнуться ему, но его лицо было куда мягче, куда более понимающим, но- непоколебимым. Он выглядел так же вчера, когда настаивал на том, чтобы Хёнджин что-то съел. Каким же чудом был его маленький ангел. Где же была эта стойкость, когда ему нужно было помнить о том, что Чан чуть не убил его? Хёнджин вздохнул. — Хорошо, — сказал он. Феликс не стал тратить время, явно поняв, что чем дольше он будет собираться, тем больше вероятность того, что Хёнджин откажется. Он даже не заставил его доесть круассан, от которого Хёнджин медленно отрывал кусочки. Он позволил ему отдать недоеденную половину Чанбину, а потом всего за секунды поднял его на ноги и повел через комнату, нежно, но строго поторапливая его к открытой двери уборной. Им немного не повезло, потому что в тот же самый момент в палату вошла медсестра. Хёнджин замер на месте, Феликс остановился спустя мгновение, когда хёнджинова рука выскользнула из его хватки. — Доброе утро, — сказала медсестра тихо, но все еще дружелюбно. У нее были осветленные волосы с отросшими корнями, и на ней была знакомая им темно-синяя форма. К карману на ее груди был прикреплен заламинированный бейдж, но Хёнджин не стал приглядываться, чтобы увидеть ее имя. Он просто смотрел, как она прошла к постели Джисона, сделала что-то с одним из приборов, подключенных к многочисленным капельницам Джисона. — Его ЭКГ выглядит хорошо, — сказала она, обращаясь ко всем в комнате, — так что я останавливаю подачу седативного. Хёнджин, словно в трансе, подошел к Джисону с другой стороны, встав спиной к окну; свет раннего утра заставлял его отбрасывать темную тень на тело Джисона под одеялом. Он отдаленно слышал, как Феликс позвал его по имени, но почти не осознал этого. Медсестра бросила на него короткий, полный нескрываемого любопытства взгляд, но быстро перевела его- наверное, на Чана. Хёнджин не собирался поворачиваться, чтобы посмотреть. — Он проснется медленно, и какое-то время может снова засыпать, — сказала она. — Пожалуйста, сообщите кому-нибудь из персонала, когда он придет в сознание. — Конечно, — и да, это был голос Чана. Медсестра оглянулась на громоздкое оборудование, экраны и их показания, затем кивнула сама себе и ушла так же быстро, как и появилась. По ощущениям Хёнджина, ни графики, ни звуки не изменились. Он посмотрел на Джисона — в теплом утреннем свете он выглядел не таким бледным. Его волосы были грязными, как хёнджиновы, слипшиеся тонкими прядями и убранные от лица. Под его закрытыми веками его глаза двигались во сне. Его губы, слегка приоткрытые, были иссохшими. Его руки легко и осторожно коснулись. — Хёнджин? — тихо позвал Феликс. — Все еще хочешь помыть голову? Хотел ли он? Нет, он никогда этого не хотел — ему хотелось по щелчку пальцев оказаться чистым, не терпеть физическое ощущение воды на своем теле, влагу, холод. Грязь у корней его волос была такой густой, что он чувствовал ее толстым слоем и хотел от нее избавиться. Ему не нравился только сам процесс. Ему не хотелось уходить от Джисона, который мог проснуться в любой момент. — Я хочу быть рядом, когда он проснется, — сказал он, удивленный тем, как тихо звучал его собственный голос. Он коснулся волос Джисона, обнимая ладонью его макушку. Для этого ему пришлось немного склониться над кроватью, приблизившись лицом к лицу Джисона. Ему показалось, что глаза того задвигались быстрее. — Ты будешь, — сказал Чан где-то слева от него. Он не мог повернуться и посмотреть — ресницы Джисона дрожали. — Помнишь, когда Чанбину удалили зуб мудрости? После этого он долго просыпался и засыпал. — Да, — теперь звучал голос Чанбина. — Мне понадобилось минут двадцать, чтобы хоть немного проснуться. И даже тогда я был сонным. Хёнджин отдаленно помнил это. Сейчас ему казалось, будто он видит эту картинку через туман. Но то был Чанбин, а это — Джисон. Джисон, который вдохнул новую жизнь, когда Хёнджин поцеловал его. Он не собирался говорить этого вслух. Еще он не собирался целовать Джисона снова — ему не нравилась идея сделать это, пока Джисон был без сознания, а делать это, когда вокруг них были свидетели, он не хотел и того больше. Вместо этого он большим пальцем погладил лоб Джисона, нежно, из стороны в сторону, все продолжая обнимать рукой его макушку. Джисон издал крошечный звук, который мог бы быть простым выдохом — но это все равно был звук. — Джисон, — прошептал Хёнджин. — Джисон-а. Еще один, все еще тихий, звук, но уже чуть более твердый. Рука Джисона, к которой была подключена капельница, дернулась. А потом его ресницы задрожали, и глаза слегка приоткрылись. — Джисон, — снова позвал Хёнджин, проводя всей ладонью по его лбу, словно пытаясь убрать с него челку, которая не спадала ему на лицо. Он чувствовал себя немного- безумно. Глаза Джисона открылись чуть шире; его зрачки были такими большими, а во взгляде не было фокуса. Хёнджин все равно почувствовал, как улыбается, инстинктивно. Нежным голосом он проговорил: — Джисон-и, привет, хей, это Хёнджин, это я. Джисон посмотрел на него из-под пролуприкрытых век, без всякого узнавания или чего-либо еще на лице. — Хо-онджн-н, — выдохнул он, едва шевеля губами. После его глаза снова закрылись и он продолжил размеренно дышать. — Джисон? — позвал Хёнджин, снова нежно гладя его по лбу — потому что в прошлый раз это помогло. Но не сейчас. Следующим звуком, который вышел из Джисона, был храп. Сердце колотилось у Хёнджина в груди. Он чувствовал каждый его удар, и это ощущение не было особенно приятным. Он ждал, глядя в лицо Джисона, но не было ни единого знака, что он снова откроет глаза в ближайшее время. После этого к нему пришло осознание, и он вдруг четко почувствовал на себе все взгляды и, наконец оторвав от Джисона глаза, увидел, что все смотрели на него. Чан выглядел так, будто готов был заплакать; все его лицо было полно теплой нежности. Хёнджин покраснел; его лицо тошнотворно залилось жаром. Он оторвал руку от Джисона, выпрямился, не желая ничего больше, кроме как стать невидимкой. Он забылся. Забыл, где был. Забыл, кем был. — Хватит, блять, пялиться, — рявкнул он, чувствуя, как в животе скручивается стыд. Чанбин тут же отвел глаза, потирая переносицу, словно мог притвориться, что и так не смотрел. Взгляд Чана упал влево, на Джисона, чей храп был тихим звуком в большой комнате. Только Феликс не отвел взгляда. В его огромных глазах плескалась жидкая любовь и что-то еще, чему Хёнджин не мог дать названия. — Пойдем, Хёнджин, — сказал он, хватая его за руку, но теперь уже крепче. — Давай помоем тебе голову, м-м? Хёнджин подчинился, потому что не хотел сидеть здесь с тайком разглядывавшими его хёнами, хотя сквозь все свое недовольство понимал, что они хотели только лучшего. Они всегда хотели для него только лучшего. Но иногда от этого не становилось легче. Феликс запер их в уборной, и большая часть писка приборов затихла за дверью. Это было облегчением, хотя он все еще тихо слышался. Хёнджин думал, что звук этих приборов будет сниться ему еще долгие годы. Уборная напоминала Хёнджину ту, которая была в их старой квартире, хотя эта, по правде говоря, была немного больше и гораздо чище. Чонин однажды сказал, что та уборная была одной из “неплохих”, а Хёнджин и не знал лучшего, пока они не переехали в их нынешнее здание и не узнали, что это — по-настоящему хорошая ванная. Но здесь было чисто и очень бело. В стиле туалетной комнаты, но там была белая пластиковая занавеска, которую можно было отодвинуть от стены между раковиной и унитазом, чтобы хотя бы частично защитить комнату от брызг. Сколько раз они с Феликсом вот так оказывались в ванной вместе, пытаясь понять, как лучше всего помыть кому-то из них волосы. Здесь, по крайней мере, была небольшая скамеечка чуть повыше табуретки, вероятно потому, что люди, использовавшие душ здесь, часто нуждались в том, чтобы сидеть во время него. Хёнджин снял с себя толстовку и увидел, как глаза Феликса забегали по всем синякам, что остались по всему его телу. Хёнджин пока не смотрелся в зеркало, но видел, как Чанбин не сдержавшись поморщился прошлой ночью, когда дал ему сменную одежду. Он посмотрел вниз и тут же пожалел об этом: по всему его торсу были фиолетовые и синие пятна. Все было очень чувствительно к любым прикосновениям; прошлой ночью, когда он лег, то впервые осознал свою боль и заметил, как сильно болели его ребра и бедро. Он посмотрел на Феликса, который улыбнулся ему, даже сейчас солнечно и тепло. Когда он улыбался так, на его лице не было никакого напряжения — не было и теперь, когда он сказал: — Давай ты сядешь, а я настрою теплую воду? Дома Хёнджин бы попросил, чтобы вода была такой горячей, как это было возможно, но знал, что сейчас это было не лучшей идеей. Кроме того — кто знал, могла ли вода в больнице вообще нагреваться настолько сильно, как ему это нравилось. Он не мог привередничать. Он сел на скамейку, согнувшись над бедрами и оперевшись локтями на колени, позволяя голове повиснуть. На холодном воздухе он дрожал. — Вот, — сказал Феликс. Он протянул Хёнджину полотенце для рук, смотанное валиком. — Положи под лоб, чтобы вода не текла тебе на лицо. Хёнджин сделал, как ему было сказано, и еще сильнее согнулся вперед. Он нисколько не предвкушал этого процесса, и звук включившейся воды заставил его вздрогнуть. Феликс не стал обращать на это внимания. Он лишь немного подождал — наверное, чтобы вода нагрелась достаточно — а потом тихо сказал: — Хорошо, я начну. Вода была недостаточно горячей. Она была еле теплой. Но ее температуры хватало на то, чтобы она не вызвала в нем никаких плохих воспоминаний, так что он терпел, пока Феликс поливал его голову из душа, чтобы намочить его волосы. Было больно, больнее, чем он ожидал и чем предпочел бы. Болело так же, как болела его губа, когда он рассек ее, каждый раз, когда он принимал душ, и на нее попадала горячая вода. Он мог это перетерпеть. Мог. Феликс, по крайней мере, был нежен, но каким еще мог быть Феликс. Вода бежала по волосам Хёнджина, и Феликс медленно проводил по ним пальцами, распутывая узелки, смывая грязь и засохшую кровь. Волосы Хёнджина после этого нельзя было бы назвать чистыми, но они стали бы чище. Хёнджин дышал и терпел — то, как волосы тянуло даже несмотря на осторожные прикосновения Феликса. Тонкие струйки воды сбегали по его рукам, щекоча кожу. Он держал глаза крепко закрытыми, но в те несколько мгновений, что он открыл их, он увидел воду вокруг своих ног, отвратительно серо-розовую. За звуком воды он слышал шум в другой комнате: движение и голоса, незнакомые ему. Врач, осознал он. Значило ли это, что Джисон- полностью проснулся? Наверняка да. Сложно было не двигаться после этого осознания, держаться неподвижным, пока Феликс продолжал работать. Часть его хотела вскочить на ноги и выбежать из комнаты, чтобы увидеть, что происходит. Увидеть в глазах Джисона жизнь. Эта его часть с нетерпением предвкушала того, что несло будущее. Эта часть его желала этого: того, что теперь будет между ним и Джисоном. Эта же часть его бросилась к Джисону несколько минут назад, надеясь увидеть, как приоткроются его глаза, увидеть его широкую улыбку. Но он не двинулся с места. Он продолжил сидеть, потому что задумавшись, по-настоящему задумавшись, он осознал, что боится. Боится перемен, боится того, что они могут значить. Боится, что его увидят, боится, что Джисон поймет его так, как Хёнджин всегда пытался не позволить ему. Он так хотел, чтобы Джисон вернулся к нему, но в нем жил и ужас. Поэтому он не двигался, сидел, согнувшись, на скамейке, слушая, как капли воды бьются о напольную плитку. — Ах, Хёнджин, — наконец вздохнул Феликс. — Как же ты сильно поранился. Хёнджин не ответил ему. Могло бы быть хуже, не сказал он. Должно было быть хуже, потому что это он должен был лежать на этой больничной кровати, или он должен был истечь кровью на том ужасном ковре в Blackbird's. Но на его месте был Джисон, и Хёнджину нужно было еще немножко времени, прежде чем выйти и столкнуться лицом к лицу со своей новой реальностью. И он сидел, немного дрожа, и ждал, пока Феликс закончит. —— Джисон потерялся в своих снах и темноте. Он видел дом, в котором вырос, грязные плитки на кухонном полу, витающую в воздухе пыль. Он видел Blackbird's, видел самого себя в огне. Беспокойство в нем было тяжелым, но он не был- человеком. У него не было ни цели, ни формы, ни мыслей. Он был голыми эмоциями, чувствами и желаниями. А потом он проснулся. Он не смог бы сказать, откуда он знал это, потому что не смог бы сказать ничего вообще — он был лишь сознанием в темноте, но каким-то образом понимал, что- вернулся во время. Что больше не витал в своих воспоминаниях, фантазиях. — Джисон? Он ничего не видел. Он с трудом открыл глаза — не потому что знал, что у него они были, и уж точно не потому что чувствовал их. Это было инстинктом. Открой глаза. Яркий свет, ослепительно-белый. Все вокруг было размытым, нечетким. Над ним было лицо, такое близкое, и оно перекрывало часть этого приносившего боль света. Знакомое лицо. Даже не зная себя, он узнал бы это лицо. Он был удивлен тому, что оказался в раю. Он был удивлен, что в раю был Хёнджин. Губы Хёнджина над ним двигались, но на этот раз Джисон его не слышал. — Хёнджин, — произнес он онемевшими губами. Он не слышал себя: все звуки звучали приглушенно, пока не пропали вовсе, а вслед за ними ушло зрение. Он больше не видел. Он не мог открыть глаз, которых у него не было. И он снова заснул; беспамятство засасывало его все глубже и глубже, как водоворот в океане. Какое-то время он чувствовал себя так. Приходил в сознание настолько, чтобы это понять, а потом снова терял его. А потом что-то изменилось. Он вернулся в сознание и впервые вспомнил, что он — Джисон. Он осознал, что был жив. С этим осознанием пришло и медленное осознание собственного тела. Или- может быть, наоборот. Может, он почувствовал свое тело и понял, что не был мертв. Это не было счастливым осознанием. В нем, на самом деле, не было ничего. У него было тело, но эмоции и мысли все еще были приглушены. Если что и было, так это легкое удивление и разочарованное о. Он принялся разбираться во всех стимулах вокруг него, осознавая вещи, которые до этого не мог осознать. Звук — писк приборов вокруг него, постоянный и гулкий. Он слышал его только левым ухом; в правом приглушенно гудело. Потом пришла боль, тупая, но настойчивая, словно зубная, поднимавшаяся вверх по животу. Во всем теле была тяжесть, хотя его мысли витали где-то высоко, недостижимые, словно бабочки. Он открыл свои новообретенные глаза. Сероватые плитки на потолке. Резкий запах антисептика. Голос: — О, он снова проснулся. Джисон посмотрел вправо. Он был в больничной палате, персональной, но все равно немного потертой. Чан сидел у его кровати, Чанбин стоял за ним, положив руку ему на плечо. — Привет, — сказал Чан со слегка дрожащей улыбкой. — Привет, вот ты и вернулся. Джисон попытался улыбнуться, но все было таким странным и легким, что он не знал, удалось ли ему это. — Привет, — сказал он, но у него едва ли вышел хотя бы звук. Он немного закашлялся. Горло, казалось, кто-то тер наждачкой. На его плечи легли руки, которые помогли ему выпрямиться; в животе резанула боль. Чанбин подоткнул подушки так, чтобы он мог сесть, а Чан уложил его на них, а потом помог ему сделать глоток воды. Вода была холодной и на вкус была райской, подумал Джисон, расслабляясь и обмякая на подушках со вздохом. Отчасти ему хотелось снова уснуть; его глаза прикрывались. Что бы за лекарства они ни давали ему, от них его мысли становились медленными, тягучими. Они не заглушали боль полностью. Боль. Вдруг его глаза распахнулись снова. — Меня пырнули ножом, — резко вспомнил он. Он опустил взгляд, но увидел лишь голубое одеяло и рисунок своей больничной сорочки. — Да, — странным голосом ответил Чан. — И у тебя сотрясение мозга. — О, — произнес Джисон. Это, он полагал, было нехорошо. — Ага, — ответил Чан. Потом, тише, он проговорил Чанбину: — Сходишь к доктору, чтобы сказать, что он проснулся? Чанбин снова кивнул, бросив на Джисона взгляд широких, полных беспокойства глаз, прежде чем повернуться и выйти из комнаты. За тот короткий миг, что дверь была открыта, Джисон услышал еще голосов: люди ходили по коридору по своим делам. Все звуки снова оборвались, став тихим гулом, когда за Чанбином закрылась дверь. Джисон медленно моргнул, с трудом открыв глаза и ища Чана. Тот все еще молчал, сидел неподвижно, мрачно наблюдая за ним. — Перестань, — пробормотал Джисон все еще непослушными губами. — Мы очень за тебя волновались, — мягко ответил Чан. Он легко коснулся плеча Джисона и отстранился. Джисон посмотрел на темные круги у него под глазами, вспомнил взъерошенные волосы Чанбина. Ему тут же стало стыдно. — Все хорошо, — сказал он, хотя проснулся всего десять секунд назад и ничего не знал наверняка. Но нужда успокоить других была у него в ДНК, и Джисон не собирался пытаться изменить себя сейчас. — Да, — прохрипел Чан. — Все будет хорошо. Но ты пиздец как напугал нас, Джисон. Джисон тяжело, с трудом сглотнул, и Чан снова поднес воду к его губам. Сделав несколько глотков, Джисон спросил: — Что произошло? Чан поставил чашку с водой. — Тебя оперировали несколько часов, — тихо ответил он. — Хёнджин и Сынмин думали, что ты не выживешь. Хёнджин был- — Он замолк и тяжело сглотнул. Хёнджин. Все в Джисоне заныло, болезненно и обжигающе, так же сильно, как его раны. Он посмотрел влево от своей кровати, окинул взглядом пустую палату. В нем прорезалось глупое разочарование. — Где он? — спросил он, хоть и знал, что не стоит задавать вопросы, на которые ты не хочешь услышать ответов. — Здесь, — сказал Чан, и Джисон не сдержал на своем лице абсолютного шока, когда Чан кивнул в сторону закрытой узкой двери. — В ванной. Немного приводит себя в порядок. — А потом, отвечая на вопрос, которого Джисон еще не задал, он мрачно добавил: — Он не выходил из этой комнаты с того момента, как тебя сюда поместили. Джисон неотрывно смотрел на него. Чан смотрел на него в ответ; его лицо было невыразительно и измученно. — Сегодня третий день, — сказал он, и Джисону отдаленно почудилось, будто он снова вернулся в то горящее здание, и дым выдавил из его легких весь воздух, туманя мысли. Тяжелая металлическая дверь в палату распахнулась и в нее вслед за Чанбином вошла врач в темно-синей форме и с серьезным, почти недобрым выражением на лице. — Здравствуйте, — сказала она, когда Чан отодвинулся от кровати, чтобы освободить для нее место. Она бросила взгляд на приборы, записала что-то на планшет. — Как вы себя чувствуете? Мне больно. Я устал. Я ничего не понимаю. — Думаю, нормально, — наблюдая за ней, прошептал Джисон. У нее были короткие волосы, собранные в колючий хвост. Несколько мгновений спустя, записав в его карту что-то еще, она взглянула на него снова. — Вы можете назвать свое имя и дату рождения? — спросила она, придвигаясь ближе, так, что ее бедра коснулись края его кровати. — Хан Джисон, родился четырнадцатого сентября, — ответил он, понимая, что это был какой-то тест на состояние его мозга. Чан сказал, что у него было сотрясение. Его голова и правда пиздецки сильно болела. Она записала что-то еще. — Вы помните, что с вами произошло? — Меня пырнули ножом, — повторил Джисон свои слова, теперь уже с меньшим удивлением. Он это помнил. Ему отчасти хотелось бы забыть. — М-хм, — протянула врач. — Помните ли вы, как получили другие травмы, как ударились головой? — Чанбин позади нее бросил взгляд на Чана, немного переминаясь с ноги на ногу, но Чан наблюдал с абсолютно пустым выражением лица. Джисон медленно покачал головой. Это не было полной ложью. Весь взрыв остался у него в памяти очень размыто: он был настолько внезапным, что