the blood on your lies

Раскладушка была очень узкой. Даже Чонину, которому нравилось спать, осьминогом обвившись вокруг Минхо, места было мало. Хёнджин, должно быть, спал на ней, как вампир в гробу: вытянувшись прямо и скрестив руки на груди. Подушка была всего одна, а одеяло было таким же узким, как и сама кровать. Чонинова задница была совершенно не укрыта, и он чувствовал это очень отчетливо, и, думал он, Минхо тоже не был укрыт — не то что полностью, хотя бы частично — несмотря на то, что Чонин практически лежал на нем. Он фыркнул и попытался прижаться к Минхо ближе и сделать их меньше, но Минхо был твердым, и Чонин просто не мог сжать их тела крепче, чем они уже были сжаты. Было рано; солнце едва ли взошло. Если вообще взошло. По сероватому свету, проникавшему сквозь окно, понять было трудно. Ему хотелось уснуть обратно. Губы Минхо коснулись его лба, а сам он слегка подвинулся под Чонином. — Малыш, — хрипло ото сна прошептал он. — Дай мне встать, чтобы у тебя было побольше места. Чонин сжал его крепче и скорее почувствовал его вздох, чем услышал его: грудь Минхо поднялась и опустилась под его щекой. — Сколько времени, — прошептал он в ответ, не желая разбудить Джисона. Минхо задвигался, поднял руку, наверное, проверяя часы. — Почти семь. Было не так вопиюще рано, как Чонину казалось. Почти в это время несколько месяцев назад он мог бы заставить себя подняться с кровати, чтобы уговорить Минхо приготовить ему завтрак. Но он привык к тому, как потакал ему Минхо теперь, привык обниматься и лениться в постели с ним до самого восхода и позже. Он тихо простонал и поднял голову, чтобы выглянуть за край кровати Джисона. Неудивительно, но тот глубоко спал; его рот был приоткрыт и из него выходил тихий храп. — Спит? — спросил Минхо все так же шепотом. — Да, — ответил Чонин, укладывая голову на его плечо и разглядывая его лицо вблизи. Он чувствовал, что никогда не устанет от этого. — Ты поспал? Минхо медленно моргнул, его ресницы лениво опустились и поднялись. — Да. Чонин легонько тыкнул в острый кончик его носа. — Не обманывай меня, — сказал он, и Минхо легко улыбнулся. — Это правда, — мягко, нежно настоял он. В его карих глазах плескалась теплая любовь. — Немного, но я поспал. Чонин тихо хмыкнул. Он прошелся пальцем до переносицы Минхо, а потом вниз, по темным кругам под его глазами, по бугристой от шрамов щеке. — Может быть, я встану и дам тебе отдохнуть еще немного, — проворчал он, наслаждаясь персиковой мягкостью кожи под кончиком его пальца. — Нет, — ответил Минхо, так твердо, будто Чонин врезался в бетонную стену. Ну, попробовать стоило. Он продолжил нежно поглаживать лицо Минхо пальцем и видел, как это словно убаюкало его, погрузив в транс. Он спросил: — Почему ты так ненавидишь больницы, хён? Все, что начало медленно расслабляться в Минхо, снова сжалось. Чонин сдержал в себе вдох. Минхо схватил его руку и положил себе на грудь, крепко прижав. — Слишком много людей, — ответил он; в его глазах похолодело. — Слишком шумно. Слишком много входов и выходов. — Небезопасно, — отозвался Чонин. — Да. Чонин впитал его ответ, протянув понимающее “м-м”. С точки зрения Минхо это было понятно. Как и Сынмин, он очень серьезно относился к их безопасности. И, как и Сынмину, ему не нравилось лишаться контроля, быть вынужденным следить за множеством вариантов развития событий. Но каким бы стройным ни был ответ, Чонин не мог избавиться от чувства, будто здесь было что-то еще. Все беспокойство, которое испытывал Минхо здесь, делало его- маленьким. Эта тревожная энергия была не такой же, какой он полнился в ситуациях стресса. Так что он спросил: — И все? Было почему-то удивительно, что на лице Минхо он мог видеть его внутренние метания насчет того, лгать сейчас или нет. Солги он, Чонин не стал бы давить. Но он понял бы. Минхо смотрел в потолок, и в его глазах мелькали мысли, а потом он закрыл их, нахмурив брови. Он хрипло выдохнул. — Нет. Чонин сжал его руку, чувствуя биение пульса на его запястье. — Расскажешь? — тихо спросил он. Глаза Минхо все еще были закрыты, а его челюсти крепко сжимались, и мышцы перекатывались под его кожей. — Я не хочу об этом говорить, — наконец ответил он. — Хорошо, — прошептал Чонин, осторожно и утешающе. — Тебе не обязательно. Насколько он мог понять, на этом и было все. Но секунды шли, но в Минхо ничего не расслаблялось; его тело было напряжено, словно струна, под Чонином. Наконец рука Минхо крепко схватила Чонина за запястье, и следующим, что понял Чонин, было то, что он оказался спиной на раскладушке, которая неустойчиво покачнулась. Минхо навис над ним, прижимая его ноги к раскладушке и не отпуская его запястье, вжав его в подушку над чониновой головой. Его свободная рука скользнула под пижамную футболку Чонина, распласталась на его груди. Чонин не сделал ничего, сдержал удивленный вскрик, позволил Минхо уложить себя так, как он хотел. Глаза Минхо по-животному блеснули той дикой напряженностью, которая часто предвещала нападение. Но Минхо не набросился на него — Чонин был немного рад, потому что совокупляться в четырех футах от лежащего без сознания Джисона было немного гедонистично даже для него. Может быть, Минхо почувствовал то же самое. Может быть, именно это заставило его замереть неподвижно, хоть и напряженно. Это был инстинкт, Чонин знал, хоть и не видел этого на лице Минхо. Это так легко открывалось, становилось очевидно, когда Чонин понимал, чего искать. В прошлом Минхо жили призраки, злые духи, цеплявшиеся за него когтями, пытаясь утащить за собой. Иногда, когда Чонин смотрел Минхо в глаза, он видел их, видел, как они не отпускали его. В такие моменты Минхо часто тянулся к нему грубыми, оставлявшими синяки руками. Он мог вжать тело Чонина в свое, его зубы могли быть такими острыми, а язык — настойчивым. Он трахал Чонина бедзумно, по-животному грубо, и Чонин видел, как- удовольствие растекалось по Минхо, и он возвращался к Чонину, как Чонину удавалось прогнать от него тени. Пока глаза Минхо не переставали быть холодными и пустыми и не становились теплыми, полными. Это, наверное, было нездорово. То, как Минхо явно