все превратилось в хаос. Но даже если бы он помнил, он не рассказал бы ей. — Хм-м, — сказала она, продолжая писать, теперь нахмурив брови. — Учитывая ваши травмы, потеря памяти ожидаема. — Она убрала ручку в карман и достала маленький фонарик, включив его со щелчком. — Посмотрите на мой нос, пожалуйста. Джисон послушался, уставившись на кончик ее носа, пока она светила ему в глаза. Он старался не моргать и не щуриться слишком сильно. Свет был- ярким, слишком, почти до странного ярким. Глаза были чувствительными. На другом конце палаты открылась та узкая дверь в уборную, и Джисон тут же забыл о своем задании, переведя взгляд и увидев сначала Феликса, а потом — Хёнджина, выходивших из той маленькой комнаты. Феликс выглядел бледным и усталым, но он не мог сравниться с Хёнджином, чья бледность была почти болезненной, а черная худи на нем только подчеркивала это. Под его левым глазом, на виске и скуле налился темно-фиолетовый синяк, под глазом становившийся почти черным. На лбу у него был рваный порез, его волосы, мокрые от воды и жирные, свисали прядями вокруг лица. Чан встретил Феликса посреди палаты, тихо спрашивая у него: — Как его голова? — Но Хёнджин заметил Джисона и замер, и Джисону показалось, будто с него сорвали пелену. Глаза Хёнджина были пустыми и остекленелыми, словно у куклы, у зомби, а потом вдруг он снова стал собой, и его темный взгляд стал осознан и резок. Приборы будто сошли с ума, запищали на разные лады, и врач сказала: — Джисон-щщи, — так громко, что Джисон понял: она звала его уже не в первый раз. Он повернул голову слишком быстро, чтобы посмотреть на нее снова, и крепко зажмурил глаза, когда комната завертелась у него перед глазами. — Простите, — ахнул он, вспоминая, что должен дышать. На несколько секунд он об этом забыл. Где-то вдалеке Феликс шептал: — На этот раз мне удалось разглядеть, это довольно серьезная рана, но кровь на ней уже высохла- — Думаю, я вернусь позже, чтобы провести полное обследование вашего черепно-мозгового нерва, — сказала врач, обращаясь скорее к себе, а не к Джисону. Ее голос сделал так, что он больше не мог подслушать, о чем говорили Феликс и Чан, склонив головы друг к другу. Краем глаза он видел, как Хёнджин размытой темной тенью приближается к нему. — Вы явно еще приходите в сознание, вам лучше позволить себе уснуть, если вы чувствуете, что это нужно. Джисону, вроде как, хотелось поспать еще. Комната кружилась перед глазами, а тело казалось ему далеким и странным. Он смотрел, как врач поднялась на ноги, поворачиваясь к комнате и говоря: — Я скоро вернусь. Ему стоит пить воду, если он захочет, есть пока только что-то легкое — кроме того, здесь можно находиться только двоим посетителям одновременно. Ему нужен покой. — Ее голос стал тверже. — О, я пойду, — в тот же миг сказал Феликс, мягко хватая Чанбина под локоть по пути. Чанбин посмотрел на коснувшуюся его руку Феликса с очевидным удивлением, но не стряхнул ее с себя, позволил вывести себя за дверь. Феликс бросил на Чана заговорщический взгляд через плечо, когда они вышли вслед за врачом. Джисон обмяк на подушках, чувствуя, как его покидают почти все силы. К его полному шоку он почувствовал- как пальцы обхватили его руку, лежавшую на одеяле. Он склонил голову, чтобы посмотреть, и увидел Хёнджина, сидевшего у его кровати, держа его за руку. Картина слегка смазывалась по краям: Джисону было холодно, и голова у него кружилась. Бледные пальцы Хёднжина переплетались с его более смуглыми. Он спал, это все было галлюцинацией. Он не хотел отворачиваться, чтобы проверить. Чан подошел и сел справа от него на кресло, которое только что освободила врач. — Ты хочешь есть? — тихо спросил он. — У нас есть пудинг и фрукты. Когда вернутся Феликс и Чанбин, пассивно подумал Джисон. В его состоянии ему казалось, что они ушли так легко только чтобы вернуться, когда станет безопасно. Его рука дернулась в руке Хёнджина, и хватка того стала крепче — все еще не жесткая, но теперь уже ощутимая. Крепкая. Настоящая. Все это было настоящим. Джисон был жив. Хёнджин был жив. Он думал, что Хёнджин погибнет. Упрямый Хёнджин, склонившийся над ним, пока вокруг ревело пламя, его лицо, закрытое волосами и освещенное сзади алым и оранжевым. Плачущий Хёнджин, чьи слезы капали Джисону на лицо. Тебе нужно выбираться, сказал ему Джисон, желая умолять, но чувствуя себя слишком слабым от потери крови. Он помнил это — дым в своей груди, горячий воздух, облизывавший кожу. Холод на кончиках пальцев. Просто- оставь меня. И вместо этого Джисон почувствовал губы Хёнджина, прижавшиеся к его губам, по-своему унизительно. Джисон поднял глаза, которые все никак не мог оторвать от их сплетенных рук. Вот так вблизи он видел, какими сухими, бледными были губы Хёнджина. Темноту под его не пострадавшим глазом. Как линия его челюсти заострилась. Как капли воды срывались с кончиков его волос. — Джисон, — прошептал Хёнджин, когда их взгляды встретились. Каждая линия его лица и тела была полна боли и печали. Хёнджин мог быть жив, но он не остался нетронутым. Он, казалось, не был целым. Это почти убило его. Его упрямство, его- преданность. Они почти убили его. — Ты, — проговорил Джисон, — почему ты не ушел? Хёнджин недоуменно склонил голову. — Что? — Я сказал тебе уходить, — медленно проговорил Джисон. — Ты мог погибнуть, почему ты не ушел? Лицо Хёнджина затвердело, и вся прекрасная тоска пропала с него. Он никогда не был уродлив, не был на это способен, но иногда, когда он злился, его красота становилась острой, словно его собственный клинок. Он отпустил руку Джисона так, словно она его ужалила. — Ты, блять, сейчас серьезно? Джисон нахмурился. Как и когда он попытался улыбнуться, это казалось неправильным, словно он неверно создавал выражение своего лица. Он попытался схватить Хёнджина за руку снова — его собственные пальцы неприятно холодели, как тогда, в огне, но Хёнджин отнял свои руки от него подальше. — Почему ты злишься? — О-о-кей, — сказал Чан. Послышалось движение, по линолеуму скрипнули ножки стула. Джисон услышал, как голос Феликса сказал О, уже? прежде чем дверь закрылась, и в комнате затихло. Хёнджин прожигал взглядом пол; Джисон смотрел на него, на профиль его лица. Чем дольше он бодрствовал, тем сильнее болел его живот, но то легкое чувство в конечностях и голове никуда не пропадало. Ему это не нравилось. Разговор с Хёнджинм и так ощущался, словно пробежка по минному полю, и он не мог справиться, если чувствовал себя так. — Хэй, — попробовал он. — Ты злишься? Если ты злишься, скажи мне почему. Я все исправлю. Я смогу. Хёнджин медленно прикусил нижнюю губу. Джисон вдруг вспомнил, как ощущались эти губы, когда прижимались к его губам. Какими мягкими они были. Его прожег стыд, когда брови Хёнджина нахмурились, и он вжался сильнее в подушки. — Ты просыпаешься, и первое, что ты делаешь — это ругаешь меня за то, что я не бросил тебя умирать? — Хёнджин бросил прожигать дырки в полу и перевел злой взгляд на Джисона. — Почему я не ушел, — зло передразнил он. — Как ты можешь такое спрашивать? Ты вообще- как это было бы ужасно, просто, блять, оставить тебя там истекать кровью. Ты думаешь, я смог бы жить с этим? Конечно, я не бросил тебя. Джисон- не стал бы думать о Хёнджине хуже, если бы тот оставил его. Это вовсе не было бы ужасным поступком. Джисон недоуменно хлопнул глазами. — Хёнджин, там был пожар- ты мог погибнуть, — медленно проговорил он, словно неуверенный, понимает ли Хёнджин то, что он хочет ему сказать. — А ты уже погибал, — бросил в ответ Хёнджин; его изящные черты исказились от ярости. В голове Джисона все двигалось слишком быстро, и мысли, казалось, убегали от него. — Я просто хочу- это было опасно, — проговорил он. — Я не хотел, чтобы ты пострадал. Ты прав, я уже- умирал, а ты нет, и я не- было бы умнее оставить меня, знаешь, это не- не сделало бы тебя плохим человеком- Хёнджин не был доволен — на самом деле, он становился все злее и злее, и Джисон замолк, обдумывая свои слова и осознавая, что, может быть, ему стоит сделать пару шагов назад. — Я не думаю, что ты глупый! — сказал он, сдерживаясь от того, чтобы не поморщиться. — Это не так, ты знаешь, я не думаю- — Просто. Замолчи, — отрезал Хёнджин. Джисон опустил взгляд. — Прости меня, — прошептал он, сковыривая катышки с одеяла у себя на коленях. Он решил, что извиниться — это всегда самый безопасный ход. — Мне не стоило тебя ругать. Я просто- волновался за тебя. — И ты думаешь, что я за тебя не волновался? Ты хоть представляешь, каково мне было здесь, в этом отвратительном месте, ждать, пока ты проснешься? — Голос Хёнджина звучал громче и громче, к концу превратившись в крик; его кулаки сжались на одеяле у ног Джисона. Пострадавшее ухо Джисона запротестовало этой громкости резкой болью, и он поморщился. Хёнджин чуть сгорбился, и следующие его слова были тише. — Ты чуть не умер у меня на руках, Джисон! — прошипел он. Его губы поджались в ужасе, словно Джисон был- идиотом. — Я пиздец как сильно волновался. Что-то в том, как этот взгляд был направлен именно на него, заставило эмоции внутри Джисона вспыхнуть. Гнев, это был гнев. Вдруг с такой яркой и ужасной четкостью он вспомнил, как смотрел за тем мужчиной, нависавшим над тонким Хёнджином, на острый нож в его руке. Вспомнил ужас на прекрасном хёнджиновом лице, страх, сжавший его собственное сердце, обжигяюще-ледяной, накрывший его от одной только мысли о том, что Хёнджина сейчас ударят ножом. Хёнджин не понимал его, не понимал, и Джисону стоило просто отпустить это, позволить словам остаться там, где они уже были. Просто не открывать рта. С Хёнджином, с самой первой их встречи, это всегда было наилучшим вариантом. Ему удалось обидеть его первыми же своими словами, и с того момента это определило все их отношения. Но он вдруг почувствовал обиду, и сейчас у него не было сил запрятать свое маленькое раненое сердце подальше. — Это другое, — тихо пробормотал он, одновременно желая и не желая, чтобы Хёнджин услышал его. — Что, — тихо ответил Хёнджин, в его голосе слышалась вовсе не нежность, — это должно значить. Джисон тяжело сглотнул. — То есть, — сказал он и замолк. Мысль о том, чтобы облечь это в слова, была тошнотворной. Это сделало бы его слишком уязвимым, слишком открытым. Но он должен был попробовать еще раз. Он опустил взгляд на свои руки на коленях и прошептал: — Я не вынес бы, если бы ты погиб. — Хёнджин продолжил бы жить, если бы погиб Джисон. Но Джисон- если бы Хёнджин погиб, Джисон не был уверен в том, что не сошел бы с ума, что его разум бы не унесло, словно непривязанную лодку морскими волнами. — Какой же ты дурак. Я испытываю то же самое к тебе, — сказал Хёнджин так убедительно, что Джисон почти мог заставить себя поверить в то, что Хёнджин имел в виду именно то, что он хотел слышать. Но Джисон не собирался обманом разбивать себе сердце. Не нужно было притворяться, ни на миг. Он покачал головой; его волосы зашуршали о накрахмаленную наволочку. — Нет, — тихо ответил он. — Нет, не испытываешь. Ты знаешь, что это не так. Хёнджин приоткрыл рот. — Ты вообще- — начал он хрипло, но замолк. Его руки снова сжались, костяшки побелели, и он, казалось, взял себя в руки, прежде чем снова заговорить. — Ты вообще помнишь, что произошло? — На его лице было что-то, напоминавшее страх, но Джисон не знал, почему, не знал, какого ответа боялся Хёнджин. Может быть, он не хотел, чтобы Джисон помнил. Долгое время Джисон не мог ничего сказать. Не хотелось признавать, что да, он все помнил. Думать об этом сейчас было стыдно. Но он умирал тогда, хотя и это едва ли было оправданием. По правде говоря, Джисон всегда думал, что даже на пороге смерти он никогда не расскажет Хёнджину, что чувствует к нему. И он наверняка бы сдержал свое слово, но потеря крови совершенно замутила ему голову. Когда он сказал это, он был- не совсем в себе. На том твердом полу, одной рукой удерживая собственные внутренности, он чувствовал, что едва ли в нем была какая-то связь с телом, с жизнью. Ничего больше не было твердо. Но он сказал это, не так ли? И как же пиздецки удачно выбрал время. Вот и все, осознал он. Конечно, вот и все. Хёнджин рискнул своей жизнью ради Джисона, а взамен на него легла такая обуза: Джисон вывалил в его руки свое окровавленное беспорядочное сердце, заставив держать его, пока сам лежал там и умирал. И Хёнджин, милый, преданный Хёнджин, несмотря на собственные чувства, утешил Джисона в его последние секунды. Вся оставшаяся в нем печаль покинула Джисона, оставляя лишь жалкую пустоту. Он просто манипуляцией заставил Хёнджина поцеловать его. Немудрено, что Хёнджин был расстроен: из всех людей он больше всех ненавидел, чтобы его заставляли делать что-то, эмоционально или физически. Но он сделал это, ради Джисона. Джисон прикусил кончик языка, пытаясь взять себя в руки. Он закрыл глаза, сделал глубокий вдох. — Спасибо, что поцеловал меня, — тихо проговорил он, и Хёнджин втянул в себя воздух. — Это был добрый поступок, очень добрый. Мне жаль, что ты чувствовал, будто должен был это сделать. За его словами последовала тишина. Очень долгая тишина. Джисон открыл глаза, чтобы заглянуть Хёнджину в лицо, прочитать там что-нибудь, что помогло бы в этом разговоре. Но Хёнджин выглядел еще злее, чем раньше, и Джисон смог лишь беспомощно выдавить: — Я знаю, ты, наверное, не ожидал, что я выживу и все запомню, и теперь все- так неловко, но- — Ты- подожди, — низким голосом перебил его Хёнджин, широко распахнув печально блестящие глаза. — Это не может быть правдой. Ты думаешь, что я поцеловал тебя, потому что думал, что должен это сделать? Джисон подавил желание поморщиться. — Мы можем притвориться, что этого не было, — торопливо сказал он, пытаясь звучать утешающе, но не справляясь даже на собственный слух. Он звучал лишь жалко и полно надежды. Хёнджин отшатнулся. Часть гнева пропала с его лица, но Джисон не мог понять, какой эмоцией он сменился. С его стороны, наверное, было низко ждать того, что Хёнджин просто забудет обо всем, позволит всему, что сделал с ним Джисон, провалиться в прошлое. Но Джисон просто не знал, что ему делать. Он даже не думал, что ему придется пожинать плоды собственного признания, а Хёнджин наверняка не ожидал, что будет вынужден столкнуться со стыдом после того поцелуя. А потом Джисон взял и выжил, и теперь им обоим нужно было жить дальше в мире, где между ними произошло это. Блять, Джисон не хотел, чтобы это разрушило их дружбу, и без того часто хрупкую и нежную. Он не хотел терять Хёнджина. От этой мысли его печальные мысли превращались в совершенно несчастные. — Я знаю, что ты сделал это только потому, что думал, что я умираю, — начал бормотать он, немного отчаянно. — Нам не обязательно ничего менять. Губы Хёнджина приоткрылись. — Это не может быть на самом деле, — прошептал он, скорее себе, как подумалось Джисону. — Какого хуя, Джисон. Он правда не думал, что говорил непонятно. — Я умирал, — повторил он, — а ты- я- — Его щеки закололо румянцем, но в нем не было никакого тепла. Только стыд. — Хёнджин, — напряженно проговорил он, начиная желать просто уснуть обратно, — не заставляй меня говорить. — Он столько времени провел, пряча свое жалкое маленькое сердце в груди, что не хотел сейчас разрывать себя, чтобы открыться. Но Хёнджин, со всей его добротой, мог быть и жесток. И Джисон сейчас не заслуживал ничего лучшего. — Скажи, — произнес Хёнджин, снова стискивая зубы так крепко, что его челюсти едва двигались, когда он говорил. — Блять, просто скажи. Джисон зажмурил глаза. То, как его заставляли сказать это снова, когда он не хотел, никогда не хотел, чтобы Хёнджин знал — этих слов было не забрать назад, он знал, но это не означало, что он хотел еще глубже зарывать себя под землю. Но Хёнджин хотел, чтобы он сказал это, так что он открыл рот и произнес: — В том здании я сказал тебе, что люблю тебя. И это правда. Я люблю тебя. — Хёнджин не двинулся с места, он просто смотрел на Джисона, такой прекрасный и странный, и джисоново сердце ныло. — Я сказал тебе это, а потом- а потом ты поцеловал меня, потому что я истекал кровью, и ты хотел сделать для меня что-нибудь хорошее перед тем, как- я умру. Я знаю, что ты не- — Не смей, — сказал Хёнджин, сжимая одеяло в пальцах, — заканчивать эту фразу. Джисон закрыл свой глупый рот. Он смотрел на Хёнджина, на то, как Хёнджин не смотрел на него, на то, как были напряжены его челюсти и плечи, как гнев возвращался на его лицо. Он всегда немного ненавидел себя за то, что испытывал к Хёнджину, зная, что эти чувства никогда не получат ответа, зная в глубине души, что такой человек, как Хёнджин, никогда не полюбит такого, как Джисон. Но сейчас это чувство становилось все сильнее и сильнее. Одним было знать, что все было безнадежно, и смириться с этим; совершенно другим — понимать, что он разрушил все просто так. — Какой же ты, блять, тупой, — наконец сказал Хёнджин. — Просто пиздецки тупой. О, ты все знаешь, да? Ты знаешь, что я не чувствую того же самого? Да что ты, блять, вообще знаешь? Со всей уверенностью, какую он только мог найти в себе сейчас, Джисон ответил: — Я знаю, что ты не любишь меня так, как я люблю тебя. Хёнджин резко вдохнул через рот, и звучало это, словно опасная змея приближалась к Джисону по земле. — Нихера ты не знаешь, Хан Джисон, — холодно сказал Хёнджин. Это несправедливо, подумал Джисон. Он знал, что не был безразличен Хёнджину. Хёнджину все они были небезразличны. Джисон не хотел- преуменьшать этого, только не тогда, когда Хёнджин был существом, так ярко испытывавшим эмоции. Даже если Джисон не был одним из его любимых людей, ему все еще было не наплевать. У него было так мало людей, о которых он мог бы заботиться. Но Джисон имел в виду не это, и, конечно, Хёнджин это знал. — Я не имел в виду- я говорю о романтической любви, Хёнджин, — выдавил из себя Джисон. Он чувствовал себя таким обнаженным, а его тело так устало. Он положил руки себе на живот, почувствовал толстый слой повязки под одеялом и больничной одеждой. — Я влюблен в тебя. Я знаю, что тебе на меня не наплевать. Я не пытаюсь сказать, что- что ты не- Хёнджин поднялся, и ножки его стула скрипнули по полу. Движение было резким, внезапным. — О боже мой, просто заткнись, — сказал он, пропуская пальцы сквозь волосы. После он поморщился, опустив руки, и на кончиках его пальцев осталась кровь, на которую он просто хмуро взглянул. Рана на голове, говорили другие, и Джисон снова расстроился. — Нужно показать это доктору, — не сдержался Джисон, и Хёнджин посмотрел на него с чистейшим отвращением. — Не указывай мне, что делать, Хан Джисон — рыкнул Хёнджин, сжимая окровавленные пальцы в кулаки и принимая такую напряженную стойку, словно хотел подраться с Джисоном. — Сам лежишь на этой ебаной кровати, с четырьмя ножевыми в животе- просто, блять, не смей. Джисон нахмурился, глядя на него. — Я люблю тебя, — тяжело проговорил он, почти яростно, и Хёнджин вздрогнул. — Блять, я готов тебе поклоняться. И я беспокоюсь о тебе. Разве ты не можешь хотя бы попытаться понять- Лицо Хёнджина поморщилось, словно он готов был закричать или, еще хуже, заплакать. — Я пытаюсь объяснить тебе, что я- — Что бы ты чувствовал, если бы это был Феликс? — в разбитом, раненном отчаянии вскричал Джисон. Единственное, единственное, о чем он никогда не хотел разговаривать с Хёнджином. Феликс. Милый, изящный, веснушчатый Феликс. Которого Джисон не мог даже ненавидеть, хотя иногда ему хотелось. Он достиг желанного эффекта, заставил Хёнджина застыть. Его руки медленно разжались, и он уставился на Джисона так, словно тот отрастил вторую голову. — Что? — спросил он, и вся печаль скрылась под его шоком. Джисон смотрел на хёнджиново пораженное лицо, черты