пользовался физическими ощущениями, сексом, чтобы привязать себя к настоящему моменту, силой отвернуть себя от ужасов прошлого, используя тело Чонина, словно простой инструмент. И Чонин не был против того, чтобы им так пользовались. Но он понимал, что видел перед собой сейчас, когда не видел этого раньше. Он смотрел на Минхо над собой, смотрел в его блестящие глаза, на то, как быстро и поверхностно он дышал. Ему хотелось протянуть руку и коснуться Минхо еще раз, но Минхо все еще держал одно из его запястий, и Чонин не был уверен — попробуй он прикоснуться сейчас, не сбежит ли Минхо. Это могло бы его утешить — но и могло лишь сильнее довести, и сейчас они были не в том положении, чтобы знать, как все развернется. Приборы тихо гудели, дыхание Джисона разносилось в комнате тихим храпом. В каком-то смысле было приятно не находиться в полной тишине. Когда было тихо, все становилось гораздо ярче, напряжение становилось таким густым, что Чонину иногда казалось, будто он мог почувствовать его в воздухе. Так же быстро, как он двигался до этого, Минхо уронил голову, уперевшись лбом в чонинову ключицу. Наконец испарилась эта дрожащая неподвижность между ними, и его хватка на запястьях Чонина ослабла. Чонин осторожно поднял свободную руку, чтобы погладить Минхо по спине, вверх и вниз, слегка царапая ногтями. — В детстве я утонул в ванне, — вдруг прошептал Минхо. Чонин застыл. — Что? — Меня пришлось реанимировать, — голос Минхо звучал приглушенно футболкой Чонина, тихо среди гула машин. — Я умер, меня реанимировали, а потом я снова умер, в скорой. — Он поднял голову и встретился взглядом с Чонином, но это был- не Минхо. Его глаза были пусты, лишены эмоций, потускнели, словно потертый мрамор. — Ты знал, что можно утонуть, даже не находясь в воде? — спросил он, и Чонин подавил в себе дрожь от этого странного ощущения, что Минхо имитировал собственный голос. Словно кто-то, притворявшийся человеком, машина, пытавшаяся повторить человеческие интонации. — Две чайных ложки воды в легких могут тебя убить. — Я- не знал, — проговорил Чонин, отчаянно пытаясь справиться с собственным дискомфортом и осознать признание Минхо. — Это ужасно, хён, мне так жаль. Сколько- сколько тебе было. Минхо не моргал. — Восемь. Чонин- так пытался оставаться нейтральным, спокойным. Как в те редкие моменты, когда Хёнджин упоминал что-то из своего прошлого. Он никогда не был хорош в том, чтобы скрывать эмоции со своего лица, и вот теперь — он нахмурился, не успев себя остановить. Восемь лет — это слишком рано, чтобы тонуть в ванне, это точно. В бассейне — он мог это понять, но это — это было очень странно. — Ты уснул? — невероятно тихо спросил он. — В ванне? Где был твой отец? На это Минхо отвел взгляд на подушку рядом с лицом Чонина. Ему словно нужно было погрузиться глубже в себя, чтобы найти ответ, которого хотел Чонин, нужно было остановиться и подумать, и больше у него не хватало сил ни на что. Его лицо было все так же ужасающе пусто. — Он делал мне массаж сердца, пока не приехала скорая. — О. — Как ужасно, как же ужасно. Он никогда не видел фотографий Минхо в детстве, но мог представить его себе. Более маленького, с более круглым лицом, но наверняка с этими темными кругами под глазами — наследственное. Черные пушистые волосы, крошечные руки. Чонин представил его розовым от жизни, а потом — посеревшим и холодным на полу ванной, мокрым до нитки, с посиневшими губами. От этого его затошнило. — Тебе, должно быть, было так страшно. Что-то в этих словах, в том, как дрожал его голос, заставило взгляд Минхо снова упасть на него, и наконец- что-то его вернулось в черты его лица. Его глаза, такие тусклые прежде, вдруг едва заискрились жизнью. — Не было, — ответил он, и Чонин нахмурился сильнее. Ему не было страшно? — Не жалей меня, малыш, я все сделал сам. Что это значило. — Что? — спросил Чонин, но Минхо потряс головой, словно пытаясь очистить ее. Словно хотел заставить себя проснуться. — Я не заслуживаю жалости за это, — сказал он, твердо, но не опустошенно, скорее- зло. Но он злился не на Чонина. Его гнев был направлен на себя самого. — И особенно — твоей жалости. В этом всегда был виноват- я. Но в детстве я этого не понимал. Какая же запутанная, бесполезная глупость. Чонин знал, что недоумение написано у него на лице, что его губы приоткрыты, а ресницы хлопают. Он повторял разговор у себя в голове, пытаясь понять его, и осознал, что Минхо не ответил на его вопрос о том, уснул ли он, о том, как все произошло. Он не ответил, а потом он сказал- Чонин схватил лицо Минхо, очень крепко, крепче, чем он обращался с Минхо в такие моменты. Его большие пальцы вжались в щеки Минхо, кончики пальцев уперлись под челюсть. Он заставил Минхо посмотреть на себя. — Ты пытался убить себя, когда тебе было восемь? — потребовал он, громче, чем хотел бы. Лицо Минхо побледнело, потом покраснело: цвет покинул его, а потом вернулся пятнами. Чонин увидел и то, как в его глазах промелькнуло желание солгать. — Все было не так, — слабо ответил он. Чонин в ужасе смотрел на него. — Тогда как все было! — высоко, почти истерично произнес он, и Джисон шмыгнул носом, и они оба затихли, прислушиваясь, не проснется ли он. Несколько мгновений спустя стало ясно, что Джисон заснул, его дыхание снова выровнялось и затихло. Гораздо тише Минхо сказал: — Просто- просто не так. — Его взгляд смягчился, и он посмотрел вниз, оглядывая пораженное лицо Чонина. Чонину хотелось выглядеть спокойнее, не хотелось делать себя центром этой ситуации, но он просто не мог скрыть эмоций в своих глазах. — Малыш, я же сказал, тебе не нужно об этом волноваться. Грудь Чонина двигалась быстро, дыхание вырывалось у него краткими выдохами. Немудрено, что Минхо ненавидел больницы — когда он был здесь в последний раз, он пережил попытку самоубийства. Он заставил себя сдержаться и не поморщиться, провел руками по шее Минхо, схватился за его плечи. Он нежно заставил Минхо опуститься вниз, подвинулся в сторону и перекатился на бок. На мгновение ему показалось, будто Минхо не поддастся ему, но потом он покорно лег рядом с ним, лицом к Чонину. Вот так им не