которого он так любил, и почувствовал, как смягчается. Он никогда не мог долго злиться на Хёнджина. Никогда не хотел причинить ему боль. — Будь в опасности Феликс, не я, — мягко объяснил он, зная, что Хёнджину это не понравится. Он наверняка даже не осознавал, что Джисон знал о его чувствах. — Ты чувствовал бы себя- иначе. Вот об этом я говорю. Вот, что я чувствовал. Гнев Хёнджина, возможно, ушел, словно волна, но Джисон чувствовал, как неизбежно его возвращение. — Что ты вообще- говоришь, — спросил Хёнджин, весь вибрируя, словно осиное гнездо. Цвет вернулся на его щеки, его виски стали влажными от пота. Джисон ссутулился. — Не стоило начинать говорить об этом, — пробормотал он, снова почувствовав себя усталым. — Я не хотел тебя смущать. Хёнджин издал звук, похожий на вскрик, похожий на смешок, если бы сейчас можно было смеяться. — Ну, блять, слишком поздно! — вскричал он, и Джисону стало стыдно. — Мне никогда в жизни не было так стыдно- расскажи, что ты имел в виду, полнейший ты тупица. — Я знаю, что ты чувствуешь к Феликсу, — деревянно проговорил Джисон, готовя себя к ответу. — Ты влюблен в него. Хёнджин закашлялся, а потом высоко проговорил: — Я влюблен в Феликса? Джисон поморщился и бросил взгляд на дверь, надеясь, что Феликс этого не слышал, а потом сказал: — Да! — Он улыбнулся, слабо, жалко, по большей части желая уверить Хёнджина в том, что он- не был к нему жесток. Что он понимал, каково это — испытывать такие чувства к человеку, который не разделял их. Он чувствовал печаль в собственном взгляде. — Тебе никогда не было важно, кто Феликс на самом деле, ты всегда заботился о нем, и защищал его, и верил ему, — сказал Джисон, вспоминая непоколебимую преданность Хёнджина, то, как нежно он заботился о Феликсе. — Ты готов был уйти вместе с ним, ты проводишь с ним столько времени. Он печет тебе брауни, и вы обнимаетесь на диване и смотрите дурацкие дорамы, ты все время целуешь его- и ты всегда так ворчишь, когда Чан-хён приходит и забирает его у тебя. — Яркая улыбка Хёнджина промелькнула у него перед глазами — такая округлая и заставлявшая его глаза превращаться в полумесяцы. — И он заставляет тебя смеяться. Хёнджин, казалось, на мгновение лишился дара речи. Джисону так редко доводилось видеть его таким. Но каждое слово, что он сказал, было правдой. Хёнджину всегда нравился Феликс, с самой их первой встречи; между ними была связь, особая связь, которую Джисону так и не удалось найти с Хёнджином. В конце концов, Хёнджин никогда не смеялся с Джисоном. — Давай-ка все повторим, — медленно проговорил Хёнджин. — Ты думаешь, что я влюблен в Феликса и после того, как ты оказался смертельно ранен, защищая меня, я поцеловал тебя, потому что ты только что признался мне в любви, и я хотел оказать тебе услугу, потому что ты умирал. И теперь мы должны просто- притвориться, что ничего этого не было? Джисон кивнул — это оказалось немного сложно, потому что его голова, казалось, нетвердо держалась на его шее. Он был рад, что несмотря на нечеткость своих мыслей он все же смог передать то, что имел в виду. — Да, — ответил он, — да, все так. Хёнджин снова прикусил щеку изнутри — иногда он делал так, и Джисону хотелось сказать ему остановиться, но хёнджинов взгляд заставил его замолчать. — Ты невероятный, — произнес Хёнджин, прежде чем вихрем отвернуться от него. — Хёнджин, — обеспокоенно позвал Джисон. — Я не целую людей, чтобы оказать им услугу, Хан Джисон, — прорычал Хёнджин, а потом пронесся к двери. Он распахнул ее и объявил тому, кто стоял за ней: — Отвезите его назад, подожгите здание, и на этот раз пусть там и останется. — После этого он исчез. Пару секунд спустя, Чан заглянул в палату. — Э-э, — устало проговорил он. — Что, черт подери, ты ему сказал? — Я не знаю, — беспомощно ответил ему Джисон. —— Пробки на дорогах в это время дня были ужасными; улицы были словно забитые артерии. Чанбин все продолжал сворачивать с улицы на улицу, держась подальше от самых оживленных мест, чтобы добраться до дома побыстрее. В машине стояла полная тишина; Хёнджин отвернулся на пассажирском, сидя к Чанбину спиной. Обычно Чанбин попытался бы нарушить эту тишину, попытался бы заставить Хёнджина хотя бы улыбнуться, но сегодня он не смел этого сделать. Что бы ни произошло в той палате, Чанбин не мог надеяться на то, чтобы исправить это. Одного взгляда на лицо Хёнджина ему хватило, чтобы без всяких сомнений это понять. Чанбин бросил взгляд на него, на его напряженные плечи и спину. Ему хотелось спросить, был ли Хёнджин голоден, хотел ли чего-нибудь съесть. Но он не стал спрашивать. Он просто вел машину, так быстро, как только мог, и даже не включил радио. Он позволил Хёнджину его тишину. Когда они добрались до дома, и Чанбин не особенно аккуратно припарковался за зданием, машина едва успела остановиться, прежде чем Хёнджин принялся выбираться из нее. Он с такой силой захлопнул дверь, что машину встряхнуло. Чанбин просто сидел, наблюдая за тем, как Хёнджин заходит в дом, и лишь тогда вышел сам. Он понятия не имел, что будет делать Хёнджин. Наверняка запрется в своей спальне, станет зализывать полученные раны. Чанбин не мог сейчас помочь ему с этим. Нужно было дать Хёнджину время. Так что вместо того, чтобы подняться наверх и взмолиться о том, чтобы Хёнджин поговорил с ним, он запер машину и направился в мастерскую Сынмина, пряча зевок в тыльной стороне ладони. К счастью, он не чувствовал такой усталости, как вчера, но проведенная без сна ночь начинала сказываться на нем. Он не был таким, как Сынмин или Хёнджин, у которых были режимы сна практически как у ночных существ. Он привык спать в нормальное время, и последние несколько дней сильно подкашивали его. Сынмин не спал. Чанбин понятия не имел, было ли дело в том, что тот лег спать рано и уже проснулся, или в том, что он вообще не спал. Он надеялся на первое, учитывая то, что Сынмин не спал с самого их возвращения из больницы и не лег спать и тогда, когда Чанбин уехал снова. Отчасти мысль о том, что Сынмин отдыхал, и помогала ему держаться всю ночь, пока Хёнджин спал, а Сынмин еще к нему не приехал. Когда Сынмин повернулся к нему, он не выглядел так, будто провел всю ночь без сна. Он выглядел весьма свежим для себя. — Хён, — сказал он так, будто был рад увидеть Чанбина. — Привет, — ответил Чанбин. Он прошел в комнату, чтобы поцеловать Сынмина в лоб, и с приятным удивлением обнаружил что тот позволил ему. Может быть, часть стресса, что он испытал за последние пару часов в больнице, показывалась на его лице. Может быть Сынмин жалел его. — Чем ты занимаешься? Мониторы компьютера были заполнены самым необычным сочетанием вещей, какое Чанбин только видел на сынминовых экранах. Таблицы, долгие страницы текста мелким шрифтом, набор фотографий, никак не связанных друг с другом на вид. Сынмин бросил на них взгляд, а потом сфокусировался на Чанбине. — Просматриваю жесткие диски, — ответил он. — Смотрю, что мы можем использовать, а что, скорее всего, нет. Тут, э-эм, довольно интересные вещи. — Да, представляю, — сказал Чанбин. Ему, наверное, стоило бы проявить побольше интереса к тому, что они нашли, проявить инициативу, которой, по словам его прошлого босса, ему недоставало. Но ему не было особенно интересно узнать детали; это могли узнать Чан, Сынмин и Минхо вместе с Феликсом. Чанбин мог помочь разобрать и решить что-нибудь, но подробности дерьмовых дел Ли Джерима не были чем-то, что он хотел бы узнать. Сынмин уже рассказал ему о девушках; Чанбину казалось, что это сказало ему все, что ему нужно было знать. — Ты уже завтракал? — спросил он. — М-м, — тихо ответил Сынмин, что могло означать “да”, а могло — “нет, но я не хочу в этом признаваться”. Не успел Чанбин ответить, пристать к нему с едой, Сынмин добавил: — Я не ждал тебя так рано. И уж точно не ожидал увидеть Хёнджина. Разве Джисона не вывели из седации сегодня? — Вывели, — тяжело ответил Чанбин. — Около часа назад. Когда он проснулся, все было в порядке, прежде чем врач не выгнала меня с Феликсом. Говорил, был бодр, но испытывал боль. — Хорошо, — медленно произнес Сынмин. — Почему тогда я только что увидел, как Хёнджин пронесся по лестнице так, будто хотел, чтобы каждый его шаг поджег все это здание. Это был отличный вопрос. Чанбин не знал на него ответа, кроме того, что в той палате произошло что-то, пока его не было. Он видел, какими взглядами эти двое смотрели друг на друга один странный, напряженный момент, а потом Феликс практически вытащил его за дверь и усадил на один из неудобных пластиковых стульев в коридоре, сев на соседний, сияя улыбкой. Чан вышел минутой позже, хмурясь. После, когда за дверью начались и утихли крики, Хёнджин вышел из палаты таким злым, каким Чанбин его никогда не видел — это был настоящий гнев, взбурливший и слегка успокоившийся, не обычное раздражение. Он прошел полкоридора до того, как Чанбин успел понять, что произошло, и когда Феликс позвал его, Чанбин подскочил на ноги и пошел, чтобы догнать его. — Хёнджин, — громко позвал он, чтобы привлечь его внимание, двигаясь быстро, чтобы перегородить ему путь и так остановить, не касаясь его. — Куда ты идешь? — Домой, — выплюнул Хёнджин, отпихивая его в сторону и в своем недовольстве не сдерживая силы. Чанбину пришлось отступить в сторону, чтобы дать ему пройти, потому что, по правде говоря, в силе Хёнджин не победил бы его. И он все еще был ранен, хотя его гнев на время затмил это. — Как? — спросил Чанбин. Этот вопрос, по-видимости, все же заставил Хёнджина остановиться, но лишь на мгновение. — Возьму такси. — У тебя нет денег, — ответил Чанбин. Хёнджин развернулся к нему, сверкнув глазами. В тот момент в его взгляде вспыхнул не гнев, но что-то более безумное, более отчаянное. Перед Чанбином был человек на грани полного срыва. Человек, который испытывал подобное только в полном уединении, а сейчас готов был сорваться посреди людной больницы. — Тогда дай мне денег, — почти взвизгнул он. — Я отвезу тебя, — сказал Чанбин в собственном отчаянии. — Вот, у меня есть ключи, я отвезу тебя домой, прямо сейчас. — И он так и сделал, даже не оглядываясь на Чана и Феликса, не возвращаясь, чтобы самому увидеть Джисона. Он просто отвез Хёнджина домой. — Я не знаю, — искренне сказал он Сынмину сейчас. — Меня не было в комнате тогда. Врач прогнала меня и Феликса сразу же после того, как Джисон проснулся. Но я знаю, что они- поссорились. Сынмин хлопнул глазами. — Как они перешли от того, что Хёнджин не отходил от постели Джисона, к тому, чтобы поругаться, как только тот проснулся, — сказал он. — Я вообще не ожидал, что ты скажешь это. Честно говоря, сам Чанбин не знал, чего ожидать от Хёнджина, когда Джисон проснется. Огромная вина выжившего, которую тот демонстрировал, и то, как она нисколько не уменьшалась, его очень беспокоило. Отчасти причиной его поведению была рана головы, но отчасти — нечто другое, и это сочетание эмоций никогда не сказывалось на Хёнджине хорошо. Он всегда ломался под ним, так или иначе. — А чего ты ожидал, — сказал он. — Может, что они поцелуются, — ответил Сынмин. Слова были настолько неожиданными, что на мгновение мозг Чанбина не мог их обработать, и его недоумение наверняка проявилось на его лице, потому что Сынмин посмотрел на него и сказал: — О боже, хён, ты не можешь сейчас быть серьезным. Ты, что, не понял? — Чего не понял, — высоко проговорил Чанбин. — Хёнджин влюблен в Джисона, — ответил Сынмин. Он нисколько не жалел недоуменную горошину, которой был мозг Чанбина. — Боже, хён, как ты думаешь, почему он все это время не отходил от Джисона? — Я решил- что это вина выжившего! — заспорил Чанбин. — То, что произошло в казино, было ужасно, им повезло выжить- раны Джисона, он явно получил их как-то защищая Хёнджина. — Разве Джисон не говорил этого всегда, разве не сказал это совсем недавно: Я всегда о нем позабочусь. Чанбин всегда знал, что может доверить это Джисону, но никогда не осознавал, что Джисон может погибнуть, служа этой цели. Джисон это осознавал, понял сейчас Чанбин. Джисон всегда знал, что так все может закончиться. И ни разу не дрогнул перед лицом этого. — Ну, да, — сказал Сынмин. — Но Хёнджин был расстроен не поэтому. Он любит Джисона. — Откуда ты это знаешь? — сказал Чанбин. Он не знал, почему испытывал такое отчаяние. Может быть, потому что хотел, чтобы это оказалось правдой. Может быть, потому что это пугало его. — Ты не можешь этого знать. — Я знаю, — сказал Сынмин. — Я знаю, что это правда, хён. Один раз я намекнул ему на это, и он знал, о чем я, и не стал отрицать. Он сказал бы, что это неправда, если бы все было так. Он бы мне голову откусил. Это было правдой. Раньше Хёнджин так злился от одних только намеков на то, что он должен терпеть присутствие Джисона рядом с собой в какой угодно форме. Существование с Джисоном в одном пространстве, казалось, приводило Хёнджина в такой непросветный гнев, какого Чанбин не видел никогда раньше и ни в каких других обстоятельствах; даже хёнджинов гнев в сторону Чана за то, что произошло с Феликсом, не был похож на ту горячую злость, которую он иногда направлял на Джисона. Все они видели это в последние пару лет. То, как Хёнджин мог вести себя совершенно нормально, и вдруг- мог разразиться шторм. Хуже всего было в тот раз, когда Чанбин и Джисон поднялись в кухню после тренировки: Чанбину нужно было принять душ, а Джисону — выпить стакан сока. Хёнджин и глазом не моргнул, увидев Чанбина, но стоявший в кухне с коробкой сока в руке Джисон с влажными от пота рукавами, липнувшими к коже- Хёнджин набросился на него, говорил о том, какой он грязный и негигиеничный, настолько злыми словами, что Чанбину пришлось вмешаться и отправить его в комнату, словно непослушного ребенка. А Джисон просто стоял, принимая все, что ему говорили, и снова и снова повторял “прости”. Чанбин никогда не знал, как это понимать. Слова Сынмина все еще не объясняли всю картину целиком. — Уверен, Феликс тоже знает, — добавил Сынмин. — Ну, а вот Джисон точно, блять, не знал, — беспомощно ответил Чанбин, — потому что единственным, что я услышал, было то, как Хёнджин вскричал “я влюблен в Феликса?”. Так что, видимо, Джисон думает, что Хёнджин влюблен в Феликса. Сынмин уперся в него взглядом. Он выглядел так, будто явно не знал, хочет ли расплакаться или рассмеяться. — О боже, он такой же тупой, как и ты, — сказал он. — Эй! — воскликнул Чанбин, скорее инстинктивно, чем от настоящего возмущения. В его голове, казалось, бушевал ветер скоростью в сотни миль в час, усилившийся по сравнению с последней парой дней. Ухо снова болело; нужно было принять еще обезболивающего перед сном. Думать сквозь всю эту боль было, по правде говоря, трудно, но ему едва-едва удавалось. Хёнджин, влюбленный в Джисона. Хёнджин, последние несколько дней проведший у его постели, не в силах от нее отойти. Хёнджин, только что узнавший, что Джисон думал, будто он влюблен в Феликса. — О-о, — протянул он. — Вот поэтому он так расстроился. О, это нехорошо. — Нет, наверное, нет, — сказал Сынмин. Он потер лицо рукой, и его кожа слегка порозовела. — Боже, какой же между ними беспорядок. Чанбин был вынужден согласиться, хотя не собирался говорить об этом вслух. В его голове теперь стояло то, каким закрытым, напряженным, расстроенным был Хёнджин в машине с ним. — Нужно будет проверить его, — сказал он. — Он все еще отказывался от медицинской помощи, я- беспокоюсь о его сотрясении. Но сейчас ему, кажется, лучше. — Чанбин был благодарен за то, что он не отказывался от еды. — Да, ему было очень плохо, когда мы выносили Джисона из Blackbird's, — бездумно ответил Сынмин, отвлекшийся на что-то на мониторе, что-то на видео, которое он смотрел — какие-то записи с камер. Но эти слова, как только Чанбин их осознал, заставили его подумать- что? — Я думал, ему точно нужен будет врач, честно говоря. Но я рад, что ему стало лучше. — Что значит “когда мы выносили Джисона из Blackbird's”, — проговорил он, полный недоумения и- страха. Странно твердого чувства, что ответ ему не понравится. — Ты имеешь в виду, ты нес его в фургон? Сынмин застыл. Всегда так странно было видеть, чтобы человек вот так замирал, особенно кто-то такой, как Сынмин, и так не особенно двигавшийся. На мгновение он стал похож на зверька, понявшего, что хищник его заметил. Чувство ужаса тяжестью легло в животе Чанбина. — Сынмин. Он видел, как Сынмин боролся с собой. Обычно Сынмин не лгал, но без всяких сомнений умел это делать. В обычной ситуации он без труда солгал бы Чанбину в лицо, и Чанбин не заметил бы этого. И уж точно он был хорош в том, чтобы попросту недоговаривать. Но Чанбин уже поймал его, и теперь только ждал, чтобы увидеть, как он отреагирует. В конце концов Сынмин ссутулился, поворачивая голову к Чанбину. — Хён, — сказал он. — Расскажи мне, — попросил Чанбин. Его голос, казалось, принадлежал не ему, а кому-то другому, или, может, звучал так, будто Чанбин был вне своего тела. — Сынмин. Что это значит? Сынмин прикусил щеку изнутри, посмотрел на него. — Когда сработали бомбы, — после долгой паузы проговорил он. — Когда- трансляции с камер оборвались, но я- знал, что там все плохо. Что Джисону и Хёнджину нужна будет помощь. И я подогнал фургон туда, к казино, и я- пошел забрать их. — Ты вошел в Blackbird's, — произнес Чанбин, пытаясь убедиться, что услышал все верно, что правильно все понимал. — После взрыва. Ты вошел в горящее здание. Сынмин молчал. Он смотрел на Чанбина, но взгляд его был направлен куда-то сквозь него. Сынмину и в лучшие моменты было трудно держать зрительный контакт, но это было трюком, о котором Чанбин когда-то читал: смотреть на чье-то ухо, чтобы изобразить, будто смотришь человеку в глаза. Когда Сынмин делал так, как сейчас, ему было настолько некомфортно, что он не мог даже притворяться. — Блять, — произнес Чанбин. Ему хотелось подняться на ноги, начать двигаться, ходить по комнате из стороны в сторону, чтобы увидеть, поможет ли это справиться с энергией внутри него. Он будто бы вернулся домой и снова увидел синяки на лице Сынмина, только сейчас все было гораздо хуже. — О чем ты думал? Ответ оказался таким быстрым, что не мог быть ничем иным, как правдой. — Я не думал, — сказал Сынмин. — Хён, я не думал. Я просто- сделал. — Ты не можешь просто- ты должен думать, — произнес Чанбин. Его голос был слишком громким,и он понимал это, но не мог заставить себя быть тише. — Зачем тебе так рисковать, ты не можешь- у тебя не было даже пистолета! — Мне нужно было помочь им, — ответил Сынмин. — Я не мог- не. Вместо того, чтобы вздрогнуть от тона Чанбина, разозлиться в ответ или возмутиться тому, что Чанбин по сути кричал на него, он выглядел так, будто ему было- почти стыдно, но он держался. Будто он знал, какой будет реакция Чанбина, но не жалел о своих действиях. Чанбину он напомнил Чонина, в той больничной комнате ожидания, стоявшего на своем перед лицом гнева Минхо. Сказал ли бы он когда-нибудь об этом Чанбину, если бы это не открылось совершенно случайно? Чанбин чувствовал, что нет, не сказал бы. Он сохранил бы это в тайне. — Сынмин, — снова произнес он. — Что бы ты сделал? — спросил Сынмин. Было ли бы хуже, если бы он казался расстроенным, отчаянным, если бы не был этим спокойным существом? — Ты бы смог сидеть там, в той- железной коробке, слушать, как полицейские стали передавать о взрыве, отчаянно пытаться наладить связь через ебаные сломанные передатчики? — Что-то в ругани посреди безэмоциональных слов немного напугало Чанбина. Он не мог понять, почему, когда знал, что Сынмин умел ругаться, как сапожник, но это все еще его удивляло. — Смотреть на статику на экране и знать- знать, что ты всего лишь в паре кварталов оттуда, что ты им нужен и можешь помочь, но