хватало место, и им пришлось сложить руки у груди, переплестись друг с другом, запутаться ногами. Кончики их носов почти соприкасались. — Хён, — прошептал Чонин, вблизи рассматривая медовые глаза Минхо. — Что произошло. Прошу тебя. Он чувствовал, как Минхо устает, словно галька в бесконечных волнах океана. Он тяжело сглотнул; Чонин это услышал. — Я рассказывал тебе- раньше, — прохрипел он. — Я был злым ребенком. Я не мог контролировать гнев. Мне нужна была твердая рука, вот и все. Но дисциплина- ее нелегко терпеть. В этом и смысл. Это нелегко, но мы должны терпеть, когда заслуживаем этого. И я заслуживал. Я просто был слишком слаб, слишком юн, чтобы понять. Дыхание Чонина не успокаивалось, а его сердце казалось- тошнотворно легким, словно было сделано из тонкой паутинки и не могло качать его кровь. — Какая дисциплина, — с едва сдерживаемым отчаянием спросил он. — О чем ты говоришь. Минхо долго, безмолвно смотрел на него, почти изучая, а потом тяжело вздохнул, опустив взгляд. — Мне не стоило вообще ничего говорить, ты только расстроишься, — сказал он, словно это было- все. Он обвил Чонина рукой, прижав его к себе и погладив по голове. Дыхание Чонина было громким, немного хрипело, а все его тело дрожало. — Чш-ш, все хорошо, хён в порядке. Я говорил тебе, я в порядке. Мое прошлое не должно тебя беспокоить. — Тебе было восемь, — ахнул Чонин, путаясь руками в футболке на груди Минхо, — ты был ребенком, и ты попытался утопить себя? Чтобы- избежать дисциплины? Кто делал тебе больно? — Никто, — ответил Минхо, спокойно, утешающе, ласково. Его ногти слегка царапали голову Чонина. Он не встречался с ним взглядом. — Я же говорил- Понимание накрыло Чонина волной. — Это был твой отец, да, — произнес он, и рот Минхо закрылся. — Что он с тобой делал. Еще один тяжелый вздох. — Он пытался помочь, малыш. — Как, хён, — сказал он, и быстро добавил, когда Минхо только хотел ему ответить, — и не говори мне, что он дисциплинировал тебя, я начну кричать и не замолчу. Медленно рот Минхо закрылся, и он снова посмотрел на Чонина. Что бы он ни увидел в чониновых глазах, это заставило его помрачнеть и надолго замолкнуть. — Бывало по-разному, — наконец сказал он, и Чонин дрожаще выдохнул. — Это зависело от- бывало по-разному. — Он поднял руку от чониновых волос и потер большим пальцем висок, зажмуривая глаза. — Ванна, вода. — Его рука упала, и в этом движении читалось- поражение. Он выпустил дрожащий выдох и признался: — Он держал меня под водой. Мне это не нравилось. — Он держал тебя. Под водой, — выдавил Чонин. От ужаса он едва мог говорить. Минхо, когда встретился с ним взглядом, был так полон искренности. — Он не пытался мне навредить, — сказал он, почти настаивая, и Чонин мог бы засмеяться, только вот ему самому казалось, что он тонул. — Он всегда вытаскивал меня, когда я начинал терять сознание. Я сам был виноват, что утонул. Сам это выбрал. Я не хотел- я не задержал дыхание. Просто вдохнул воду. — На его лице появилось что-то похожее на стыд. — Это было слабостью, я- — Слабостью? — высоко выдавил Чонин. — Для восьмилетнего мальчика это слабость — не хотеть больше терпеть насилие? — Это было не насилие, — ответил Минхо, удивительно твердо. Как же ужасно было осознать, что Минхо в это по-настоящему верил. — Он никогда меня не бил. Он пытался меня исправить. — Это насилие, это пытка, — настаивал Чонин. Ему казалось, будто сейчас его горло сожмется. Он не мог дышать, а в глазах у него щипало от слез. — Это- ужасно- это- — Мне это было нужно, — поразительно нежно сказал Минхо. — Я этого заслуживал. — Ни один ребенок на земле этого не заслуживает! — вскричал Чонин. — Малыш, ты разбудишь Джисона- — Я уже не сплю, — раздалось тихое бормотание им в ответ. Минхо вздрогнул, паника ярко и мучительно блеснула на его лице, прежде чем он успел стереть ее. Он сел, перекатился на раскладушке и поднялся на ноги. Чонин остался лежать там, заставил себя держать глаза открытыми и не позволять слезам падать. Он хватал воздух ртом, сжимал в руках одеяло, пытаясь взять себя под контроль. — Сколько ты услышал, — старательно и намеренно безэмоциональным голосом спросил Минхо. — Только урывки, — тихо ответил Джисон. — Прости. Голова у меня, может быть, и дынная, но уши работают. — Пауза. — Ну. Одно ухо. Я почти ничего не слышал, честное слово. — Он звучал сонно, его слова слипались одно с другим. Чонин рывком сел. Ему отчаянно хотелось продолжить разговор, хотелось выжать из Минхо каждую маленькую деталь, словно он был наполненной водой губкой, но сделать это не наедине с ним было невозможно. А то, что Джисон подслушал часть их разговора, явно напугало Минхо, уже надевавшего на ноги кроссовки. — Я соберу нам завтрак, — Минхо натянул куртку, пряча под ней помятую пижамную футболку. На нем были черные штаны, цвет которых хорошо скрывал складки. Чонину хотелось его остановить. Но он этого не сделал. Позволил своему бедному, раненому возлюбленному собрать себя по частям так, как он сам того хотел. Минхо вышел из комнаты, и Чонин во второй раз за это утро почувствовал благодарность за непрерывный гул машин, за приглушенный шум больницы за дверью. — Ты ведь солгал, — наконец проговорил он в тишину. — О том, сколько услышал. Джисон тяжело вздохнул. — Да, — признался он, не встречаясь с Чонином взглядом. — Я хотел вас прервать, но не мог улучить момент. Чонин кивнул и повесил голову. Ему хотелось расплакаться, найти угол и залиться слезами. Но вместо этого он поднялся на ноги, прошел к кровати Джисона и осторожно забрался на край рядом с ним — отодвинул одеяло так, чтобы оно не натягивалось под его весом, никак не давило на бедное израненное джисоново тело. Джисон лежал тихо и неподвижно, когда Чонин свернулся рядом с ним и положил лоб на его костлявое и жесткое плечо, коленями уперевшись в его бедро. Его рука схватила Джисона за рукав футболки; материал больничной сорочки был жестковатым и тонким. — Я же не сошел с ума? — спросил он почти шепотом, едва громче этого. — Это- все, что он описывал- это же- — Его голос задушено срывался. — Это- — Ад, — неожиданно яростно, зло сказал Джисон — Чонин