вместо этого ты просто сидишь и ничего не делаешь? Чанбин попытался это представить. Внутренности фургона, мерцающие экраны — ощущение абсолютной беспомощности, необходимость просто сидеть, неподвижно и бесполезно, когда минуты тикали мимо, зная, что каждая секунда важна. И хуже того- это был Хёнджин. Хёнджину было больно, Хёнджин истекал кровью, был напуган и один. В мире не было ни единой вещи, которую Чанбин не сделал бы ради него. Он ничего не сказал. Когда тишина тяжело растянулась между ними, Сынмин сказал: — Когда я нашел их, Джисон был практически без сознания, а Хёнджин сидел рядом с ними на полу, просто плакал и истекал кровью. Мне пришлось вывести их, через дым и огонь, и Джисон был просто- мертвым весом, Хёнджин едва стоял на ногах. — Его твердая маска треснула, его голос задрожал под силой воспоминаний. — Это было глупо и безрассудно, я знаю, но я должен был, хён, должен был. Я не вернул бы ничего назад, даже если бы мог. Они оба погибли бы, если бы я не помог. Он замолк, словно ожидал чанбинова гнева, его ярости. Но Чанбин не знал, что ему сказать. Бежать в охваченное огнем, разрушавшееся здание было глупо, безумно рискованно, и все же- если бы он был там, если бы знал без всяких сомнений, что если не сделает это, то Джисон и Хёнджин, вероятнее всего, погибнут? Да, он сделал бы что-нибудь настолько же глупое. Он тоже даже не подумал бы об этом. Он выдохнул, влажно и дрожаще. Его глаза тоже немного намокли. — Это было безрассудно и глупо, — сказал он, и на лице Сынмина мелькнуло что-то- более закрытое. — Но и храбро, — добавил он. Это было так храбро, что Чанбин не мог осознать, что это сделал Сынмин. Дело было не в том, что он считал Сынмина трусом, но Сынмину нравилась безопасность, нравились его стены и их защита. По правде говоря, если бы его спросили, Чанбин не назвал бы его трусливым, но не назвал бы и храбрым. Мысль о том, что он не стал колебаться, даже не остановился, чтобы задуматься, бросился в такую опасность ради другого человека — это разбивало Чанбина, неописуемо и странно. — Это не было храбро, — ответил Сынмин. Он, казалось, готов был на этом настаивать. — Это не было никак. Я просто не думал. — Ты действовал инстинктивно, — сказал Чанбин. Голова Сынмина качнулась в кивке, и Чанбин надавил сильнее, нуждаясь в том, чтобы Сынмин понял. Понял, что такое настоящая храбросить. — И твоим инстинктом было помочь, несмотря на то, в какой опасности ты оказывался сам. Несмотря на то, как глупо это было. Несмотря ни на что. Ты прав, — горячо произнес он. — Ты спас их жизни. Твоя любовь к ним спасла их жизни. От этого на щеках Сынмина загорелся румянец, почти пятнистый от стыда. — Хён! — воскликнул он, но Чанбин не обратил внимания на этот протест; он подвинулся ближе к нему, протянул руку и взял за руку Сынмина. Она была холодной, как всегда, а чанбинова была как всегда теплой, и Сынмин не отстранился. Он взял Чанбина за руку в ответ. — Я так люблю тебя, Сынмин-а, — сказал он, и это было искренне до самого мозга его костей. Сынмин выдохнул. Его выдох тоже был дрожащим, мокрым. — Я тоже люблю тебя, — прошептал он. —— Феликс дождался, пока врач не вернулась и не ушла снова, прежде чем подтащить стул к кровати Джисона и сесть рядом с ним. Все показатели на приборах выглядели хорошо, сказала она, долго посветив фонариком ему в глаза. Она заставила его пройти несколько тестов на когнитивные функции и координацию, похожие на те, что проводила на Хёнджине, только для Джисона выбрала те, в которых от него не требовалось стоять или даже садиться прямо. Теперь Джисон сидел, откинувшись на кучу подушек, и мучился над зеленым желе, с отвратительными хлюпами втягивая его в себя с пластиковой ложки. Казалось, он делал это, чтобы Чан, суетившийся над ним еще хуже, чем над Хёнджином, поморщился и оставил его в покое. Когда Феликс сел, Чан посмотрел на него со своего места в углу дивана. Он бросил ему предупреждающий взгляд, на который Феликс ответил видом оскорбленной невинности. После Джисон хлюпнул еще одной ложкой желе, и Чан вздрогнул всем телом. Он вскочил на ноги. — Пойду куплю- какой-нибудь батончик или что еще,— объявил он комнате и ушел, с хлопком закрыв за собой дверь. Феликс посмотрел на Джисона, обнаружил, что Джисон смотрит на него в ответ. Он, не отводя от него глаз, поджал губы и поднес к ним ложку, а потом втянул в себя очередную порцию зеленого желе. — Джисон, — мило произнес Феликс, — ты меня этим не выбесишь. Джисоново лицо стало, за недостатком лучшего слова, мрачным. Он обхватил практически пустой стаканчик ладонью и опустил его на колени, бездумно тыкая в остатки желе ложкой. — У меня болит голова, — пробубнил он. — Я не хочу об этом говорить. Ни о чем. Феликс нежно забрал стаканчик и ложку из слабой хватки Джисона и положил их на прикроватный столик. — Я знаю, — тихо ответил он, потому что- да. Сейчас Джисону нужен был отдых и им наверняка нужно было просто мягко поддержать его, вместо того, чтобы допрашивать. И Феликс так бы и поступил, но- Хёнджин. — Но нам нужно поговорить, хотя бы немного. Джисон сдулся и обмяк на горе подушек. Он все еще был бледен, а синяки на его лице цвели фиолетовым и желтым. — Я не хочу, — повторил он, в своем упрямстве напоминая Чонина. — Ты был без сознания несколько дней, и Хёнджину было плохо, Джисон, — сказал Феликс, и Джисон отвел от него взгляд, но недостаточно быстро, чтобы скрыть вспышку боли в нем. — Я думал, когда ты проснешься, ему будет лучше, а не- вот так. Я не могу помочь ему, если не знаю, что произошло. Я влюблен в Феликса? было всем, что Феликс знал о произошедшем. Хёнджинов возмущенный вскрик, прорвавшийся даже сквозь закрытую дверь. Он знал немного о том, что произошло той ночью, но только то, о чем Чан рассказал ему этим утром: что Джисона ударили ножом, пока он защищал Хёнджина, что было- очевидно, предсказуемо. И что Хёнджин, в своей полной ужаса паники отказывался покидать Джисона после этого. Как они перешли от этого к тому, что Джисон решил, что Хёнджин влюблен в Феликса, Феликсу было неясно. Ему нужна была полная картина. Что произошло в Blackbird's, и что творилось в голове у Джисона. — Хёнджин ничего тебе не сказал? — спросил Джисон еле различимо, все не отводя глаз от стены. — Он очень мало говорил об этом, — честно ответил Феликс, а потом добавил: — но он сказал мне, что это он виноват во всем – в том, что с тобой случилось. Что это его вина. Что он бесполезен. Джисон так резко повернул голову к нему, что его глаза на миг остекленели от головокружения. — Он так сказал? — спросил он, опираясь рукой на кровать, чтобы сидеть тверже. — Да, — не колеблясь ответил Феликс, и на лице Джисона промелькнуло множество эмоций: гнев, печаль, неверие, ужас. Возможно, тот факт, что Хёнджин рассказал Феликсу об этом, был ложью, потому что он скорее- сказал это в его присутствии. Но все это были лишние подробности, и они были неважны. Феликс не гнушался того, чтобы играть грязно, когда это давало ему желанный эффект. — Он все продолжал извиняться. Говорил, что ему нужно, чтобы ты проснулся. — О, — произнес Джисон; его нижняя губа задрожала. — Он такой хороший. Он правда- такой хороший, Феликс. Феликс уже это знал, знал всю глубину хёнджинова сердца. Он не отводя глаз безэмоционально смотрел на Джисона, когда спросил: — В этом была его вина, Джисон? — Нет, — ответил Джисон, немного хрипло. Он покачал головой — скорее просто склонил ее из стороны в сторону, потираясь волосами о подушки. — Нет, не было. Я сам сделал этот выбор. — Когда Феликс не сказал ему ничего в ответ, никак не показал ему, что убежден, Джисон закрыл глаза и дрожаще вдохнул. Потом, не открывая глаз, он проговорил: — Из-за взрыва меня вырубило. Когда я очнулся, повсюду был- дым. Я едва мог видеть, в глазах было что-то странное, и слышать тоже не мог. — Теперь его глаза открылись, и нашли феликсовы после нескольких мгновений, что он пусто смотрел в стену. В его темном взгляде была вымученная боль. — Но я поднялся, потому что- я должен был его найти, понимаешь? Должен был. Феликс кивнул. Да, он понимал это отчаянное желание. Он не был уверен, что был таким же храбрым, как Джисон, но точно мог понять, что он испытывал в тот момент. — Тот мужчина собирался убить его, — дрожащим голосом, словно даже просто вспоминать это было невыносимо, проговорил Джисон. — Хёнджин лежал на земле, и ему было так страшно. Я увидел нож, и не мог- что еще мне было делать? Смотреть, как он порежет Хёнджина? — И снова его голова покачалась из стороны в сторону, а уголки губ опустились вниз. — В этом не было его вины. Я мог просто спастись, просто убежать оттуда. Но я решил помочь ему. Сам решил. — Его голос стал тверже, увереннее, но не лишился эмоций. Он посмотрел Феликсу в глаза, когда сказал: — Я знал, что тот мужчина нападет на меня, и мне было плевать. Мне просто нужно было, чтобы Хёнджин выбрался оттуда. Феликс- — Он немного выпрямился, тяжело дыша и прижимая руку к животу, и в глазах его появилось что-то дикое. — Джисон- — произнес Феликс, подаваясь вперед и прижимая руку к джисонову плечу, заставляя его лечь. — Не надо- Джисон схватил его за запястье. Его пальцы были ледяными. — Мне нужно было, чтобы он выбрался. — Я знаю, Джисон. — хрипло прошептал Феликс. — Я знаю. Знаю. Джисон медленно опустился на подушки, и все его маленькое тело задрожало. Его колени подогнулись, двумя острыми холмиками выпирая под одеялом. Его рука так и лежала на животе. Он опустошенно смотрел в потолок, а потом глухо проговорил: — Он поцеловал меня. После того, как мы- убили того мужчину. Он поцеловал меня. Феликс был рад, что Джисон не смотрел на него, потому что он не смог скрыть того, как на его лице промелькнул шок, а в животе резко кольнуло. О, подумал он. О, Хёнджин. Он не мог представить, насколько сильны были эмоции в Хёнджине, его чистейший ужас, что заставили его пойти на это. Отбросить в сторону свои страх и осторожность и просто действовать- это было непохоже на Хёнджина, совершенно непохоже. В каком же отчаянии он был, в какой истерике. Это не должно было удивлять его, когда он знал, как Хёнджин вел себя в последние дни, но все-таки удивляло. — Он попытался вывести меня, но не смог, — говорил Джисон, безэмоционально и ровно, словно читал текст по бумажке. Феликс попытался сосредоточиться на его словах. — Мои ноги онемели, а живот так болел, и я просто истекал кровью. Он плакал, плакал за меня, и я не хотел делать ему больно, но я просто- я не мог подняться. А он слишком пострадал, чтобы нести меня. Я сказал ему уходить, оставить меня, огонь- распространялся, приближался к нам. Но он не уходил. Джисон остановился, расфокусированным, далеким взглядом уставился в стену, дыша чуть быстрее обычного; писк машин показывал темп биения его сердца. Феликс позволил тишине растянуться на пару мгновений, а потом мягко подтолкнул: — И тогда он поцеловал тебя? Джисон прикрыл глаза; ресницы опустились на его щеки, словно снежинки на землю. — Нет, — ответил он. Его рука, не лежавшая на животе, слепо поднялась с одеяла, а пальцы согнулись в воздухе, и Феликс осознал, что вот так он и выглядел в огне. Откинувшись на что-то спиной, одной рукой пытаясь остановить кровотечение, а другой хватаясь за руку Хёнджина, за его рукав. — Моя голова- я был почти без сознания, я терял столько крови. А его лицо было всем, что я мог видеть, его волосы, его- его слезы. Я чувствовал, как они капали на мои щеки. — Рука в воздухе дрожаще опустилась к его лицу, и он коснулся своих щек кончиками пальцев. Потом она упала, и Джисон, все не открывая глаз, отвернул лицо от Феликса так, что тот видел лишь изгиб его мягкой щеки и ухо. — Я сказал ему, что люблю его, — прошептал Джисон, и в каждом его слове слышался стыд. — Не нужно было этого говорить, но я не мог больше ни о чем думать. Только о том, как сильно я его люблю. И я сказал ему, что мне жаль. И тогда он поцеловал меня. Феликс сидел неподвижно, впитывая весь ужас услышанного. Того, что Джисон, такой осторожный, такой внимательный, всегда ставивший Хёнджина на первое место, наконец выпустил слова, которые крепко держал за зубами столько лет, наружу лишь потому, что его тело отказывало ему, что его кровь вытекала на руки Хёнджина. И- Хёнджин. Бедный, бедный Хёнджин. Беспомощный, напуганный, вынужденный смотреть, как то, что он так долго держал в глубине своего сердца, ускользает у него из рук, и не мочь ничего сделать, чтобы остановить это. — Потом Сынмин нас нашел, — пробормотал Джисон, не поворачиваясь к нему. — После этого я почти ничего не помню. В этом рассказе было больше деталей, чем в том, что дал ему Чан. Он заполнил некоторые пробелы, но так и не дал ответа на загадку. Если Джисон признался, а Хёнджин поцеловал его, то почему Джисон проснулся и сказал Хёнджину, что тот влюблен в Феликса? К несчастью, Феликс не хотел раскрывать, что услышал этот кусочек их разговора, так что он просто сидел молча, пытаясь решить, как к этому подобраться. В конце концов, он медленно спросил: — Так- почему, почему вы поссорились? Джисон тяжело вздохнул. — Я не знаю, — с поражением произнес он. Он повернул голову к Феликсу и медленно приоткрыл глаза. — Правда не знаю. Сначала все было- я отругал его, знаешь, я отругал его за то, что он не ушел от меня, когда я сказал ему. Но потом я, кажется- смутил его. Тот поцелуй. Это было стыдно. Он думал, что я умираю, когда сделал это. Думаю, он волновался, что я- не знаю. — Еще один вздох; плечо Джисона приподнялось и опустилось. — Что я проснусь и буду считать, что это- что-то значит? Будь Феликс персонажем мультика, над его головой сейчас загорелась бы лампочка. — Ты думаешь, что он поцеловал тебя, потому что ты умирал, — выпалил он. — Ну- да? — Джисон приподнял бровь и посмотрел на него вопросительно. — Конечно. Почему еще? Рот Феликса распахнулся, и он не смог этого остановить. — Джисон, — проговорил он совершенно ошеломленно. Поднятая бровь опустилась, и Джисон нахмурился. — Что? — спросил — потребовал — он. Словно это Феликс говорил глупости. — Какое еще объяснение. Я знаю, о чем ты думаешь, но я ему не нравлюсь — он едва меня терпит, и он влюблен- — На его лице промелькнула паника, страх, будто он только сейчас вспомнил, с кем разговаривал. Господи, блять, боже, подумал Феликс, когда Джисон быстро закончил: — Не в меня. И я только что спас ему жизнь, и, видимо, он испытывает сильное чувство вины. Конечно, он меня поцеловал. Он хороший человек, он добрый и щедрый, и- он хотел меня утешить. — Он замолк, и на его лице появилось недоумение, отчего он напомнил Феликсу ребенка, раздумывавшего над сложной математической задачей. — Я думал. Но он очень разозлился, когда я сказал это. — И ты- ты не знаешь- почему, — напряженно проговорил Феликс. — Нет, — ответил Джисон, а потом: — Феликс, у меня болит голова. Он звучал так крошечно и жалко, что Феликс не мог поступить никак иначе, кроме как пожалеть его. — Хорошо, — сказал он утешающе, поднимаясь на ноги и нежно гладя Джисона по плечам. — Хорошо. — Он помог убрать несколько подушек, чтобы Джисон мог лечь, и Джисон обмяк на постели, а с лица его пропало выражение. Феликс задумчиво прикусил губу и подоткнул несколько подушек под его бока, а потом осторожно сказал: — Джисон, я дам тебе отдохнуть, но мне нужно сказать тебе- он поцеловал тебя не из чувства вины. И не из благодарности. Не поэтому. Джисон бездумно кивнул. — Он сказал, что это была не услуга, — согласился он. — Но тогда я не понимаю- я просто ничего не понимаю. Не Феликсу было объяснять это ему, поэтому он промолчал. Джисон же, казалось, и не ожидал ответа. Каждый раз, когда он моргал, его глаза открывались обратно все медленнее. Все это волнение явно его вымотало; его лицо было бледным. Феликс подтянул его одеяло повыше, следя, чтобы его ноги все так же были укрыты, и вышел из палаты в поисках Чана. Чан оказался немного дальше по коридору; он стоял, опершись спиной на бок автомата со снэками, и жевал батончик. Даже в ужасном освещении и с тем, насколько он был усталым, Чан был очень красив. Феликс позволил себе любоваться, пока приближался к нему, и улыбнулся, когда Чан его заметил. — Привет, — сказал Феликс, обвивая рукой чанову талию и с довольным вздохом прижимаясь к его теплому телу. Чан поднес батончик к его рту, и Феликс откусил огромный кусок; от карамели во рту стало липко. — И тебе привет, — низко ответил Чан, посмеиваясь, пока Феликс пытался прожевать сладость. — Джисон закончил со своим дурацким желе? Феликс работал челюстями, чтобы смесь карамели и арахиса превратилась в его рту в массу, которую он мог бы проглотить не подавившись, прежде чем заговорить: — Ага, — ответил он. — Думаю, сейчас он уснет. А я, думаю, поеду домой? — О? — произнес Чан. — М-м-м. — Феликс оставил легкий поцелуй на его челюсти. — Я нужен Хёнджину. — О. — Этот звук был уже куда более удрученным. Чан сунул в рот остатки батончика и потянулся в задний карман за кошельком. — Вот, — проговорил он с набитым ртом, протягивая Феликсу несколько купюр. Снова слишком много. — На такси. Феликс вздохнул, но взял деньги, не желая спорить — сейчас у него было несправедливое преимущество перед Чаном, чьи зубы слиплись от карамели. — Спасибо, — сказал он. — Справишься тут один? Чан кивнул и тяжело сглотнул. — Да, да, — ответил он, склоняясь вперед, чтобы коснуться губами лба Феликса, как тот надеялся, не оставляя шоколадных следов. — Пожалуйста, сотвори над Хёнджином свою магию. Я постараюсь, подумал, но не сказал Феликс, прежде чем мягко похлопать Чана по груди и уйти. Он постарался слиться с толпой посетителей и пациентов, пока не оказался за дверями больницы, на улице, и не увидел, как из такси на тротуар вышли мама с маленьким ребенком, закутанные в теплые пальто. Феликс постоял, дрожа, а потом поймал машину, прежде чем она успела уехать. Он решил сесть на переднее пассажирское, чтобы смотреть в окно. Обогреватель работал на полную мощность, почти слишком сильно после уличного холода. Он тихо сказал куда ехать, так коротко и четко, как только мог, и таксометр тихо затикал, когда водитель выехал на дорогу. Спустя пару кварталов, которые водитель провел, бросая на него подозрительные взгляды, а Феликсу становилось все более не по себе из-за внимания, обращенного на него, водитель спросил: — Все в порядке? — О, да, — ответил Феликс, вдруг осознавая: конечно, его только что подобрали у больницы, и он наверняка выглядел не особенно хорошо. Не так плохо, как Джисон или Хёнджин, но последние дни точно не прошли мимо него бесследно. — Все в порядке. Моего друга ограбили на улице. Голова водителя качнулась. — Этот город не всегда таким был, знаете ли, — сказал он. Феликс смотрел на него, на профиль его лица, волосы, слегка подернутые сединой, и кожу, покрытую морщинами из-за солнечного света, проникавшего сквозь окна машины целый день. — Стрельба, ограбления- видели новости? Говорят, в том взрыве в Каннаме виновата банда. Феликс снова повернулся вперед. — Я бы не удивился, — ответил он. Водитель высадил его в паре кварталов от дома. Он заплатил деньгами, которые дал ему Чан, и у него осталось еще так много. Он не хотел покупать еду или заходить куда-то еще; он просто решил отдать их обратно Чану. Солнце было высоко в небе обманчиво ярко-голубого цвета. Словно летом. Это никак не помогало справиться с холодом, так что Феликс направился домой быстрым шагом. Помня о том, что произошло, когда он в прошлый раз шел по этим улицам один, он решил пойти против движения машин, чтобы хотя бы видеть, что движется ему навстречу. Но ничего не случилось. Лишь его нос защипало от холода, а пальцы на ногах начали ныть, когда он наконец добрался до здания; его кроссовки вовсе не подходили для такой погоды. На лестничной клетке не было лучше; от бетона исходил холод. Из-за закрытой двери мастерской Сынмина слышались тихие, тихие голоса. Феликс подумал о том, чтобы заглянуть туда, но сейчас его целью был Хёнджина, и он не мог представить себе, чтобы у того сейчас было настроение с кем-то болтать. Поэтому он пошел наверх, снял кроссовки у входа в квартиру. Дверь в спальню Хёнджина была глухо закрыта. Феликс тихо вошел в комнату, с мягким щелчком закрывая ее за собой. Хёнджин был маленьким комочком под одеялом, из-под которого не выглядывали даже его волосы. Он не двинулся, когда дверь открылась, но его голос, приглушенно сказал: — Уходи. — Это я, — откликнулся Феликс. Хёнджин не ответил. Феликс прошел к кровати. В хёнджиновой комнате обычно было чисто, но сейчас, вернувшись из больницы, он просто снял с себя одежду и бросил ее на пол. Феликс сел на край кровати и положил руку на ту часть горки, до которой мог дотянуться. — Где твоя голова? — спросил он, поглаживая Хёнджина, казалось, по бедру. — Выглянешь наружу? Растянулась тишина, а потом раздался тяжелый вздох. Комочек зашевелился странным ерзающим движением, а потом из-под одеял выглянул Хёнджин. Его лицо покраснело от жара, а его волосы, невымытые и потные, липли к его лбу. Он не выглядел так, будто спал все это время, что провел запершись в комнате. Феликс убрал его волосы назад, обнял его лицо и поцеловал его в лоб. — Вот ты где, — сказал он. — Не будь со мной милым, — слегка хрипло проговорил Хёнджин. — Не надо меня жалеть. — О-о, — сказал Феликс. Он нежно сжал хёнджиновы щеки ладонями. Было видно, насколько же сильно устал Хёнджин, если даже не стал от него отмахиваться. — Значит, ты не хочешь, чтобы я о тебе позаботился? Не хочешь, чтобы я залез к тебе обниматься? Хёнджин ненадолго задумался. — Сначала сними одежду, — сказал он. — Никакой уличной одежды в моей постели. Феликс разделся до боксеров и футболки и залез под одеяло, которое поднял для него Хёнджин. Он улегся на спину, и позволил ему обвиться вокруг себя, закинуть колено ему на бедра, а ладонью подлезть под футболку, чтобы слишком-горячо прижаться к коже. Честно говоря, под одеялами было очень жарко, но Феликс не стал жаловаться. Он обнял Хёнджина за плечи одной рукой и мягко направил его голову так, чтобы она уткнулась в изгиб его шеи. Долгое время они не говорили. Дыхание Хёнджина срывалось, но Феликс не чувствовал влаги на своей коже, так что он не плакал. Может быть, просто больше не мог. Его волосы все еще были грязными, что наверняка не помогало его настроению. Может быть, когда-нибудь ему удастся уговорить его сесть в душ и позволить помыть себе волосы по-настоящему. Но сначала нужно было поесть. Феликс сдержал вздох. — Я чувствую себя таким идиотом, — прошептал Хёнджин, когда тени на полу немного сдвинулись. — Нет, — ответил Феликс. — Ты не должен чувствовать себя так. С чего бы? — Теперь все знают, — сказал Хёнджин. Его дыхание было таким теплым на коже Феликса, и Феликс прижал его крепче к себе, позволил ему прильнуть ближе. — Я знаю, что ты- знал и раньше, еще до того, как узнали все остальные. Я пытался это прятать, но- правда, не мог. Но теперь все знают, все видели- они видели меня. — Он сделал глубокий вдох, дрожащий, неровный. — Все видели, как я рассыпался там, все видели, как я держал его за руку, как ебаный идиот- — Хёнджин, — произнес Феликс, нежно, но достаточно твердо, чтобы остановить его. Хёнджин начал слабо дрожать. — Никто из нас тебя не осуждает, тебе нечего стыдиться. Хёнджин хотя бы затих, вдохнул, словно пытаясь взять себя в руки. Феликс гладил его кончиками пальцев по плечам и спине, надеясь, что помогает ему успокоиться. — Все видят, кроме- него, — наконец прошептал Хёнджин, немного уверенней, чем раньше. — Я стараюсь, правда стараюсь. Но он не видит, он не видит меня. — Он видит, — ответил Феликс. — Думаю, Джисон видит тебя так хорошо, как только может один человек видеть другого. Но я не думаю, что твои чувства были так очевидны, как ты думаешь. И мне кажется, что Джисон- — Феликс вздохнул, поднимая руку, чтобы снова провести Хёнджину по волосам. — Не ты должен чувствовать себя глупым. Уверен, он почувствует себя дураком, когда сможет обо всем подумать. — Я поцеловал его, а он, почему-то, думает, что я влюблен в тебя, — сказал Хёнджин с негодованием. — Как это вообще работает. — Ну, — сказал Феликс, слегка отстраняясь, чтобы голова Хёнджина слезла с его плеча, и он смог заглянуть ему в лицо, — у нас и правда не совсем обычные отношения. — Он склонился вниз и поцеловал Хёнджина, слегка прижавшись своими губами к его. Хёнджиновы губы были горячими и влажными от того, как прижимались к коже Феликса. Когда он отстранился, Хёнджин хмурился, но это выражение нисколько не пугало, потому что его щеки пошли красными пятнами от тепла. — Да, но ведь видно, что у нас все не так, а ты влюблен в Чан-хёна, — Хёнджин каждое слово произносил ядовито и твердо, а потом прижался лицом в грудь Феликса. Его голос зазвучал глухо, когда он добавил: — Он такой тупой. Я его ненавижу. Феликс постарался не рассмеяться, и ему это удалось: у него вырвался лишь чуть дрогнувший выдох. Хёнджинова боль, его гнев не были чем-то смешным, но вся эта ситуация и ее глупость — отчасти была. — Ты его не ненавидишь, — сказал Феликс. Он опустил голову вперед, губами едва прижимаясь к волосам Хёнджина, и прошептал: — И он любит тебя. Он готов был умереть за тебя. Хёнджин коротко, резко втянул в себя воздух, а его короткие ногти впились Феликсу в спину. — Не надо- нет, — выдавил он, и Феликс утешающе прогудел в ответ. Ему не нужно было давить, чтобы Хёнджин это понял — четыре раны в животе Джисона говорили достаточно. Какое же поразительное и душераздирающее проявление преданности. Феликс почувствовал, как Хёнджин сглотнул, как тяжело ему это далось. Он не удивился, когда голос Хёнджина задрожал. — Я не- я не знаю, что мне делать, — проговорил он, и звучало это так несчастно и потерянно, что Феликсу захотелось спрятать его, стереть все это. — Я думал- думал, что этого хватит. Того поцелуя. Я думал, он поймет. Я думал, он проснется, и увидит меня, и мы- мы- — Он на мгновение замолк; в голосе его слышалась боль, слезы ощущались в каждом глубоком вздохе. — Но он хочет все забыть. Он хочет, чтобы между нами все стало как раньше. — Наверняка он думает, что этого хочешь ты, — сказал Феликс, и- пока эти слова не вышли из его уст, он даже не осознавал этого, но теперь ему казалось, что это и было правдой. — Но я не хочу. Феликс, зная, что сейчас дает совет глухой стене, сказал: — Тогда скажи ему об этом. — Я не могу, — ответил Хёнджин — и Феликс ждал этих слов. — Не могу. Я так- злюсь на него.— Он подавился словами, словно произнести их было для него настоящим физическим усилием. — Хотя не должен. Этого должно было быть достаточно. Я чувствую себя так, будто сдираю с себя кожу по кусочкам каждый раз, когда пытаюсь достучаться до него, и я так устал, Феликс. Я так устал делать это и видеть, как для него это ничего не значит, и самому становиться шоу для всех в доме. Это унизительно. В каком-то смысле Феликс понимал, почему для Хёнджина это было пыткой. Но от этого ему не становилось легче. Он не знал, как еще доказать Хёнджину, что его эмоции никогда не были для них объектом для наблюдения и обсуждения, чем-то, достойным насмешки. Будь на его месте кто-то другой, Хёнджин был бы добрым, готовым поддержать, никого бы не осудил. Но для себя у него были иные правила, и он держал свои чувства глубоко в себе. Давление не принесло бы ничего хорошего. Точно не сейчас. Так что Феликс держал его в своих объятиях, и они лежали, пока солнечный свет продолжал вести тени по комнате. —— Чонин проснулся поздно по собственным меркам, что означало — за окном было позднее утро, почти полдень, когда он открыл глаза, чтобы увидеть солнечный свет, проглядывавший сквозь промежутки между газетами, которыми были заклеены окна Минхо. Проснуться в одиночестве было неудивительно; было так поздно, что его скорее удивило бы, если бы Минхо еще спал. Когда он поднялся, то в спальне было пусто; воздух был холодным. Нужно купить обогреватели, подумал он, поднимая свое дрожащее тело с кровати и проходя к ванной. Сходив в туалет и почистив зубы, он оделся потеплее, чем в боксеры и футболку, в которых спал, свернувшись под боком у Минхо. Большая часть его одежды еще была наверху, и это было одним из главных его оправданий тому, чтобы носить свитера Минхо. Было странно: как Минхо казался настолько больше него, но когда Чонин надевал его вещи, они оказывались не так уж и велики ему в плечах. Это время года ему не нравилось; перемещаться между этажами было словно идти через холодильник: бетонные стены и отсутствие окон делали все холодным. В комнате с телевизором у него были одеяло и обогреватель, и в квартире всегда было тепло. Он не знал, было ли это для него самого или для Хёнджина. Но холод всегда напоминал ему о долгих зимних ночах, что он проводил, дрожа на тонком матрасе под такими же тонкими простынями, и ждал, когда Чан вернется домой после того, что заставляло его уходить. Каким облегчением было скользнуть в квартиру; теплый воздух окутал его лучше, чем любое одеяло. Он быстро закрыл за собой дверь, чтобы не пустить холодный воздух, и снял кроссовки, чтобы ступить на пол с подогревом в одних носках. Тепло заставило странные мурашки побежать по его телу и рукам, и это было таким контрастом к тому, как сильно он замерз. Сидевший за столом Минхо издал смешливый звук. Перед ним лежали стопки бумаг, наверняка напечатанных внизу. — Малыш, — сказал он. Иногда он произносил это прозвище так, что Чонину казалось, будто он делает это только для того, чтобы почувствовать его на устах. Чонин глубоко понимал это чувство. — Хён, — отозвался он, потому что испытывал то же самое. Потом добавил: — я не знал, что ты здесь, я думал, ты будешь в мастерской. Минхо сморщил лицо, недовольно и изящно. — Там Сынмин и Чанбин, — ответил он. Он не стал уточнять, так что Чонин не знал, трахались ли они там, или одно только их присутствие в одном помещении было для Михно слишком. Скорее всего, последнее. Будь дело в первом, Минхо не был бы так спокоен. — Я думал, что ты спишь. Чонин улыбнулся ему, немного смутившись. В последние несколько дней он часто чувствовал это, но не в плохом смысле. Он смущался заботы Минхо, потому что знал, что в ней было. Минхо немного поддразнивал его, но еще и спрашивал- почему ты не спишь. — А, хён, я выспался, — ответил он. Он подошел ближе к столу, обнаружил, что бумаги были заполнены числами, выписанными в строчки. Слишком много чисел для Чонина, который расплакался, когда Чан впервые попытался научить его делить в столбик. — Я хотел проснуться пораньше, хотел узнать, что с Джисон-хёном. Он ожидал получить от Чана сообщение или что-нибудь еще, но не было ничего. Когда он проснулся и увидел это, то решил, что никаких новостей — это хорошие новости, но вбить это себе в голову оказалось непросто, особенно когда Минхо едва поморщился, прежде чем сказать: — А, да. Джисон. Внутри Чонина распространилось неприятное чувство. — Что, — произнес он, — он в порядке? В порядке же, да? Разве его не должны были разбудить сегодня? — Я звонил Чан-хёну, — сказал Минхо. Потом он выглянул в темный коридор и понизил голос; Чонин инстинктивно сколнился к нему. — Джисон проснулся, с ним все хорошо. Никаких серьезных нарушений. Судя по тому, что говорят врачи, все выглядит так, что он будет в порядке. Это было клише, но Чонину показалось, будто он наконец может выдохнуть, хотя он даже не осознавал, что задерживал дыхание. Словно он наконец опустил тяжесть, которую держал в руках, и даже не осознавал, как устали его плечи. Ему оставалось только надеяться, что с Джисоном все будет хорошо, потому что мысль о том, что его смешного, доброго хёна больше не будет рядом, была невыносима, но только сейчас он понял, что часть его- ждала. Ждала звонка, сообщения, чьих-то слов, что Джисон не выжил. В глазах у него защипало от слез. — О, — глупо произнес он, но это был Минхо, он никогда не стал бы смеяться над Чонином за то, что иногда тот звучал немного глупо. — Это хорошо. Минхо не посмеялся. Минхо коротко кивнул ему и сказал: — Да, это хорошо. Чонин хлюпнул носом, пытаясь не позволить слезам побежать по щекам, не дать носу потечь. — Но? — спросил он, пытаясь не обращать внимания на то, как дрожал его голос. — Есть ведь “но”, да? Ты говоришь так, будто есть “но”. Минхо снова посмотрел в коридор. Потом он сказал: — Сядь со мной, малыш. Чонин обошел стол и скользнул на место, которое обычно занимал Феликс. Он поерзал и придвинулся поближе, чтобы их с Минхо колени столкнулись. Минхо был серьезен, но не расстроен и не зол, и когда он заговорил, он снова склонился к нему, но вовсе не игриво. Было ясно, что он очень не хотел, чтобы их подслушали. — Хёнджин и Джисон поссорились, — низко сказал он. Одна из его рук нашла руку Чонина, и он нежно переплел их пальцы. — Когда Джисон проснулся. Хотя Чан-хён не знал подробностей, что- странно. Он сказал, что вышел из палаты. Он дал им побыть одним, подумал Чонин, а потом осознал- Чан тоже знал о чувствах Хёнджина. Может быть, это не должно было быть удивительно после того, как вел себя Хёнджин последние несколько дней, но почему-то было. У Чана, иногда казалось, просто были завязаны глаза, когда дело касалось Хёнджина — у него и у Чанбина. — Чанбин отвез Хёнджина домой, потому что он, судя по всему, был очень расстроен, — все так же тихо продолжил Минхо. — Так что вот тебе предупреждение, веди себя осторожнее. В этих словах был очень сухой юмор, насмешка не над Хёнджином, но как будто над всем. Чонин это понимал. По крайней мере, Хёнджин чувствовал себя достаточно хорошо, чтобы его можно было разозлить, с облегчением подумал он; в нем смешивались недоумение, грусть и, может быть, легкое веселье. — Все возвращается к норме, — сказал он, не зная, что чувствовать по этому поводу. Радоваться этому казалось неправильным, особенно после очевидного горя Хёнджина, но в то же время- он жаждал этой нормальности. — Правда, — ответил Минхо. Он сжал руку Чонина и отпустил. — Голоден, малыш? — спросил он, уже поднимаясь на ноги в ожидании ответа. Чонин улыбнулся ему, мягко, не размыкая губ, чувствуя, как его накрывает нежностью. — Всегда, хён, — ответил он, и это было правдой, но особенно — когда Минхо готов был приготовить что-то для него. Он съел бы то, что приготовил Минхо даже если бы до этого съел целый обед. Но он не ел ничего с прошлой ночи, и Минхо кивнул и двинулся в кухню, чтобы что-нибудь приготовить. Смотреть на то, как Минхо готовит, было настоящим удовольствием. Дело было не только в том, что Чонин считал это сексуальным, всегда считал, но и, конечно в этой- умелости, в легкости, с которой он это делал — все это в глазах Чонина было невероятно горячим. Но более того, наблюдая за тем, как Минхо готовит, Чонин чувствовал, что тот занимается чем-то, что ему по-настоящему нравится. Он знал, что Минхо начал готовить сам, потому что нуждался в том, чтобы контролировать свою еду — он редко ел доставки, только если все они это делали, и взял себе за правило никогда, никогда не есть в ресторанах. Но готовка очевидно стала для него занятием, которым он наслаждался. Он предпочитал готовить корейские блюда, это было видно, но и не боялся экспериментировать, даже если эта еда предназначалась только ему самому. Когда Чонин упрашивал его приготовить что-нибудь для него, причиной тому отчасти был он сам: хотелось увидеть, удастся ли ему уговорить Минхо, заставить этого колючего хёна поддаться ему. А отчасти — он просто хотел дать Минхо повод заняться чем-то, что его явно расслабляло. Он наблюдал за тем, как Минхо готовит слишком много еды для одного человека: легкие блюда, не занимавшие много времени, но очень очевидно куда больше, чем нужно было Чонину. Он дождался, пока Минхо только хотел начать готовить рамен, поднялся на ноги и прошел в кухню, чтобы легко, но нисколько не стыдливо прижаться к боку Минхо. Он сделал это скорее из удовольствия, которое приносило ощущение того, что он мог так легко его коснуться. — Мы можем поесть за кофейным столиком? — спросил он. Минхо бросил на него слегка сардонический взгляд, который так хорошо ему удавался. Он напоминал то, как он иногда смотрел на него в спальне, только сейчас в нем была нежная любовь. Когда он смотрел на Чонина вот так, пока они занимались сексом, он сдерживал эту нежность, и Чонин сходил с ума от желания вернуть ее. — Это твоя квартира, малыш, — ответил он. И твоя тоже, хотел сказать Чонин, но ему не хотелось вот так нарушать атмосферу между ними очередным спором. Потому что это превратилось бы в спор: Минхо не смог бы принять правду о том, что здесь был и его дом тоже, что ему были здесь рады, как и всем остальным. Вместо этого он просто прижался нежным и мягким поцелуем к свободной от шрамов щеке Минхо и отправился на поиски Хёнджина. Когда он постучал в дверь его спальни, то отчасти не ожидал ответа. Хёнджин обычно не игнорировал людей вот так, когда они вели себя вежливо и уважали его пространство, но Хёнджин, который существовал с ними рядом последние несколько дней не был полностью знаком Чонину. Или, скорее, — был, но не совсем привычно. Он словно смотрел на этого Хёнджина в зеркале. Но ответ был. Голос Феликса позвал: — Заходите? Услышать его было немного неожиданно. Чонин открыл дверь и заглянул внутрь. Шторы были задвинуты, но у Хёнджина в комнате они всегда были тонкими и легкими, так что едва ли приглушали свет. На кровати лежали Хёнджин и Феликс, переплетенные друг с другом под одеялом так, что сложно было понять, где начинался один и заканчивался другой. Феликс приподнялся, чтобы увидеть, кто вошел. Хёнджин, лежавший лицом к стене, посмотрел на Чонина пустым взглядом. — Хён, — сказал Чонин, неуверенный, с кем именно говорил. С обоими, с каждым из них. — Минхо-хён приготовил еду. Поедим вместе? Феликс сел, чтобы полностью повернуться к Чонину, улыбаясь ему. Улыбка была не самой яркой, но заставляла Чонина чувствовать себя спокойнее. У Феликса она была такой, что неважно было, какую форму она принимала, Чонину всегда становилось от нее тепло — и сейчас было не исключением. — Спасибо, Чонин, — сказал он. — Я не голоден, — произнес Хёнджин. Он звучал уже лучше, чем вчера, в больнице, что было удивительно. Куда более похоже на человека, куда более живо, но все еще устало. Он даже звучал немного упрямо, недовольно, словно уже знал, какой ответ получит от Феликса. Хотя, возможно, он не мог ожидать прямого феликсова: — Не обманывай меня. — Хёнджин хлопнул глазами от шока, и Чонину пришлось подавить в груди смех. — Ты ничего не ел со вчерашнего дня, я знаю, что ты голоден. Пойдем, поешь со мной и Чонином. Хёнджин вздохнул. Он не был таким упрямым, как Чонин, но он не привык к тому, чтобы его вот так силой заставляли делать что-либо. Чан и Чанбин делали все, что могли, чтобы направить его, но решение всегда оставалось на нем— давали ему еду, когда она была ему нужна, заставляли пить воду, спать, когда он уставал. Чонин ожидал, что подход Феликса заставит его только упереться сильнее, но, казалось, Хёнджин и вправду был слаб перед таким Феликсом. Хёнджин позволил Феликсу поднять себя; оба они были в футболках и боксерах и оделись перед тем, как выйти из комнаты: Феликс в свои штаны, которые, должно быть, отбросил перед тем, как забраться в постель, а Хёнджин в мягкие фланелевые пижамные штаны. Он нашел и худи, большое и темное, которое натянул через голову, прежде чем выйти за Чонином в коридор. — Вкусно пахнет, — сказал