нечасто видел его таким. — Я надеюсь, его отец горит в аду. Чонин на мгновение замолк; они просто лежали рядом. Ему было интересно, какое лицо делал Джисон. Он поднял голову, чтобы посмотреть, и увидел, что Джисон смотрел в потолок и хмурился. Но под всем этим было что-то пустое, что Чонин иногда замечал в нем. Он никогда раньше не знал, как об этом спросить. Они никогда этого не делали, вдруг осознал он. У всех в этой семье было множество вещей, о которых остальные не спрашивали, уважая чужую приватность, но- может быть, никто просто не знал, что об этом можно было говорить. — Твой отец тоже был мудаком, да? — Это, по крайней мере, все знали, хотя подробности Чонину были неизвестны. Он только слышал об этом от других, подслушивал разговоры Чана и Чанбина или самого Джисона. Брошенные в разговорах упоминания, обычно — самоуничижительные комментарии от самого Джисона, которые Чонину приходилось собирать, словно паззл. Все это, по крайней мере, в голове Чонина, сложилось в единую картину: отец Джисона был жесток к нему. — Это был отчим, — теперь монотонно ответил Джисон. — Но да. Он не повернулся к Чонину, хотя наверняка знал, что Чонин смотрел на него. Чонин недолго понаблюдал за ним. За его лицом, за этим хёном, которого он чуть не потерял. Мысль о том, через что он, должно быть, прошел в детстве, делала Чонину больно. Ему так хотелось, чтобы у каждого из них был собственный Чан, который помог бы им. — Ты этого не заслуживал, — сказал он. — Ты заслуживаешь только любви и нежности. На это Джисон склонил голову и посмотрел на Чонина; под его подбородком собралась складка от того, как неловко ему пришлось согнуть шею. — Ах, Чонин-а, — на легком выдохе произнес он. — Это правда, — настоял Чонин. — Я не хочу, чтобы тебе еще раз было больно. Я не хочу, чтобы хоть кому-то из нас было больно. Своих родителей Чонин не помнил. Но почему-то знал, что они были хорошими людьми. Казалось, его мозгу не удалось зацепиться за какие-то конкретные воспоминания, все они со временем стерлись, но память о том, какими хорошими, добрыми, любившими его людьми они были, остались. Ему так хотелось, чтобы у всех его хёнов было то же самое. Джисон снова вздохнул. — Я в порядке, — сказал он. Может быть, в это было бы легче поверить, не лежи он на больничной кровати или не будь в его глазах этой потерянной пустоты, все еще не покинувшей их. — Думаю, Минхо-хён уж точно заберет у меня награду в соревновании у кого больше травм, честно говоря. Чонин так нежно, так осторожно положил ладонь на живот Джисона, на повязку. — Ты не далеко от него, — сказал он. Он слышал о шрамах на спине Джисона; у него было несколько и на груди. — Я люблю тебя, хён, ты ведь это знаешь? Мы все так тебя любим. Джисон порозовел. Было приятно видеть его лицо полным цвета, полным жизни, вдруг расцветшим. — Я знаю, — ответил он. — Правда. Я тоже всех вас люблю. Чонину очень хотелось сказать что-то еще, но не ему было раскрывать многое. Признание Джисона, такое очевидно искреннее, заставило слезы снова выступить у него на глазах, и на этот раз он их не остановил; первая побежала по его щеке, когда он опустил голову и снова уткнулся головой в плечо Джисона. Мгновение спустя голова Джисона склонилась в сторону, и он положил щеку на чонинову макушку. Его рука легла на руку Чонина, маленькая, но теплая. Такая теплая. Они остались лежать вот так, не двигаясь и ничего не говоря. Минута шла за минутой, за дверью раздавались приглушенные звуки, за стеклом виднелись размытые силуэты проходивших мимо людей. Несколько минут Чонин тихо плакал; он научился этому за свою жизнь. Джисон не пытался его утешить, просто лежал рядом, медленно и глубоко дыша. Они не двинулись с места и когда открылась дверь и в нее вошел Минхо. Его лицо было- почти застывшим. Не похоже было, что он сам взял себя в руки — скорее, натянул на себя маску из брони. Немного неожиданно было увидеть, что за ним следовала медсестра. Минхо не реагировал на нее, что значило: он знал, что она шла за ним. Чонин сел, потирая лицо рукой, чтобы стереть слезы, а Джисон встрепенулся. Он выглядел так, будто засыпал. Медсестра, чуть младше остальных, улыбнулась им обоим и сказала: — Доброе утро. — Доброе утро, — сказал Джисон, и Чонин отозвался тем же самым. Его не нужно было просить об этом; он вылез из постели и позволил медсестре подойти. Когда он встал на ноги, она уже держала джисоново запястье и измеряла пульс. Чонин оставил ее, доверяя, что Джисон был если не в умелых руках, то в таких, которые не сделали бы ему хуже. У него были куда более важные дела — Минхо, стоявший у стола перед окном, где контейнеры из-под их еды были сложены в пакеты и готовы к тому, чтобы их забрали домой. Он не смотрел ни на кого в комнате, был повернут к окну. Чонин подошел к нему. Ему было совершенно наплевать, если бы их кто-то увидел. Он забрался в объятия Минхо и поцеловал его прямо в губы. Руки Минхо сжались вокруг его, а его губы несколько мгновений были твердо сжаты, прежде чем он обмяк в поцелуй. Чонин слегка отстранился от него и прошептал: — Я люблю тебя, — в ухо Минхо, едва выдыхая каждый слог. — И я никогда, блять, не позволю никому тронуть тебя хоть пальцем. Минхо выдохнул; этот выдох тоже услышал только Чонин. — Малыш, — произнес он. — Я убью любого, кто попробует, — сказал Чонин. Яростно, словно глубоко верующий перед лицом своего бога. — Я разорву их на части. — Я тоже люблю тебя, — ответил Минхо. Он отстранился, чтобы они посмотрели друг на друга. Как же сильны были эмоции в его глазах. Видел ли он во взгляде Чонина то же самое, эту же убежденность? Минхо на мгновение уперся своим лбом в лоб Чонина. — Как я могу тебя не любить? Даже сейчас эти слова разжигали в Чонине огонь. Но под ними в тот момент была- боль от мысли о том, через что прошел Минхо. Он чувствовал в нем эту кровоточившую рану, и не знал было ли это всем, или просто частью. Еще одной вещью, которая причиняла боль его хёну, еще одна часть головоломки. Но он знал одно, всего одну вещь, в которой он был глубоко убежден. Я закопаю твоего отца живьем. —— Феликс был в уборной, когда услышал, как телефон