Феликс, закрывая за собой дверь спальни. — Что приготовил хён? — Жареный рис, — ответил Чонин. — И кимчи чон. И рамен. — Феликс слегка приподнял бровь, и он добавил: — Если честно, там на всю семью хватит, хотя он говорил, что это только для меня. Феликс слабо- понимающе улыбнулся, отчего у Чонина запылали уши. Ему казалось, будто он столько времени провел, собирая у себя все маленькие способы, которыми Минхо заботился о нем, все моменты, что он наслаждался его тайной любовью, что странно было когда она оказывалась вот так открыта. Когда она была не просто симптомом того, что он был любимым младшим в их группе, но признаком того, что Минхо любил именно Чонина. — Это было только для тебя, малыш, — отозвался Минхо от шкафчика, из которого доставал тарелки. — Но я сегодня щедрый. Разрешаю тебе делиться. Пока Чонина не было, Минхо сделал все так, как он и просил, накрыл кофейный столик и теперь протягивал Чонину пластиковые тарелки, чтобы он мог сесть за стол. Чонин улыбнулся ему, не размыкая губ, но так нежно, как только мог, и Минхо ответил ему своей, слабой, но заметной улыбкой. — Почему мы едим на полу? — спросил Хёнджин. Чонин пожал плечами. — Так удобнее, — ответил он. Это наверняка было не так, и он был удивлен тем, что Хёнджин не отметил этого и не стал спорить. Казалось, на споры у него не было сил. Вместо этого он взял одну из тарелок, что передал ему Чонин и сел с длинной стороны стола на одну из диванных подушек. Прежде чем сел и Феликс, Минхо сказал ему: — Твоя сестра не ела. Ей тоже стоит поесть. Феликс на долю секунды выглядел удивленным. Чонин не знал, была ли тому причиной готовность Минхо разделить еду с, по сути своей, чужаком, или то, что Феликс вовсе забыл о сестре. — О, — произнес он, выглядывая в коридор. — Да, стоит ее позвать. Спасибо, хён. Он направился за Джису. Чонин сел напротив Хёнджина и улыбнулся ему, но, по правде говоря, он не знал, что ему сказать. Хотелось спросить, что именно произошло в больнице, но он достаточно хорошо был знаком с Хёнджином, чтобы понимать: тот не оценит допроса и не захочет об этом говорить. Ему наверняка хотелось провести больше времени зализывая раны. Так что вместо слов он начал накладывать себе еду, положил часть лапши из кастрюли в свою тарелку. Феликс был прав: пахло вкусно, лапша оказалась соленой и острой, когда он съел немного. — Осторожнее, малыш, — сказал Минхо, стоявший над ними и наблюдавший за тем, как они едят. — Горячо. Еда и вправду была горячей. Чонину пришлось сделать несколько вдохов, чтбы перетерпеть. — Вкусно, — сказал он, когда ему удалось проглотить. Минхо кивнул, словно этого и следовало ожидать, а потом бросил взгляд на Хёнджина, не притронувшегося к еде. Он ничего не сказал. Просто вернулся к кухонному столу, чтобы продолжить заниматься тем, чем занимался, пока его не прервал Чонин. В коридоре раздался тихий разговор, и в комнате появился Феликс вместе с Джису, на которой были надеты леггинсы и зеленый свитер, немного большой на ее фигуре. На ее ногах были носки с маленькими мишками, и в тот момент, в этом свитере и с милыми деталями в одежде, она была больше всего похожа на сестру Феликса. Они выглядели достаточно похоже, чтобы напоминать членов одной семьи, но Чонин не подумал бы, что они родственники, если бы того не знал. Феликс однажды сказал, что он был больше похож на мать. Чонину было интересно, значило ли это что Джису скорее напоминала отца. Каково ей было тогда смотреть в зеркало, думал он. Джису выглядела немного удивленной пиром, разложенным на кофейном столике, но с поощрения Феликса она села за короткую сторону стола, спиной к Минхо и ближе всего к Феликсу, который сел рядом с Хёнджином. Она взяла тарелку и положила в нее немного риса; Феликс сделал то же самое. Эту тарелку он поставил перед Хёнджином. — Ешь, — тихо, но твердо сказал он. Хёнджин, по крайней мере, взял тарелку в руки. Чонин не стал наблюдать за ним, не стал привлекать внимания к скованным движениям Хёнджина, к пустому выражению его лица. Он съел немного рамена, пока Джису ела рис, и наконец, с подбадривания Феликса Хёнджин поел тоже. Долгое время между ними стояла тишина, пока Джису не сказала: — Блять, как же вкусно. — Хён приготовил, — ответил Чонин так самодовольно, будто сам приложил к этому руку. — Ну, хотя бы от голода ты тут не умрешь, — сказала Джису Феликсу, на что получила слабую улыбку. Она сказала это в шутку, но для остальных разница между тем Феликсом, что сидел с ними сейчас и тем, кто только пришел к ним, была слишком очевидна. Тогда он и правда голодал. Хёнджин склонился вперед и положил себе еще немного риса без всяких уговоров. До этого у него в тарелке было так мало, но сейчас он положил гораздо больше, и Феликс просиял. На лице Хёнджина было выражение человека, до этого момента даже не осознававшего собственный голод. Чонин иногда испытывал подобное, когда слишком долго играл в компьютерные игры. — Погодите, — произнес он, только сейчас это осознавая. — Где Чан-хён, разве он тоже не дома? — Нет, — ответил Феликс, кладя кусочек кимчи чона на рис Хёнджина. — Он остался в больнице с Джисоном, кто-то должен быть с ним. — О, — произнес Чонин. Это было понятно, конечно, но в сердце у него кольнуло от мысли о том, что Чан был там один, хоть Джисон и проснулся. Но глядя на Хёнджина он видел, почему Феликс считал нужным остаться с ним. Как и в последние несколько дней, Хёнджину он был нужен больше. Он выудил из кармана телефон и открыл чат с Чаном. Последние сообщения были с прошлой ночи, Чонин желал Чану спокойной ночи перед сном. Сообщением, потому что не мог сделать это лично. Теперь он коротко спросил, как у него дела, и как себя чувствует Джисон. Хёнджин поднял взгляд от еды, очень запоздало реагируя на его слова. — Чан-хён не отвез тебя домой? — очень медленно спросил он. — Как же он это сделал бы? — нежно и любяще улыбаясь Хёнджину, спросил Феликс. — Вы с Чанбин-хёном забрали машину. — Ты не приехал с Чанбин-хёном и Хёнджин-хёном? — недоуменно спросил Чонин. Он думал, что все они приехали вместе. — Как ты тогда попал домой? — На такси, — ответил Феликс. Он сказал это так радостно, словно немного гордился собой за это. Хёнджин же выглядел встревоженно. — Чан-хёну стоило отвезти тебя, — настойчиво сказал он. Феликс рассмеялся, отставляя пустую тарелку на стол, чтобы своей маленькой рукой сжать плечо Хёнджина. — Не говори глупости, — сказал он. — Я взрослый мальчик. Я могу сам взять такси до дома посреди дня и не впутаться в проблемы. Чан-хён дал мне денег. Хёнджин хмурился, даже продолжая класть в рот еду ложку за ложкой. Казалось теперь, когда он начал есть, он не мог остановиться. — Когда ты был один в последний раз, тебя чуть не похитили. — Чего! — вскрикнула Джису, чуть не сталкивая тарелку на пол. — Это было давно, — ответил Феликс удивительно расслабленно, учитывая то, как сильно это на него повлияло. — И Чан-хён их пристрелил. — Чего, — повторила Джису. Во взгляде Хёнджина что-то вспыхнуло, хотя Чонин не понимал, что именно. Это был не гнев, и невозможно было, чтобы это было вообще хоть что-то неприятное, направленное в сторону Феликса, но и явно ничего хорошего. Но не успел он что-то сказать, как телефон Чонина завибрировал сообщением от Чана, и все они затихли, глядя на него. Сцена была, словно из комедийной драмы. Чонин открыл сообщение и пробежал по нему глазами. — Чан-хён говорит, что с Джисон-хёном все хорошо, — сказал он. — Говорит, он чувствует себя отлично и уже гораздо бодрее. Они, видимо, обедают. — А, это замечательно! — воскликнул Феликс. Хёнджин, кислый, словно лимон, сказал: — Рад, что одноклеточное развивается. Снова повисла тишина. Феликс поморщился. Чонин не знал, что сказать, не знал, что от него ожидалось. Он не должен был знать, что Джисон и Хёнджин поссорились, и наверняка должен был спросить, но он не мог притворяться, не мог спрашивать, когда Хёнджин звучал вот так. И никто из них ничего не сказал, медленно продолжая есть. Хёнджин положил себе немного рамена, съел его, а потом передал остатки Феликсу с таким видом, будто ему стало нехорошо. Тишину наконец нарушила Джису, когда прошло уже довольно много времени. — Должна сказать, Ёнбок-а, — сказала она, протягивая руку, чтобы положить себе еще риса. — Ты и правда выбрал и доброго, и красивого. Чонин был обязан издать звук тошноты от одной только идеи того, что Чана считали привлекательным. Феликс покраснел так сильно, что было удивительно, как у него из ушей не повалил дым. — А-а-а-ах, нуна! — вскричал он, обмахивая лицо руками. — Не говори такое. — Почему нет, — поспорила Джису. — Это же правда. Он о вас заботится, сидит в больнице со своим другом. У него отличное лицо, а о шести кубиках я и не говорю. — Откуда ты знаешь об этом, почти хотел спросить Чонин, только вот он прожил с Чаном уже десять лет, и удивительнее было бы скорее то, что она не увидела бы его без одежды. — А братья у него есть? Феликс безмолвно указал на Чонина, который показал Джису пис. Она изучающе осмотрела его — не заинтересованно, скорее, словно даже не осознавала, что между ними была связь. Чонин почти видел, как она делала то же самое, что и Феликс в первую их встречу: искала похожие черты и ничего не находила. — Ах, ну, — со вздохом наконец сказала она. — У тебя свой красивый мужчина. — Краем глаза Чонин видел, как Минхо повернулся к ним, и, обернувшись, обнаружил, что тот хлопал глазами, словно эти слова одновременно приятно удивили его и стали неожиданностью. Чонин поймал его взгляд; Минхо посмотрел на него в ответ, но кончики его ушей были красными, когда он вернулся к работе. Джису в игривом безразличии махнула рукой в сторону Хёнджина. — А ты для меня слишком милый. Хёнджина наверняка называли милым столько раз, сколько Чонин и не сосчитал бы, но он не думал, что хоть когда-нибудь это было критикой. Он видел, как Хёнджин впитал в себя слова, тон, которыми они были сказаны, и едва заметно улыбнулся. Он не сказал ни слова. Запищала клавиатура; их головы почти в комическом унисоне повернулись к двери так, словно прийти мог кто угодно. Это, неудивительно, оказался Чанбин; он вошел в дверь с парой тарелок в руках. Все взгляды, направленные на него, казалось, немного его обеспокоили. — Э-э, привет, — сказал он. — Привет, хён, — прощебетал Феликс. — Это грязные или ты пришел за едой? Минхо-хён приготовил кое-что, мы можем поделиться. — Грязные, — ответил Чанбин, проходя в кухню. — После нашего с Сынмином обеда. Эти слова звучали немного похоже на вызов. Едва колюче, словно он пытался что-то доказать. Чонин не знал, кому, так что мысленно закатил глаза; Хёнджин явно не придал этому особого значения, а Феликс сказал: — О, просто оставь их в раковине, мы помоем их вместе со своими. — О, — отозвался Чанбин. — Спасибо, Феликс. — А знаешь, — агрессивно спокойным тоном, почти насмешливо, проговорил Хёнджин. — Если Джису-нуне нравятся милые и накачанные, то, может, Чанбин-хён ее заинтересует. Он у нас хронически одинокий. Тарелки со звоном повалились в раковину, Чанбин выронил их из рук, пытаясь поставить. Он бросил на них взгляд широко распахнутых глаз. — Я слышал, Хёнджин-а, что это называется “женат на работе”, — притворно лениво ответил Минхо, не поднимая глаз от работы. Чонину пришлось сжать губы, чтобы не рассмеяться. Взгляд Джису забегал от одного лица к другому; она недоуменно нахмурилась, а потом сказала: — У него никого нет? О боже, подумал Чонин, отчаянно близко к смеху: Чанбин все больше и больше начинал походить на пойманного в свете фар оленя. Минхо за столом откровенно фыркнул от смеха, даже не скрыв его под кашлем. — Да? — в явном недоумении ответил Хёнджин. — О, — произнесла Джису. — А я думала- Она замолкла. Феликс рядом с Хёнджином сделал большие предупреждающие, хотя и не особенно угрожающие глаза. Он выглядел как кто-то, кто просто умолял без слов, и даже если она не понимала причины, взгляд этот она понимала. Чонин его тоже понимал — он не знал, как и когда, но Феликс явно тоже узнал об отношениях Чанбина и Сынмина. Может быть, он узнал так же, как и Джису. Поразительно: как мало времени она провела с ними и как быстро узнала о чем-то, что так долго хранилось в тайне. — Ха! — произнес Чанбин. — Ха-ха. — Он звучал, как нечто имитирующее смех человека, но никогда его не слышавшее. Он указал в сторону двери так неловко, что Чонин поморщился. — Я пойду просто- посмотрю, не нужна ли Сынмину еще какая-то помощь, — сказал он и сбежал. Если бы Чонин искал в словаре слово “побег”, то Чанбин сейчас мог бы быть иллюстрацией. — Это было странно, — сказал Хёнджин. — Даже для Чанбин-хёна. Он говорил это неискренне, это было видно. В какой-то момент этого разговора он поставил тарелку, совершенно пустую, на стол. Он медленно моргал и не скрываясь льнул к Феликсу. Это вызывало страннейшее чувство дежа-вю — словно он вернулся в тот приветственный ужин, который они устроили для Феликса, только сейчас все было наоборот. Они сидели рядом тогда, и Феликс медленно засыпал на плече Хёнджина. А сейчас на его месте был Хёнджин; его лицо смягчалось от сонливости. — Ах, Хёнджин, — сказал Феликс. — Может, тебе стоит поспать, м? — Не указывай мне, что делать, — ответил Хёнджин. Но когда Феликс встал и стал помогать подняться ему, Хёнджин отмахнулся от его рук и сделал это сам. Он покачнулся, когда оказался на ногах, и, словно пытаясь торговаться, сказал: — Ну, только недолго. — Конечно, — согласился Феликс. — Я разбужу тебя. Когда проснешься, можешь принять душ. Наконец вымыть грязь из волос. — Ванну, — поправил Чонин. Он знал, как сильно Хёнджин любил ванны, как часто принимал их, когда они только переехали сюда и здесь оказалась ванна. Эта любовь поуменьшилась со временем, но возможность посидеть в теплой воде, почувствовать тепло всем телом приносила ему столько радости. Ванна пошла бы ему на пользу, думал Чонин. Хёнджин заслуживал чего-то такого, хорошего. — М-м, — протянул Хёнджин, тяжело моргая. — Ванну. Феликсу пришлось помочь ему дойти до спальни, поддерживать его вес, но это не казалось чем-то плохим, как было в больнице. Казалось, Хёнджина накрыло всем сразу: сотрясение, полный желудок, недостаток отдыха и сна. Они слышали, как Феликс тихо разговаривал с ним, но не могли различить слов. Потом раздался тихий щелчок двери. Когда Феликс вернулся, он снова выглядел усталым. Он улыбнулся Чонину, но тот поерзал на полу и сказал: — Хён, что тут происходит? Что произошло в больнице? Чан-хён сказал, что они поссорились, но почему? Феликс закрыл глаза и долгое мгновение молчал, а потом, открыв их, посмотрел прямо на Джису, все еще сидевшую на полу с пустой тарелкой. — Нуна, — сказал он нежно, но словно ожидая спора. — Мне нужно кое о чем поговорить с Чонином. Не могла бы ты… После мгновения тишины Джису, поразительно, не стала спорить. Она поднялась на ноги и фыркнула, но без всякого раздражения. — Ладно, — сказала она, уже направляясь к двери. — Пойду поищу хронически одинокого Чанбина,. — Сарказм в ее тоне был поразителен. — Спасибо за еду, — сказала она Минхо; тот кивнул, и она ушла. Чонин решил, что она очень ему нравилась. Она не давала людям расслабиться, а это всегда было весело. Феликс сел за кофейный столик, теперь напротив Чонина. Он выглядел серьезно, и эта серьезность всегда странно выглядела на его лице. Люди иногда говорили, что чониново лицо было создано для улыбки, но он не был уверен, было ли это правдой или дело было в том, что, не улыбаясь, он выглядел пугающе. Но лицо Феликса было по-настоящему создано для улыбок. Даже без улыбки или с одним только намеком на нее он был похож на идеальную картину маслом. Несколько секунд он молчал. Чонин позволил ему, дал собраться с мыслями. В конце концов, Феликс сказал: — Хёнджин поцеловал Джисона, в Blackbird's. Когда думал, что Джисон умрет. — О! — слишком, слишком громко произнес Чонин. Но он не мог сдержаться, особенно тогда, когда это были те слова, которых он, наверное, меньше всего ожидал услышать от Феликса. Как ужасно было думать об этом — он представил себе Хёнджина, державшего в своих руках истекавшего кровью Джисона, представил, как тот целует его в первый и, возможно, последний раз, и ему захотелось забраться на колени к Минхо и прильнуть к нему. Это мог быть он, он знал; рана на боку Минхо все не отпускала его. Но все равно- он не ожидал поцелуя. Чего-то физического, чего-то, на что, как ему казалось, Хёнджин был неспособен. — И теперь Джисон проснулся, — тяжело продолжил Феликс, — и думает, что Хёнджин поцеловал его, чтобы сделать услугу, потому что, как считает Джисон, Хёнджин влюблен в меня. — О, — повторил Чонин. Теперь в его голосе не было возбуждения, из него пропало вообще все. Ему не нужно было смотреться в зеркало, чтобы знать, что выглядит он совершенно потерянно. За столом Минхо снова фыркнул. Феликс бросил на него взгляд, потом посмотрел на Чонина и пожал плечами. — Вот так, — сказал он. — Я попытался поговорить с Джисоном, но- ему было нехорошо. Ему было трудно, и я не хотел слишком много объяснять ему, потому что не мог, не хотел раскрывать слишком много чувств Хёнджина, но- да. Он выглядел так, будто принял поражение, и Чонин потянулся через стол, чтобы взять его за руку и легко сжать. Сколько же всего Феликс сделал, что Хёнджин смог поцеловать Джисона хоть и умиравшего. Потому что Хёнджин, существовавший до Феликса, не был на это способен. — Какой же беспорядок, — сказал Чонин. — Правда, — со вздохом согласился Феликс. — И если у тебя есть идеи, как это исправить — я весь внимание, Чонин-а. Чонин ненадолго задумался, держа теплую руку Феликса в своей. — Ну, — медленно протянул он. Феликс оживился от намека на то, что у Чонина может быть план. — Я думаю- возьмем Джисон-хёна и Хёнджин-хёна, да? — Феликс кивнул. — Посадим их в одну комнату и просто запрем дверь. Минхо за столом по-настоящему расхохотался, явно сам того не ожидая. Этот звук заставил Чонина просиять, хоть улыбка Феликса и чуть померкла. Это было шуткой, потому что Чонин не смог бы где-то запереть Хёнджина, но он думал, что идея была не самой глупой. — Ах, Чонин, — сказал Феликс. — Это звучит, как план для самого худшего сценария. — Ну, — с легкой мрачностью отозвался Чонин. — Тогда нам лучше надеяться, что до этого не дойдет, м? —— Джису пока не успела хорошо разглядеть это здание, которое Ёнбок теперь называл своим домом. Ей показали квартиру на верхнем этаже и пригласили в мастерскую на первом, но все между ними в каком-то смысле было для нее закрыто. Ей и не нужно было, чтобы ей говорили не слоняться по зданию — она была достаточно умной, чтобы догадаться самой, да и кроме того, все этажи, кроме квартиры, были заполнены камерами. И она видела на мониторах в мастерской, что за ними всегда следили. От этого наблюдения ей должно было бы стать неуютно. Дома тоже были камеры, почти в каждом углу, и она знала, что отец за ними следил. Они рисковали, она, Нарэ и Ёнбок, когда отца не было дома, и иногда у них получалось, а иногда Ёнбоку приходилось расплачиваться. Но эти камеры ощущались иначе. В этих камерах было что-то почти дружелюбное. Она чуть не помахала в одну из них, расположенную между вторым и третьим этажом. Второй этаж был единственным, о котором она знала вообще хоть что-то. Из того, что ей удалось услышать, она поняла, что там жили Минхо и Чонин. Чонин, к которому она все еще пыталась привыкнуть, казался слишком юным для всех этих дел, хотя вполне очевидно был взрослым. В нем была такая невинность, от которой ей было немного не по себе. Может быть, виной тому было все то время, что она провела среди людей своего отца в последние несколько месяцев, запертая в доме со следившими за ней