Чана завибрировал на прикроватном столике входящим сообщением. Каким-то невероятным, поразительным чудом Чан спал, когда Феликс высвободился из его объятий, чтобы сходить в туалет, но эта вибрация должна была его разбудить. Он не был таким человеком, который проспал бы такое. Он помыл руки и посмотрел на себя в зеркале. Когда он проснулся, он прижимался щекой к голой груди Чана, самой лучшей в мире подушке, и на его щеке не осталось складок, но все его лицо все же немного опухло от сна. Если бы телефон Чана не просигналил, Феликс вернулся бы в постель, в тепло объятий Чана. Но вместо этого, когда он вышел из ванной, Чан уже не спал; он лежал в постели, держа перед собой телефон и щурясь в него. Плотные шторы были задернуты, и в спальне было темно, а телефон Чана осветил его лицо ярким белым светом. Он не смотрел на Феликса, пока печатал ответ на сообщение, и Феликс прошел к прикроватному столику и включил лампу. Свет от нее был мягким, особенно после яркого и резкого света уборной, но Чан все равно издал небольшой ворчливый звук. Он уронил телефон себе на грудь и посмотрел на Феликса, продолжая щуриться от света. Он выглядел, как недовольный щенок пуделя: его волосы кудрявились вокруг лица, такие взъерошенные ото сна. Феликс забрался в кровать, на одеяло, и подогнул под себя ноги. Он провел рукой по чановым волосам. — Доброе утро, хён. — Доброе, — ответил Чан. Он звучал так же, как и выглядел — все еще сонно. Видеть его таким, не успевшим еще собраться, не выпившим кофе и не позавтракавшим, даже не почистившим зубы, было настоящей радостью. Но даже так он немного сел, чтобы притянуть Феликса ближе и в невинном прикосновении прижаться губами к уголку его рта. Его телефон теперь оказался у него на коленях. Феликс бросил на него взгляд, любопытствуя, кто решил написать ему так рано утром, полагая, что он знал, но не желая спрашивать об этом. Если это был не Минхо и не Чонин, то точно кто-то, связанный с бизнесом Чана, легальным и нет, и Феликсу странно сильно хотелось просто- не связываться с этим больше необходимого. Он не хотел иметь с этим дело, в какой-то момент осознал он. Он никогда не смог бы освободиться полностью, просто из-за того, кого он полюбил, кого стал считать семьей. Но не хотел иметь дела ни с чем больше, хотел существовать, не чувствуя над собой этого веса. И иногда он волновался, что если будет спрашивать у Чана слишком много о его делах, то окажется втянут слишком глубоко. Но Чан заметил его взгляд и сказал: — Мне написал Минхо. Сегодня Джисона выпишут домой. Феликс на мгновение замолк, сжав простыни между пальцев. Ему все казалось слишком быстрым, казалось еще вчера, когда об этом вообще зашла речь. Он представлял себе, что Джисон проведет в больнице несколько недель, пока не восстановится, но, конечно, они хотели забрать его оттуда как можно скорее, освободить палату для людей, которые в ней нуждались. Было бы лучше, если бы Джисон был дома, где они сами могли о нем позаботиться. — Это хорошо, — сказал он, когда тишина слишком затянулась. — Очень хорошо. Он и правда имел это в виду, хоть его ответ и мог показаться слабым. Он хотел, чтобы Джисон был здесь с ними, где он и Хёнджин могли бы когда-нибудь все обсудить. Просто все было- так сложно. А он все еще не знал, что именно чувствовал, зная, что это его задание, его месть отцу чуть не стоили Джисону жизни. Чан безмолвно наблюдал за ним. Его глаза были полны такой мягкости, которую Феликсу всегда было трудно прочесть — он просто знал, что от нее внутри него все сжималось. Это было почти тем же выражением, за которое Феликс однажды его пожурил — это беспомощно влюбленное выражение; только вот сейчас в нем было что-то- большее. Что-то более уверенное. Он никогда не мог быть счастлив за то, как все произошло, но был так благодарен тому, что Чан знал правду о нем. Каким же чудом было то, что этот мужчина так его любил. — Я устрою Джисону постель, — сказал он вместо всего остального, вместо того, чтобы открыть рот и позволить своему растаявшему горячему сердцу вытечь наружу. Чан впервые отвел от него взгляд, чтобы потереть лицо рукой и простонать. — Хорошо, — слегка приглушенно из-под своей ладони сказал он. — Я, наверное, пойду в душ. — Да, тебе это нужно, — сказал Феликс просто ради той маленькой радости, что принес ему вид Чана, пронзившего его взглядом сквозь пальцы. Прошлой ночью Чанбин купил надувной матрас, лучший, что ему удалось найти в такой короткий срок, и насос, чтобы его надуть. Зачем тебе такой громкий голос, если у тебя не хватает легких на это, сказал Сынмин, увидев его, и Чанбин схватил его голову в захват, из которого Сынмин и не попытался выбраться, и Феликс просто сидел, смотрел на это и думал, как, черт подери, я так долго этого не замечал. Матрас был оставлен в комнате, в коробке, вместе с купленными простынями и всеми свободными подушками, которые они только смогли найти, включая те, которые были взяты с джисоновой кровати. Феликс достал из коробки сдутый матрас, слегка дрожа от холода даже в свитере Чана, и развернул его в специально освобожденное Чаном и Чанбином место, где раньше стояли диваны и кофейный столик. Он не сразу разобрался, как работает насос. Он был хорош с компьютерами, но такие вещи были ему незнакомы; это казалось работой, которая хорошо удалась бы Сынмину с его мозгом инженера, но самому Феликсу просто нравилось писать код. Наконец закончить все обустраивать, оставить насос с тихим гулом накачивать воздух в матрас было настоящим облегчением Его шум был таким громким, что Феликс не услышал, как в коридоре открылась дверь, и лишь когда Хёнджин появился у него на глазах, он осознал, что Хёнджин не спал и вышел в гостиную. Он был одет так, как часто одевался по утрам: закрыт одеждой от головы до кончиков пальцев ног в тапочках; капюшон его толстовки был натянут на голову. Он часто одевался так, особенно сейчас, когда воздух в доме был холодным, а отопление еще не сделало свое волшебство. Но было в этом и что-то большее, подумал Феликс, глядя на Хёнджина. Дело было не только в холоде и не только в раннем утре. Хёнджин, казалось, прятался — но причиной было и не совсем это. Хёнджин, осознавал Феликс все ярче и ярче, кутался тем сильнее, чем более уязвимым чувствовал себя. Неудивительно, что половину его гардероба составляли худи. — Привет, — переговаривая шум насоса, сказал Феликс, глядя на Хёнджина. Хёнджин издал ворчливый звук, но Феликс не воспринял это на свой счет. Его глаза были открыты, но лишь едва-едва. Феликс спросил бы, не разбудил ли его шум, но Хёнджин просто был по утрам вот таким: зомби, слонявшимся по комнатам, пока его мозг не приходил в сознание. Он смотрел, как Хёнджин сел на самый краешек дивана, словно собирался встать в любой момент. Но он не встал: так и остался сидеть, пока матрас медленно надувался. Феликс посмотрел на него, чтобы понять, стало ли ему лучше за ночь, но сделать это было сложно. Хёнджин выглядел уставшим, даже сейчас. Они сидели в тишине даже после того, как матрас надулся полностью, и Феликс отключил насос и быстро закрыл клапан. Хёнджин не двинулся с места, когда Феликс отложил насос в сторону, когда начал расстилать простыни. Феликс не был уверен, помог ли бы Хёнджин ему в обычной ситуации; с Хёнджином понять было сложно. Дело было не в том, что он был эгоистом: просто он привык к тому, что ему не приходилось двигать и пальцем, чтобы сделать что-то, с чем могли справиться Чан или Чанбин. В те моменты, когда он все же спешил забрать что-то из феликсовых рук, он скорее просто не хотел, чтобы Феликсу было тяжело. Но сейчас он просто сидел и смотрел. Он заговорил лишь тогда, когда Феликс добрался до подушек. — Он сегодня возвращается? — сказал он. Это должно было быть очевидно, но Феликс не стал на это указывать или дразнить Хёнджина за то, что сегодня он мыслил медленно. Дело было не в этом, он знал. Он просто пытался свыкнуться с реальностью. — Да, — ответил он. — Минхо-хён и Чонин привезут его. Хёнджин ничего на это не ответил. Он даже никак видимо не отреагировал. Он сидел, неподвижно и устало; на его лице были темные синяки и красные медленно заживавшие порезы. Он пустым взглядом смотрел на надувной матрас, и, какие бы мысли не носились у него в голове, Феликс не мог в них забраться. Он мог бы спросить, он знал. Мог бы заставить их выйти на поверхность, заставить Хёнджина поговорить об этом. Но в этом, казалось, не было смысла, по крайней мере — не сейчас. Он смотрел на Хёнджина и видел в нем лишь человека, нуждавшегося в отдыхе. Он закончил раскладывать подушки в идеальные места и поднялся на ноги, тихо выдохнув, когда его колени этому запротестовали. Хёнджин смотрел, как он подошел к нему, и не стал спорить, когда Феликс нежно снял капюшон с его головы и заглянул в его лицо. Его волосы были в беспорядке; наверное, они не высохли до конца, когда он лег спать вчера. Феликс попытался немного их пригладить, избегая раны на его голове. — Хочешь есть? — спросил он, и Хёнджин сделал легкое движение плечами. Феликс погладил его по макушке. — Пойдем, поедим вместе, м-м? На несколько секунд повисла тишина. Потом Хёнджин вздохнул и прильнул к его руке. — Хорошо, — сказал он. —— Большую часть времени, проведенного в больнице, Джисон был без сознания, но даже того дня, что он не спал, оказалось- достаточно. Он был готов выбраться отсюда, хоть процесс его не особенно манил. Это почти на все сто процентов обещало быть той еще работой. Медсестры отключили его от капельницы и вынули иглу, зажав ранку шариком ваты, перевязанным бежевой медицинской лентой. Вынули и катетер — это было такое своеобразное и странное ощущение, что Джисон ни за что не представил бы себе его до этого. Бедный его член, бедный и замерзший, и бедная его рука, в которой сидела игла. Минхо пришлось пойти и забрать прописанные ему таблетки: антибиотики и, Джисон надеялся, сильные обезболивающие, так что Чонин помог Джисону сесть и повернуться, чтобы его ноги свисли с края кровати. Больничная сорочка была короткой и открывала его бледные ноги и сбитые коленки. Джисон не помнил, когда в последний раз сбивал колени — наверное, еще в самом детстве. — Вот так, хён, — сказал Чонин, разрывая пластиковый пакет и доставая из него какую-то одежду. Пижаму. — Давай, я помогу. Джисон совсем не думал о том, чтобы попросить одежду. Он почему-то уже смирился с идеей, что домой его повезут в сорочке, с обнаженной спиной и открытой миру задницей. Но это он, конечно, предпочитал больше. Чонин осторожно развязал шнурочки на сорочке и снял ее с Джисона, оставляя его очень голым. Джисон посмотрел на себя сверху вниз, на ярко-белые даже на его бледной коже бинты, на синяки на его ногах и груди. Он и так весь покрылся мурашками, но они новой волной пробежали по его телу. Джисон думал: выглядел ли он, словно какое-то больное, подводное существо. В этом ярко освещенном месте, под этим холодным, почти синем свете. Он чувствовал себя- прозрачным. Будто мокрая бумажная салфетка. Чонин опустился на колени, и его рука, почти горячая, взяла Джисона за щиколотки, сначала за одну, потом — за другую, пропуская их в штанины пижамы. На мгновение ему пришлось помочь Джисону встать, чтобы натянуть штаны до конца. Они совсем забыли о белье. Ну, это было и неважно, решил Джисон. Пижамные штаны были небесно-голубого цвета, пушистыми и мягкими, с рисунком из коричневых медвежат. Джисон сел, как только смог; в животе неприятно закололо, а ноги были такими слабыми, что не держали его. Он не мог поднять руки, чтобы надеть вверх, так что Чонину пришлось всовывать его туда ограниченными движениями. Верх тоже был голубым, но медвежонок на нем был только один: он выглядывал из кармашка с левой стороны груди. Пижама была с флисовым подкладом; Джисону тут же стало теплее. Самым сложным моментом оказались пушистые коричневые тапочки, которые с огромной церемонией были надеты на его ноги. — Ах, хён, какой же ты милый, — с улыбкой оглядывая свою работу, сказал Чонин. У него с самого утра глаза были на мокром месте и немного краснели. Джисон решил последовать за ним и не стал обращать на это внимания. Джисон обычно сделал бы что-нибудь милое в ответ на этот комплимент, но вся его энергия уходила на то, чтобы сидеть прямо и