головорезами. Невинность казалась ей особенно заметной. Но вот Минхо- это был настоящий джентльмен. Он был невероятно вежлив с ней с того момента, как она оказалась здесь, и помогал ей, несколько раз придержал для нее тяжелую дверь мастерской. Ей это было не особенно нужно, но она ценила это, потому что от Минхо не чувствовалось никакой снисходительности. Он предлагал ей еду и следил за тем, чтобы с ней все было в порядке, пока Ёнбока не было рядом. Она не могла до конца понять, нравилась ли ему, но он явно относился к ней с уважением. А это было для нее редкостью. Ее шаги эхом разносились по лестнице, подошвы ее кроссовок стучали по ступеням, пока она спускалась вниз. Может быть, ей стоило испытывать какое-то любопытство насчет остальной части здания, но ничего подобного не было. Ее нельзя было назвать любопытной. Она научилась не совать нос не в свое дело еще с юных лет, все держала при себе и не привлекала никакого внимания. Она, в отличие от Ёнбока, была нелегкой добычей, но умела понимать, когда избегать споров. И он явно не хотел, чтобы она слышала то, что он хотел сказать своим друзьям. Разговор был о Хёнджине, это было очевидно. О Хёнджине и о том мальчике, который лежал в больнице — Джисоне, как она услышала. В той больничной кровати он выглядел очень маленьким, и ей было его жаль: ему пришлось столкнуться с людьми ее отца, невероятно жестокими. Но насчет Хёнджина она не была так уверена. Он был близок Ёнбоку, это было ясно, и он был прекрасен — один из самых прекрасных людей, кого она только встречала. Он не был ее типажом, но- у нее все еще были глаза. И даже со всеми ссадинами и синяками он был невероятно красив. Но он, казалось, мог быть- грубым. Возможно, он просто был не в лучшем состоянии, но пока все, что выходило из его уст, было полно особенной злости. Она не знала, что чувствовать по этому поводу: ее милый, немного наивный младший брат был так близок с кем-то, у кого был настолько примечательный характер. Еще она волновалась за его отношения с Крисом- или Чаном, как его звали на самом деле. Как же это похоже на Ёнбока, думала она, найти красивого мужчину, старше его, явно богатого и такого доброго, какого Ёнбок не встречал никогда в жизни. И она это понимала — у нее тоже были проблемы с отцом, но все же. Она никогда не подумала бы, что ее брат — такое клише. Она постучала костяшками в дверь мастерской, подождав пару мгновений, прежде чем войти. На лестницах было очень холодно, а она была в одних леггинсах и свитере. Внутри было гораздо теплее, работал обогреватель, изо всех сил стараясь помочь этим бетонным полу и стенам. Сынмин смотрел на нее, приподняв бровь, когда она вошла. — Иногда ты поразительно похожа на своего брата, — сказал он. Она решила это проигнорировать. — Привет, Сынмин-щщи, — сказала она, а потом подняла бровь и посмотрела на Чанбина, сидевшего за огромным верстаком, занимавшим кучу пространства. — Привет, хронически одинокий Чанбин-щщи. Он снова покраснел и воскликнул: — Не надо! Сынмин хмурился, по очереди оглядывая их обоих. Чанбин, судя по всему, не рассказал ему о том, что произошло наверху, потому что он, недоуменно и оттого немного зло, спросил: — Что? — Ваш милый мальчик наверху сказал мне, что если я хочу с кем-нибудь встречаться, у Чанбина-щщи никого нет, и я могу забрать его, — сказала Сынмину Джису; Чанбин закашлялся. — Что для меня довольно странно, потому что мне показалось, что вы вместе. Или вы просто самые подозрительные братья, которых я только встречала. — Мы не братья, — ответил Сынмин. Вышло очень безэмоционально, но он тоже порозовел, как только понял всю ситуацию. Всего несколько дней, и она уже поняла, что он был колючим, стремился к одиночеству, хотя и позволил ей провести здесь какое-то время. Наверняка потому, что она была тихой. Но вот так, с румянцем на переносице, лишившийся части этой с трудом сдерживаемой раздражительности, он был красивым — очень красивым. — Значит, вы вместе, — сказала она. — Нуна, — взмолился Чанбин. Он повернулся на табуретке и выглядел так, будто был в минуте от того, чтобы упасть на колени и умолять по-настоящему. Чанбин был к ней так же вежлив, как и Минхо, но им, казалось, было проще помыкать, и, по правде говоря, будь он правда одинок, она была бы не против попробовать. Но он не был; этот дом полностью увяз в плотских отношениях. — Пожалуйста, не рассказывай пока остальным. Она смерила взглядом его, потом Сынмина, который не выглядел готовым умолять. Его губы были изогнуты, словно он не ожидал, что она сохранит их секрет. Может быть, он не доверял ей, а может, был таким человеком, который не доверял никому; да и в конце концов, она была незнакомкой. Она это понимала; более того, она уважала это решение. Но ей было интересно, почему это хранилось в тайне. Хотя чем больше она узнавала этих людей, тем лучше понимала, почему Ёнбоку было здесь так хорошо, почему он не хотел следовать за ней туда, куда она захотела бы поехать дальше. Он нашел здесь дом, со всеми этими людьми, которые были такими же, как он, дом, которого у него никогда не было с отцом. Дом, где даже она могла просто быть среди всех этих мужчин и ни о чем не беспокоиться. Здесь ей не нужно было даже запирать дверь в спальню. Она все еще делала это, потому что выросла с этой привычкой, но знала, что в этом не было нужды. — Я ничего не расскажу, — ответила она. — Кому мне рассказывать? Ёнбок уже знает. Сынмин что-то тихо проворчал. Потом он отвернулся обратно к своим мониторам, словно говоря я тут закончил. Чанбин бросил на него короткий беспомощный взгляд, неуверенный, но очень нежный, а потом сказал: — Почему ты здесь? Я думал, вы ели все вместе. — Мы закончили, — ответила Джису, — а потом меня прогнали. Я пришла, чтобы узнать, могу ли помочь Сынмину разобрать информацию. Сынминовы плечи напряглись. На всех жестких дисках было безумно много информации, и он большую часть работы с ней делал сам, она видела это на его мониторах. Он не всегда знал, что было важно, а что нет, и, как она помогала Минхо с украшениями и другими драгоценностями, он тоже пару раз просил ее о помощи. Она могла помочь, и они оба это знали. Чанбин, судя по всему, тоже знал, потому что сказал: — Милый, дай ей помочь. Ты только что жаловался о том, как у тебя болит голова. Еще одно мгновение, и Сынмин вздохнул и краем глаза бросил на нее обжигающий взгляд, на который она не обратила ни малейшего внимания. — Ладно. Неси табуретку. Она сделала, как ей было сказано, радуясь тому, что может помочь с этой работой, которая должна была полностью уничтожить ее отца, и от благодарности даже не стала скрипеть ножками табуретки по полу. —— Чонин держал Минхо за руку всю поездку в машине и всю дорогу по больничному коридору, и Минхо был благодарен за каждую секунду. Их тела слегка покачивались из стороны в сторону, пока они шли, и плечо Чонина слегка касалось его. Это успокаивало. Чонин ничего не сказал о том, как крепко Минхо сжимал его руку, или о том, какой мокрой была его ладонь, и как она становилась все мокрее, чем ближе они подходили к палате Джисона. Волнение у Минхо вызывала даже не сама идея того, чтобы оказаться с Джисоном в одном пространстве — хотя от этого не становилось лучше. Видеть Джисона раненым было особенным ужасом. Но нет, дело было в собственных воспоминаниях Минхо, медленно засасывавших его в прошлое, как бы он ни старался от них отвернуться. Больницы снились ему несколько раз в месяц, но оказаться в одной из них было гораздо, гораздо хуже. Его память отлично передавала резкие запахи, и громкие звуки, и яркий свет, но все это не могло сравниться с тем, чтобы испытать это в реальности. Как же это- изматывало, как тяжело было. Хуже всего было то, что все эти годы назад он попал в больницу по своей вине. Он мог бы все предотвратить, если бы просто- позволил всему быть так, как обычно. Если бы был храбрым, если бы принял то, что было ему предназначено. Но он попытался этого избежать. Чонин посмотрел на него, склонив голову. — Ты в порядке? — прошептал он так, едва громко, чтобы звук грохота пустых носилок, с которыми мимо них пробежала медсестра, не заглушил его голоса. — Да, — низко ответил ему Минхо. Прошло пару секунд, и Чонин снова повернулся вперед и ускорил шаг. В ответ ему он произнес лишь хм-м. Дверь в палату Джисона была закрыта, а из маленького окошка в ней проникал свет. Минхо пришлось отпустить руку Чонина, чтобы взяться за ручку и обнаружить, что она не заперта. После тепла чониновой руки металл ощущался холодным. Он открыл дверь, чтобы Чонин вошел первым. Оба человека в комнате спали, когда они вошли, и проснулись от звука открывшейся двери, Чан немного быстрее Джисона. Он дремал, сидя в углу дивана, поставив локоть на подлокотник и подперев голову рукой. — М? — произнес он, когда дверь закрылась, сонно приоткрывая глаза и поднимая голову. Когда он увидел Минхо и Чонина, то сказал: — О, привет, — прежде чем его рот широко раскрылся в зевке, и он потянулся. Джисон издал неразборчивый и недоуменный звук, и, когда Минхо посмотрел на него, маленького и подключенного ко всем этим приборам, он все еще пытался открыть глаза, которые, судя по всему, слиплись. Он смог приоткрыть один, а второй еще на мгновение был закрыт. Минхо хотел рассмеяться, но ему было слишком грустно для этого. Чонин просиял и отошел от Минхо, чтобы подбежать к кровати, восклицая: — Хён! Минхо только хотел предупредить его, чтобы он не был слишком резок, как Джисон, хоть еще и сонный, увидел явно приближавшуюся к нему опасность. — А, а, осторожнее, Чонин-а, — проговорил он, а его тело заерзало под одеялом, — осторожнее, пожалуйста. Чонин замедлился и с преувеличенной осторожностью сел на край джисоновой постели, взяв его за руку. — С тобой все в порядке, — произнес он, и в голосе его густо слышались любовь и облегчение. — Ты проснулся. — Конечно, — слабо ответил Джисон; его глаза все еще были опухшими и открылись едва шире щелочек. Минхо почувствовал, как его потянули за руку; Чан подошел к нему и забрал у него сумку. Он хлопнул глазами, но Чан не обратил на него никакого внимания и поставил сумку на стол с тихим вздохом. — Дома все хорошо? — тихо спросил он. Он не стал заглядывать внутрь. Ему, казалось, просто хотелось освободить Минхо от тяжести. — Так хорошо, как только может быть, — медленно ответил Минхо, чувствуя, как его мозг немного отстает. Но, когда он продолжил говорить, его слова стали яснее и четче. — Хёнджин злится, но он пообедал, все пообедали. Сынмин- Ким Сынмин почти закончил с- что он там делал. С информацией. Я разобрал все, что мы принесли после задания. Чан кивнул, уперев руки в бедра. — Это хорошо, нужно будет поговорить с Сынмином, — почти что только себе произнес он. Обращаясь уже к Минхо, он добавил: — Я попросил заправить раскладушку свежим бельем, ты точно не против остаться здесь на ночь? Минхо оскалился в притворной улыбке. — Переживу. — Все будет хорошо, Чан-хён, — позвал Чонин с края джисоновой кровати, своей огромной рукой все еще не отпуская Джисона. — Иди домой, отдохни. Чан долго и любяще посмотрел на Чонина; Чонин не видел этого, потому что тихо говорил что-то Джисону, который на вид был еще где-то не в комнате. Минхо понимал беспокойство Чана — он был здесь только потому, что того хотел Чонин, и мало что еще заставило бы его провести ночь в таком ужасном месте, как это. — Я оставлю вам машину, — сказал Чан Минхо по пути к двери. — Врачи сказали, что его могут выписать завтра, так что она вам понадобится. Я возьму такси. Минхо кивнул, не чувствуя необходимости отвечать, и Чан ушел, по пути натягивая на себя свое длинное черное пальто. Как только он пропал из виду, Минхо несколько мгновений смотрел на закрывшуюся за ним дверь, прежде чем заставить себя посмотреть на кровать. Картина перед ним не изменилась. Джисон все еще лежал на кровати, а из его носа шла тонкая пластиковая трубка. И Чонин все еще сидел рядом с ним. Кошмар Минхо был свеж в его памяти, и он чувствовал себя немного виноватым за то, что предпочитал видеть в этой кровати Джисона, а не Чонина. Он предпочел бы увидеть многое тому, чтобы увидеть Чонина на больничной кровати. — Ты голоден, хён? — спросил Чонин. — Минхо-хён приготовил самгетан, и у нас есть рис. Лицо Джисона задумчиво поморщилось. — Я- голоден, да, но сейчас, наверное, не хочу соленое- Чан-хён съел все мои стаканчики с фруктами, да? — Его голос стал немного обиженным. Минхо бросил взгляд на ведерко для мусора у дивана и увидел там три пустых стаканчика. — Думаю, твой запас фруктов был уничтожен, — сказал он, и Джисон грустно сдулся на подушках. Видеть его таким было странно. Отчасти причиной тому была боль, без всяких сомнений, но по большей части — лекарства, которыми его накачивали через капельницу. Чонин поднялся с кровати и сказал: — Они же из столовой, да? Я куплю еще, она должна еще быть открыта. — Он подошел и легко запустил руку в передний карман джинсов Минхо, вытащив оттуда его кошелек. Минхо смерил его резким взглядом, но Чонин лишь улыбнулся ему в ответ и сказал: — Скоро вернусь. Джисон наблюдал за ними, все еще такой мягкий и угрюмый, и он не перестал хмуриться даже после того, как Чонин ушел. Минхо не нравилось, когда на него смотрели так косо, но он не собирался говорить человеку, превращенному в подушечку для булавок, перестать, так что он повернулся к столу и принялся опустошать сумку. Несколько контейнеров самгетана, потому что если он готовил его для Джисона, то хотел убедиться, что и Чонину достанется. Безобидная книга для себя, яркая разноцветная игровая консоль Чонина. Марля и медицинский бинт, потому что Чонин настаивал на том, чтобы обрабатывать его маленькую рану каждый вечер. И новый, а оттого пустой, блокнот и ручка, в котором он мог вести зашифрованные заметки, если хотел. Он не был настолько глуп, чтобы нести сюда файлы и записи, но, может быть, он мог бы поработать хотя бы так. Пока он занимался всем этим, из-за его спины раздался голос Джисона; было слышно, как он дул губы. — Хёнджин злится? — Да, — Минхо не повернулся, не поднял глаз от своих рук, сложил сумку и отложил ее в сторону. — Это из-за меня. Неужели, подумал Минхо, наверное, немного зло. Он бы тоже злился, будь он на месте Хёнджина, но был собой. Он даже представить себе не мог, что чувствовал бы, если бы был Хёнджином. Гордым, колючим Хёнджином, которого так легко было смутить. Заставив свой голос звучать спокойно, Минхо ответил: — Судя по всему. В ответ ему последовала тишина, прерываемая лишь гулом приборов. Минхо, посмотрев на разложенные на столе вещи, взял книгу и отнес ее на диван. Его уже начинало потряхивать без Чонина. Это самообладание, за которое он держался, словно за броню, сейчас казалось ему недоступным. Он сел на то место, где сидел Чан, закинул ногу на ногу и открыл книгу на заложенной странице. Подушка все еще была теплой после Чана. Краем глаза он все еще видел кровать, видел направленный на себя взгляд Джисона. Взгляд не был острым; на самом деле, Джисон, казалось, был в глубокой задумчивости, и его сотрясение нисколько ему не помогало. Его мягкое лицо было похоже на пельмешек, все нахмуренное от мыслей, уголки его губ были опущены вниз, а брови нависали над глазами. Минхо в притворном спокойствии опустил взгляд в книгу, не видя ни единого слова в ней. Ему пришлось задействовать все свои силы, чтобы не начать трясти ногой в попытке избавиться от тревожной энергии внутри себя. Насколько далеко была столовая? В какой момент ему стоило начать волноваться? Здесь они должны были быть в безопасности, но Чонин был Чонином, и он мог становиться настоящим магнитом для проблем- — Но почему он злится? — наконец пробормотал Джисон, словно все это время ему нужно было для того, чтобы соединить эти три точки и все равно ни к чему не прийти. Минхо захлопнул книгу и посмотрел на Джисона — джисоново лицо было повернуто к нему, но его взгляд был пустым, и направлялся скорее на колено Минхо, чем куда-то еще. Он все еще хмурился, все еще думал. Минхо не удержался от того, чтобы ядовито сказать ему: — У тебя дыня вместо башки. На мгновение ему показалось, что Джисон вообще его не услышал. Потом его глаза медленно поднялись, лицо прояснилось, а между бровей осталась лишь слабая складка. Он слегка удивленно хлопнул глазами, глядя на Минхо, и тот осознал, что Джисон даже не собирался произносить свое недоумение вслух. Что, блять, такое в этой капельнице, подумал он. Но потом оскорбление все же дошло до Джисона. — Ах, хён, не льсти мне, — сказал он так медленно, будто ответ был не обдуманным, а исходил откуда-то из глубины его инстинктов. Минхо крепко сжал свою книгу, изгибая мягкую обложку. Он не мог дать подзатыльник человеку с сотрясением мозга. Не мог. Джисон был человеком, а не поломанным телевизором из девяностых. Крепкий подзатыльник ему явно не сделал бы лучше. Было удачей то, как в этот момент распахнулась дверь и в палату вошел Чонин, неся в руках тяжелый пластиковый пакет. — Я вернулся! — бессмысленно объявил он, широко улыбаясь, и Минхо почувствовал, как нежность в нем волной смыла часть раздражения и тревоги. Когда Чонин поставил пакет на стол, он упал, и из него, словно из рога изобилия, посыпались стаканчики с фруктами. — Малыш, — проговорил Минхо, — сколько ты купил? — Не знаю, я просто дал им десять тысяч и спросил, на сколько этого хватит, и оказалось, вот на столько, — ответил Чонин, подходя к Минхо и протягивая ему кошелек. Минхо взял его, чувствуя, какой теплой была кожа от чониновых рук, и положил его на столик рядом с книгой. Чонин вернулся к кровати Джисона и мягко положил три стаканчика ему на колени. Он начал разворачивать пластиковую ложку из упаковки и спросил: — Тебя покормить? На лице Джисона было такое выражение, словно он хотел сказать “да”, потому что это казалось ему забавным, но, недолго помолчав, он все же решил: — Нет, наверное, мне лучше сделать это самому. Координация, мелкая моторика и все такое. Чонин протянул ему ложку в упаковке и, все еще улыбаясь, хоть и не так ярко, повернулся к Минхо. — Пора сменить твою повязку, — нежно, но угрожающе, сказал он. Минхо сдержал себя от вздоха. — Малыш- — Я помою руки, сейчас вернусь, — прощебетал Чонин, уходя в ванную и не закрывая за собой дверь. Джисон, осторожно балансируя на ложке кусочек ананаса в желе, спросил: — Ты ранен? — Едва ли, — напряженно ответил Минхо. Все заживало нормально, да и рана была едва ли чем-то серьезнее ссадины. Когда Джисон просто продолжил смотреть на него, Минхо сказал: — Ешь свои фрукты, дынная голова. Джисон притворно широкими движениями положил ложку в рот, и звук зубов на пластике почему-то напомнил Минхо о детстве. Продолжи Джисон свое притворство, и он залил бы сиропом всю свою грудь — он, может, и был в сознании, но еще не особенно хорошо контролировал свои движения. Так что Минхо отвернулся, лишая Джисона аудитории, и вскоре вернулся Чонин. Он достал бинт и марлю, бутылочку физраствора и принес все это к дивану, садясь рядом с Минхо. — Покажи, — все так же идеально мило сказал Чонин. Словно знал, что все будет так, как он хочет, несмотря ни на что. Он был прав. Сдержав еще один вздох, Минхо вытянул одну руку из рукава свитера и поднял половину вещи наверх. Это обнажило его левый бок, но при этом частично прикрыло грудь. Он положил левую руку на спинку дивана позади Чонина, слегка наклонившись при этом. Воздух был холодным, обжигающим, и его соски затвердели, а по обнаженной руке побежали мурашки. Чонин склонился к нему. — Спасибо, — сказал он, уже подцепив ногтем край клейкой ленты и прикладывая к коже Минхо прямоугольник бинта. Его прикосновения всегда были такими легкими и осторожными, но четкими. Клейкая