не повалиться лицом в линолеум. — Это что, Чанбин-хён выбирал? — слегка запыхавшись, сказал он. — Думаю, это должен был быть подарок на Рождество, — ответил Чонин, выбрасывая в мусорку пустой пакет и ярлычки. На ум больше ничего не приходило. Джисон думал о том, чтобы снова лечь. Тапочки были новыми, поэтому волноваться о том, чтобы испачкать кровать, не приходилось — да и он все равно уезжал и надеялся никогда сюда не возвращаться. Но не успел он решить, двигаться ему или нет, как открылась дверь, немного резко, потому что Минхо толкал перед собой инвалидную коляску. Еще одну вещь, о которой Джисон‐ просто не подумал. Минхо припарковал кресло рядом с Джисоном и убрал с его сиденья большой пакет из белой бумаги. — Классный наряд, — сказал он; уголок его губы изогнулся, но это скорее напоминало оскал, из-за его шрамов. Но голос его был почти теплым. — Да, я очаровательный, я знаю, — отсутствующе ответил Джисон, с легким трепетом глядя на кресло. Он не знал, как ему подняться на ноги, а потом опустить себя так далеко вниз. — Тебе нужна помощь, хён? — риторически спросил Чонин, потому что уже стоял здесь, предлагая Джисону руку. Джисон взял ее; чониново преимущество в росте сейчас казалось куда больше, потому что Джисон не мог стоять прямо. Ему пришлось сгорбиться, сложив руку на животе. Опускаться в кресло было больно. Больно, даже несмотря на поддерживавшие его чониновы руки. Он прошипел, инстинктивно укладывая руку на повязку, когда сел. Его голова немного поплыла от боли, но это ощущение быстро пропало, как только он перестал двигаться. Чонин наблюдал за ним; у него блестели глаза, а губы надулись. Минхо положил руку ему на плечо и сжал ключицу. — Давай-ка заберем тебя отсюда, — мягко сказал он и медленно вывез его за двери. Больница гудела жизнью, и Джисон даже не осознавал, насколько сильно действовали его лекарства, пока не оказался в движении. Ему казалось, будто он находится на палубе корабля в шторме, а не плавно перемещается по ровному полу. Ему не удавалось отчетливо воспринимать перспективу; вещи перед ним то приближались, то отдалялись, словно его глаза превратились в линзы камеры. Стало таким облегчением наконец остановиться в широком лобби. — Подожди здесь, — сказал Минхо, словно Джисон мог куда-то убежать. Когда Минхо показался на глаза Джисону, то оказалось, что он смотрел на Чонина, что- да, было куда логичнее. Чонин среди них двоих был единственным способным на резкие движения. Попробуй Джисон пойти сам, он заработал бы себе еще одно сотрясение мозга. — Не хочу везти его через парковку; просто подгоню машину сюда. — Хорошо, хён, — сказал Чонин, кладя руку на ручку кресла и удерживая его на месте. Минхо снял с себя куртку-бомбер, красную, на которую Хёнджин всегда смотрел с легкой завистью. Он с естественным безразличием накинул ее на плечи Джисона, а Чонин сказал: — Хён, я мог дать ему свою- — Все в порядке, малыш, — уже направляясь к огромным автоматическим дверям, сказал Минхо. — Ждите здесь. На улице было холодно. Джисон видел это по цвету неба и по тому, как дыхание Минхо облачком вырывалось у него изо рта, пока он перебегал бетонную парковку и скрылся из виду. Чонин вздохнул. Потом, с такой же заботой и нежностью, что и весь день сегодня, он помог Джисону продеть руки в рукава куртки. Она все еще сохраняла тепло тела Минхо. Ждали они недолго, но ощущалось все наоборот. В лобби было прохладно, прохладнее, чем в палате, и когда двери открывались, их обдавало холодным воздухом. Нечеткое зрение Джисона не помогало; даже сидя он ощущал, что комната иногда двигается. Но наконец Чонин сказал: — А, вот и он. — И Джисона повезли через открывшиеся стеклянные двери, и холодный зимний воздух ударил его со всей силой. Тогда он обрадовался тому, что на нем была куртка. Минхо остановил машину у тротуара, выскочил с водительского сидения, как только они подошли, и открыл заднюю дверь. Чонин остановил Джисона у самого края тротуара, и Джисон уставился в открытые двери, зная, что забираться в эту машину будет пиздецки неприятно. Он подвинулся к самому краю кресла, и его живот пронзила боль. Не такая, что заставила бы его подумать блять, швы разошлись, но скорее просто неприятная, тянущая боль. Он поморщился; его ноги спустились с подножек на скользкий асфальт. Минхо подхватил его за одно предплечье, Чонин — за другое. Они подняли Джисона на ноги сами, а потом усадили на заднее сиденье машины. Вышло не особенно изящно, и Джисону пришлось прикусить губу, чтобы сдержать в себе слабый, жалкий скулеж. — Прости, прости, — все время повторял Чонин. Он склонился, чтобы заглянуть Джисону в глаза, когда тот наконец сел. — Ты в порядке? Джисон дрожаще выдохнул. Он чувствовал, как по его шее и лбу щекотно стекал холодный пот. Его немного тошнило. — Ага. Чонин пристегнул ему ремень, правильно поняв, что Джисону не удастся самому дотянуться до него. Потом он захлопнул дверь и обошел машину, чтобы сесть на пассажирское. Джисон положил руки на ремень безопасности, крепко прижавшийся к его повязке. Он очень надеялся, что они не попадут в аварию. Если бы на его раны хоть немного надавило, его бы точно стошнило. Минхо, поразительно оказавшийся глубоко сочувствующим человеком, вел машину осторожно и медленно, явно помня о Джисоне. Джисон осознал, что он даже не знал, где они были: в какой больнице, в какой части города. Даже сейчас, двигаясь по улицам, он все еще не мог этого понять. Мир пролетал мимо, а его глаза работали, как камеры, собирающие всего по несколько кадров в секунду. Все было неразличимо, разобрать хоть что-нибудь было невозможно. Но солнечный свет был приятным, как холодно бы ему ни было. Джисон повернул лицо к небу и закрыл глаза, и не успел он что-то понять, как они оказались дома. Здесь кресла не было. Они наверняка могли бы украсть одно из больницы, но, пожалуй, они совершили уже слишком много преступлений для одной только недели. Джисон повозился с ремнем безопасности, пока тот не отстегнулся, а затем открыл дверцу, и в этот момент он мог только созерцать черный асфальт их маленькой парковки. Путь к задней двери никогда еще не казался