лента не была особенно липкой, но она все равно потянула за легкий пушок у него на боку, когда Чонин оторвал ее. Обычно это его не побеспокоило бы, но на третий день такого ухода его кожа становилась нежной. Минхо скорее почувствовал, чем увидел, любопытный джисонов взгляд. — О, выглядит очень хорошо, — сказал Чонин, откладывая в сторону размоченный бинт и глядя на бок Минхо. Минхо посмотрел на этот бинт: на нем ржаво-коричневый смешивался с рыжевато-желтым — а потом перевел взгляд на Чонина, задумчиво хмурившего брови; его челка мягко спадала ему на лицо. Он поглаживал большим пальцем прямо под раной, так осторожно и нежно. — И совсем никакого воспаления, все уже гораздо лучше. — М-м, — тихо отозвался Минхо. Он уже знал, что все заживет хорошо, но не хотел напоминать Чонину об этом. Если ему хотелось суетиться и заботиться, Минхо готов был ему позволить. Особенно если это означало, что чониновы руки оказывались на нем вот так, если кончики его пальцев почти огнем обжигали его холодную кожу. Такие теплые, мягкие, похожие на поцелуи-бабочки. Он держался неподвижно, пока Чонин легко обрабатывал его рану физраствором, и лишь едва прошипел от того, как рану защипало. — Я знаю, все хорошо, — прошептал Чонин, все так же погруженный в работу, и Минхо обмяк на диване, слегка раздвигая колени. У него не было настроения, но и не не было настроения. Они не занимались сексом с самого ограбления, и, как бы он ни ненавидел это место, как бы ему ни хотелось вылезти из собственной кожи, он был простым человеком. А Чонин всегда был для него, словно зов сирены в спокойных водах. Даже сейчас, в этом мрачном месте, ярко освещенном лампами на потолке, Минхо хотел его. Он знал, что может потеряться в нем, в удовольствии, которое принесло бы ему чониново тело. Он немного потерялся даже сейчас. Мысли превратились в мерцающие картинки перед его глазами: он представлял, как толкает Чонина на спину, раскладывает его на этом маленьком диване, стягивает штаны с его узких бедер. — А, вот и все, — прощебетал Чонин, убирая руки, и Минхо хлопнул глазами. Он и не заметил, что Чонин приклеил новый бинт. Он недолго понаблюдал за тем, как тот убирается, собирает с его колен все материалы, а потом многозначительно прошептал: — Ты кое-что забыл. Голова Чонина вскинулась вверх, и он уставился на Минхо, краснея. Потом он бросил взгляд за спину Минхо, на Джисона, лежавшего на кровати. Он покраснел еще ярче, посмотрел на Минхо и шепотом воскликнул: — Хён! Минхо ничего не сказал, лишь безмолвно, ожидающе поднял бровь. Чонин смущенно заерзал, опуская глаза. Но он все же склонился вперед и поцеловал бинт, закрывавший рану, и Минхо почувствовал нежное давление его губ даже через повязку. Его член дернулся в джинсах, и он заставил себя спокойно выдохнуть сквозь зубы. Чонин не поднял взгляда, когда отстранился; его лицо все еще было розовым, а румянец дошел до самой его шеи. — Умница, — тихо сказал Минхо, просто чтобы посмотреть на то, какое влияние окажет это слово; Чонин поднялся, дрожа, и поспешил к мусорному ведру. Минхо медленно опустил край свитера вниз, осторожно, чтобы не задеть рану. Его член пульсировал с биением его сердца, но он не был возбужден. Просто- чувствовал это. Чонин стоял рядом со столом, отвернувшись от него, но он ничего не трогал там, просто стоял, словно забытый сим. Он жевал пальцы на левой руке. Минхо видел, что его ухо все еще было красным. Раздался тихий, очень тихий храп. Минхо заставил себя отвернуться от Чонина, и увидел Джисона, лежавшего на горе подушек, закрыв глаза и склонив голову на бок; на коленях у него лежал пустой стаканчик и ложка. Он спал или притворялся, что спал. Минхо было без разницы. Линия на мониторе его пульса бежала вверх-вниз, так что он в любом случае был жив. Он посмотрел на Чонина, который отнял руку ото рта. — Соседняя палата пустая, — прошептал Чонин. Его нижняя губа блестела от слюны. Минхо впился в него взглядом, а потом почувствовал, как его губы медленно растягиваются в острой улыбке. —— Наверное, водители такси, которые забирали людей от больниц, знали, что не стоит пытаться заводить непринужденный разговор, потому что этот водитель, в отличие от того, что вез их в ночь ограбления, без единого слова принял от Чана точку назначения и повел машину в полной тишине, нарушаемой лишь тихой музыкой из радио. Наверное, он увидел, насколько усталым выглядел Чан; он мельком увидел свое отражение в оконном стекле, и даже в почти черно-белых тонах выглядел он измотанным. Таксист высадил его в паре кварталов от дома, и Чан прошел их, расслабленно держа руки по бокам от себя просто на всякий случай и стараясь идти в свете фонарей. Час был достаточно поздним, чтобы даже летом уже стемнело, но сейчас, зимой, было так темно, что темнота эта, казалось, засасывала, и каждая аллея была словно черная дыра, в которую не мог проникнуть свет. Он привык к этому городу, знал, что это он был одной из тех вещей, которых здесь стоило бояться. И все же, несмотря ни на что, ему было не по себе от темноты. Каким же облегчением было оказаться дома, войти через заднюю дверь и подняться по лестнице в квартиру, где почему-то не выключили свет на кухне. Здесь не было темноты, просто чистые тумбы и аромат еды. Но все было спокойно; сюда давно никто не выходил, это было ясно. Он разулся и тихо прошел по коридору в свою спальню. Приблизившись, он услышал шум фена из-за двери, но для него все равно стало неожиданностью открыть ее и увидеть сидевшего на полу Хёнджина и сидевшего на кровати за ним Феликса, который сушил его волосы. Хёнджин посмотрел на него, не сказав ни слова; под его глазами все еще были темные тени. Он выглядел так, будто ему нужно было проспать целые сутки, и Чан отчасти надеялся, что ему это удалось бы. Хёнджин явно принял душ; это наверняка было делом рук Феликса. Даже от самой двери Чан чувствовал аромат геля для душа с розами, который любил Хёнджин, и куда более слабый — яблочный, которым пользовался весь последний год Чонин. На Хёнджине была чистая пижама, фланелевый комплект темно-зеленого цвета, выглядевший тепло и уютно. Он терпеливо сидел, пока Феликс держал фен над его головой, включив его на самую низкую мощность, вероятно, для того, чтобы хоть немного заглушить звук. Феликс улыбнулся Чану; он тоже выглядел уставшим. Утро у него началось рано и, Чан не сомневался, он провел долгий день, заботясь о Хёнджине так, как только мог. Чан узнавал все новости от остальных, когда только получалось, но впервые ему по-настоящему захотелось, чтобы у Феликса был телефон и он сам мог написать ему. Где бы ни остался телефон Хёнджина в его спальне еще до задания, он явно даже не взглянул на него. И это наверняка было к лучшему, учитывая его сотрясение. — Привет, вы двое, — сказал Чан едва громче шума фена. Он закрыл за собой дверь и снял с себя пальто радуясь тому, что наконец избавился от этого тяжелого материала. — Привет, хён, — сказал Феликс. — Прости, мы скоро закончим. — Все хорошо, — сказал Чан. И так и было, он всегда был рад видеть их двоих вот так. Рука Феликса мягко перебирала хёнджиновы волосы, пока он сушил их, очень осторожно, чтобы не задеть заживавшую рану. Чану хотелось бы и самому посмотреть, увидеть, как она выглядела. Он даже представить себе не мог, чтобы Хёнджину было приятно мыть голову с ней, но он и вправду выглядел лучше теперь, когда каждый дюйм его кожи был вымыт. — Минхо-хён и Чонин хорошо добрались? — спросил Феликс. Он наверняка почувствовал, как напрягся Хёнджин у него в ногах; Чан уж точно это заметил, но Феликс не подал и виду. Феликсу такое легко сходило с рук, подумал Чан. Ему начинало казаться, что он подталкивал Хёнджина к самой черте с того момента, как приехал сюда: не смущался разговоров на сложные темы, обсуждал вещи, которые Хёнджин явно не хотел говорить — в отличие от того, как всегда делал это Чан. Он всегда действовал по принципу “Хёнджин придет сам, если захочет поговорить”, но, может быть, это и вызывало застой. А может быть, нет; Хёнджин явно и сам много работал. — Да, — ответил Чан. Он повесил пальто и теперь чувствовал себя немного потерянным. Он прошел к кровати и на мгновение завис над ней, прежде чем сесть рядом с Феликсом. Хёнджин, которому иногда не нравилось, когда люди сидели за его спиной, не двинулся с места. — Не знаю, как Минхо справится с тем, чтобы провести в больнице целую ночь, но, по крайней мере, с ним Чонин. Феликс выключил фен. Тишина была- громкой, иначе ее было не описать. — Минхо-хён не любит больницы? — Нет, — сказал Чан. Он не осознавал этого до конца, пока Чонин не сказал ему об этом пару дней назад, когда они все собрались там после того, что произошло с Джисоном, и Чан предположил, что тот пытается придумать для Минхо оправдание. Но когда Чонин и Минхо приехали туда, стало ясно, что Минхо был этому не рад. Его челюсти сжались настолько крепко, что он мог бы раскрошить между ними камень. — М-м, — тихо прогудел Феликс. Он провел руками сквозь кончики волос Хёнджина, наверное, проверяя, высохли ли они, а потом сказал: — А как Джисон? Хёнджин на полу нахмурился, но не повернулся с этим к Феликсу. Здесь происходило что-то такое, чего Чан не мог до конца понять; они словно отталкивались и притягивались, и это будто бы происходило дольше, чем он знал. Непривычно было видеть, как Феликс так сильно давит на что-то, от чего Хёнджину явно должно было стать некомфортно. Особенно непривычно — потому что это был Феликс, но и все они старались этого избегать — никто не давил на Хёнджина, если этого можно было не делать. — В порядке, — ответил Чан, пытаясь говорить так же естественно, как и Феликс, но не в силах отвести от Хёнджина глаз, несмотря на то, как тот был мрачен и как медленно обмякал у ног Феликса. — Он проспал большую часть дня. От обезболивающих его вырубает, но в остальном, все, кажется, хорошо. Его телефон провибрировал у него в кармане, и, пока он вытаскивал его, Феликс кивнул, улыбаясь шире. — Это хорошо, — сказал он. — Я очень рад это слышать. Хёнджин фыркнул. Он теперь полностью оперся о Феликса, и часть раздражения пропала с его лица, оставив за собой лишь усталость. Когда он оказался вот так вымыт, а его волосы, сухие и мягкие прядями обрамили его лицо, синяки на нем стали еще заметнее. Его бедный мальчик, его лицо, покрытое черными и синими пятнами, красными ссадинами и порезами. Какие же долгие несколько дней выдались у него. Какие же долгие несколько дней выдались и у Чана. Сообщение было от Сынмина, короткое и четкое, как и всегда от него: все готово. спустись вместе с Феликсом. Выражение его лица, каким бы оно ни было, вероятно, оказалось легко прочитать, потому что Феликс, рисуя на виске постепенно обмякавшего Хёнджина круги, спросил: — Что такое, хён? — Просто Сынмин, — ответил Чан. — Хочет, чтобы мы с тобой спустились к нему. Это насчет- твоего отца. Рука Феликса замерла, а взгляд вскинулся на Чана, а потом он вернулся к своим слабым движениям. Чан не мог его винить. В последние несколько недель он избегал любого напоминания о том, что Феликс был сыном Мэгпай. Спроси его кто-нибудь, и он ответил бы, что делал это ради самого Феликса, чтобы не вызывать у него болезненных воспоминаний — Я не принадлежал ему с того момента, как стал твоим, сказал когда-то он, и Чан каждый день вспоминал эти слова. Но на самом деле, это желание было эгоистичным, и он не думал, что от него хоть кому-то становилось лучше. — Хорошо, — тихо сказал Феликс. Чан заправил выбившуюся прядку волос Феликсу за ухо, а потом опустился на колени перед Хёнджином и провел рукой по его волосам, стараясь избегать его раны. Хёнджин очень лениво шлепнул его по запястью, но не отмахнулся от его руки. Он выглядел так, будто почти уже спал. — Солнце, — нежно позвал его Чан. — Я думаю, тебе пора спать. — Не указывай мне, что делать, — пробубнил Хёнджин, немного причмокивая от усталости; слова вышли немного скомкано. Феликс тихо рассмеялся над ними. — Теперь ты будешь отвечать так на все? — Да, — проворчал Хёнджин. Когда Чан выпрямился и протянул ему руку, Хёнджин, несмотря на притворное недовольство, взялся за нее и позволил Чану поднять себя на ноги. Он не знал, был ли тому причиной душ, или тепло в квартире, или Феликсу все-таки удалось заставить его съесть что-то настоящее, но Хёнджин валился с ног. Когда Чан довел его до спальни, Хёнджин уже почти не мог стоять сам. Обычно Чан оставил бы его у двери, но сегодня ему хотелось сделать больше. Может быть, в этом было виновато то, как он увидел даже ту малую часть сегодняшней ссоры, а может быть потому, что Хёнджин целый день провел дома, а Чан за последние дни привык быть рядом с ним постоянно и иметь возможность своими глазами увидеть, что с ним все в порядке. Так что вместо того, чтобы пожелать Хёнджину спокойной ночи у двери, он вошел в комнату, медленно, на случай, если Хёнджин захотел бы, чтобы он вышел. Но он не захотел: он забрался под одеяла и посмотрел на Чана странно, почти ожидающе. Он был похож на ребенка. Он был похож- на того мальчика, которого Чан когда-то укрывал одеялом на диване, в той маленькой квартирке. Его лицо тогда тоже было покрыто синяками. Чан подтянул одеяла до самого его подбородка и склонился вперед, чтобы поцеловать его в лоб. Он мог бы сделать из этого шутку, мог бы сказать что-нибудь в попытке заставить Хёнджина рассмеяться. Только он сказал: — Спокойной ночи, Хёнджин. Добрых снов. Я люблю тебя. Хёнджин издал сонный звук, а потом тихо проговорил: — Я тоже люблю тебя, хён. Чан захлопал веками, чтобы избавиться от слез. Он не сказал ничего больше, только выключил свет и закрыл за собой дверь. В коридоре его ждал Феликс, и его глаза были полны нежного понимания. Он подошел к Чану и притянул его к себе, чтобы поцеловать обе его щеки. — Хён, — сказал он, едва отстраняясь; его дыхание ощущалось теплом на чановых щеках. — Пойдем, посмотрим, чего хочет Сынмин, и тоже ляжем спать, м? По пути вниз они держались за руки; ладонь Феликса была теплой, несмотря на холодный воздух. А ведь сейчас было еще даже не самое холодное время в году. И все равно было холодно, и Чан был рад войти в мастерскую Сынмина, где старательно работал обогреватель, борясь с ледяным бетоном пола и стен. Сынмин был один, и на нем, казалось, было три слоя одежды и одеяло на коленях. — Хён, — поприветствовал он. — Феликс. — На нем были очки. Они все уже так устали. — Привет, Сынмин, — сказал Феликс. А потом, будто ни с того ни с сего: — Где Чанбин-хён? — Короткая пауза, и он добавил: — Я не видел его с обеда, он куда-то ушел? Сынмин смотрел на него с прищуром, но просто сказал: — Он спит. — О, — произнес Феликс. Он смотрел на Сынмина, почему-то слегка порозовевшего. — Это хорошо. Он этого заслуживает. — Как скажешь, — отозвался Сынмин. Он жестом позвал их подойти ближе. — Вот, — сказал он, когда они оказались рядом и смогли заглянуть в его мониторы. Чан не мог понять многого — там были электронные письма, и записи в блоге Daum, и целая куча разных фотографий и документов. Сынмин говорил ему о том, что находил, что они могли использовать, но подробности о том, как и когда все это будет выложено, обсуждались только между Сынмином и Минхо. Чан был преступником старомодным, больше специализировавшимся на ограблениях. — Это самое серьезное, что мне удалось пока найти, — сказал Сынмин. — Есть еще, но понадобится больше времени, чтобы разобраться во всем, и мы с Минхо-хёном решили, что лучше воспользоваться преимуществом от всех этих новостей о Ли Джериме после взрыва в казино. Так что я все подготовил, и мы готовы. Феликс посмотрел на экраны. Его лицо не было- пустым, но и явно не было ничем заполнено. Когда они обсуждали его отца, на нем твердая уверенность сменялось грустной блеклостью. Он был твердо намерен во всем разобраться, думал Чан, но вот блеклость пугала его гораздо сильнее. Он волновался, что когда все закончится, у Феликса не останется этого, этой цели, к которой он стремился, и он окажется потерян. — Я не буду делать этого, пока ты не скажешь мне, — сказал Феликсу Сынмин; тот отвел от мониторов взгляд и смотрел теперь на него, но на его лице ничего не изменилось. — Он твой отец, и ты заслуживаешь контролировать то, что с ним произойдет. Потому что мы оба знаем, Ликс, когда я опубликую эту информацию, пути назад не будет. Феликс хлопнул глазами. Он будто бы вернулся в свое тело — в один момент перед ними стояла лишь пустая его оболочка, а в другой он снова стал Феликсом, только серьезным и бледным. — Ты никогда раньше не звал меня Ликсом, — пробормотал он, и, не успел Сынмин ничего сказать, добавил: — Публикуй. Я хочу, чтобы все это кончилось. Сынмин посмотрел на него несколько секунд, не говоря ни слова и не поворачиваясь, чтобы сделать что-то. Его лицо было серьезно, и для Сынмина это не было чем-то столь же необычным, только вот сейчас в нем читалось что-то мрачное, что-то- стальное. — Хорошо, — сказал он. — Понадобится время, чтобы все это загрузить. Вам стоит пойти спать, я дам вам знать, как все пройдет. Чан готов был принять это предложение без проблем, но было еще кое-что, что он хотел сказать уже несколько дней. — Сынмин-а, — позвал он, прежде чем Сынмин успел отвернуться к компьютеру и все запустить. — Спасибо тебе за твою работу над всем этим. И спасибо за все, что ты сделал для задания. Это было непросто, но у тебя пиздецки хорошо получилось. — Хён, — с легким вздохом сказал Сынмин. — Нет, — остановил его Чан, — дай мне- сказать. Я не знаю всего, что произошло, не знаю всех подробностей, но я знаю, что если бы ты не вел нас с Феликсом, мы не выбрались бы живыми. — Чан почувствовал, как Феликс рядом с ним задрожал. Он пытался вытолкнуть его мольбу убить его, чтобы его не забрали живым, из головы, но он знал, что никогда не смог бы забыть такое. Только благодаря Сынмину он даже не рассматривал эту вероятность. — Ты спас нас обоих, ты спас жизнь Джисона, и я знаю, что ты наверняка сделал то же самое для Минхо и его команды. Мы были бы там беспомощными, если бы не ты, и мы о многом тебя попросили. Наверняка даже слишком. Так что я просто хочу, чтобы ты знал, как я ценю все, что ты сделал. Он протянул руку, совершенно бездумно, и взъерошил волосы на голове Сынмина. Феликс бы прильнул к его касанию, Чонин заныл бы о том, что он не ребенок. Хёнджин или перетерпел бы или попытался бы его поцарапать, в зависимости от настроения. А Сынмин застыл на месте, а его глаза распахнулись, словно Чан положил ему на голову паука, а не свою руку. — Чего ты трогаешь мою голову! — воскликнул он очень громко, почти визгливо. Чан резко отнял руку. Ему пришлось силой скрыть смех из своего голоса, когда он сказал: — А, прости, Сынмин, это просто- привычка. Сынмин посмотрел на него, как на полного безумца. — Хён, — недоверчиво и почти оскорбленно сказал он. — Пожалуйста, уходи. Чан так и сделал, позволив Феликсу вытащить себя за руку. Когда дверь за ними тяжело захлопнулась, Феликс рассыпался в смешках, пытаясь сдержать их руками, но Сынмин и так наверняка их слышал. Он прильнул к Чану, который принял весь его вес с легкостью и бездумно. Он тоже улыбался, но по большей части недоумевал от того, что только что случилось. Его рука словно предала его. — Его лицо, — сквозь смех прошептал Феликс и снова продолжил смеяться. Чан держал его в объятиях, обеими руками обхватив его узкие плечи, чувствовал, как Феликс дрожит от веселья, и ему пришлось закрыть глаза от накативших на него эмоций. Он ни за что не смог бы объяснить, почему плачет, если бы позволил это себе и Феликс увидел бы это. Все почти кончено, думал он, держа в объятиях своего любимого мужчину, сына своего смертного врага. Все почти закончилось.