таким долгим. На него упала тень: Минхо закрыл ему обзор и путь наружу. Он без слов подхватил Джисона под коленями и нежно повернул, чтобы его ноги вылезли из машины. Кончики его пальцев в пушистых тапочках коснулись асфальта. — Давай, — сказал Минхо, протягивая Джисону руки, и Джисон взялся за них и поднялся на ноги, по большей части пользуясь силой Минхо Как и в больнице, он не мог выпрямиться; его спина согнулась, чтобы не потянуть швы. Он попытался сделать шаг вперед, но удалось лишь коротко шаркнуть ногой. Даже девяностолетний старик из дома престарелых победил бы его в гонке. — Хм-м, — протянул Минхо, а потом двинулся вперед и согнулся. Одной рукой он подхватил Джисона под бедра, а второй — вокруг талии. Каждый волосок на джисоновом теле поднялся. — Чего- — произнес он, а потом его ноги оторвались от земли. Минхо поднял его, слегка выдохнув от усилия, но звук этот заглушился вскриком боли от Джисона. Минхо застыл; под телом Джисона он был весь твердый и крепкий. Джисон тут же прикусил костяшки пальцев, чтобы не издать больше ни звука. Он перекрестил щиколотки и поднял ноги выше, чем того требовало положение. Он был напряжен; он делал больно сам себе. Ему пришлось силой заставить себя расслабить мышцы и сделать несколько выдохов через нос. — Прости, — прошептал Минхо, и мгновение спустя Джисон покачал головой. Говорить он пока не мог. — Хён? — позвал Чонин, и даже с закрытыми глазами Джисон знал, что это его ладонь теплом легла ему на бедро. Джисон опустил руку и открыл глаза, заставил себя расслабиться в твердую грудь Минхо. — Я напрягся, и, вау, знаешь, весь пресс-то у меня переебан, я вообще не это имел в виду, когда говорил, что хочу четкие кубики. Чонин не улыбнулся. Он посмотрел в лицо Минхо над головой Джисона. Между ними произошел какой-то безмолвный разговор. Джисон уронил голову так, что его висок оказался на плече Минхо. Это было странно, решил он. Можно было и подыграть. Он поднял одну ногу и вытянул стопу. — Ведь правда, благородный господин, я вешу не больше сухого листика? — спросил он. Его голос все еще был таким слабым. Минхо был напряжен. Возможно — так же сильно, как и Джисон, когда его подняли. Но после этой дрожащей шутки он расслабился, и его руки под коленями Джисона и на его спине перестали ощущаться, как железные балки. — Заткнись, — сказал он. — О-у-у-у-у, — словно щенок, провыл Джисон. Он театрально задрожал. Это не было полным притворством — от воздуха у него щипало в носу и глазах, а ногти становились лиловыми. Он прижался носом в теплую шею Минхо, почувствовал биение его пульса. — Галантный сэр, не изволите ли- — Открой дверь, — сказал Минхо, и, предположил Джисон, это чониновы спешные шаги он услышал. Обычно он не стал бы так вести себя с Минхо, но смертельная рана, казалось, открывала ему новые возможности. Но что-то в нем хотело, чтобы Минхо швырнул его в большую мусорку. Это ощущалось бы более нормально. Если бы Джисон слишком много стал думать о том, что сейчас происходило, его мозг бы просто сломался. На бетонных лестницах было не особенно теплее, чем снаружи. Джисон поднял голову, оглядываясь по сторонам так, будто был здесь впервые. Каким же чудом было вернуться. Каким же странным чудом. Дверь в мастерскую Сынмина открылась, и, к ужасу Джисона, из нее вышли Чан, Чанбин и сам Сынмин друг за другом. Пальцы Джисона подогнулись в тапочках, и он вдруг целиком ощутил, насколько глупым было его положение. — Мы вернулись, — бесполезно сказал Чонин с улыбкой, казавшейся немного натянутой. — На моем благородном скакуне, — добавил Джисон, похлопывая Минхо по груди. Оказалось- довольно мягко. Минхо безэмоционально посмотрел на него, но Джисон и без того осторожно убрал руку, потому что уколоть тигра можно было всего несколько раз. Но Чанбин просиял, а чаново лицо, до этого бесстрастно и с ожиданием оглядывавшее Джисона, тоже расплылось в улыбке. Сынмин не рассмеялся, но Сынмин не смеялся и обычно. Но в его глазах все же блестело что-то приятное. Возможно. Джисон улыбнулся. — Хех, хе-хе, — произнес он, потом откашлялся. Он поерзал, теперь готовый к неизбежному движению, с которым Минхо опустит его на ноги. Минхо его не опустил. — Он никак не поднимется по этим лестницам, — вместо этого произнес он. Джисон уставился на его профиль. Ужасный стыд, тенью скрывавшийся в его подсознании, теперь показывался все ярче, и его шею и щеки защипало от румянца. — Поэтому мы здесь, — сказал Чан; его лицо посерьезнело, когда они с Чанбином подошли ближе. На мгновение Джисон оказался зажат между Минхо и Чанбином, чувствуя, как их руки меняются под ним. Потом они разошлись, и Джисон уже был на руках у Чанбина, а не у Минхо. Вот так легко. Потому что это был Чанбин, Джисону хватило смелости закинуть руку ему на плечо. Хотелось пофлиртовать, похлопать ресницами, но все наблюдали за ними так внимательно. Чан держал руки так, будто был готов броситься вперед и поймать Джисона, если бы Чанбин его не удержал. Сынмин хмурился; на лице Минхо было похожее выражение. Сконцентрированное, изучающее. Изучающее Джисона. Ищущее хоть какие-то признаки боли. Боже. Блять. Почти умереть — это хуже всего. Спросили бы вы Джисона пару недель назад, и он сказал бы, что взял бы от этой ситуации все. Но эта яростная, искренняя забота и внимание заставляли его хотеть сжаться и превратиться в маленький катышек на ткани. — Осторожнее по лестнице, — тихо сказал Чан, когда Чанбин подошел к первой ступени и они начали подниматься. Двигались они неуклюже, и Джисон пытался не морщиться от боли. Переменявшаяся под ним гравитация не делала лучше, но он понимал, что Чанбин был осторожен. Он был теплым, настолько, что Джисону хотелось назвать его мужественным, но это в отношении Чанбина казалось гадким. Когда они оказались на втором этаже, Джисон снова ожидал, что его поставят на ноги. Но они прошли мимо, а Чанбин, немного напряженно, проговорил: — Я справлюсь еще один этаж, но потом тебе нужно будет его забрать, хён. — Моя комната? Она там? — сказал Джисон, указывая пальцем на уже отдалявшуюся от него дверь. Остальные следовали за ними, внимательно наблюдая. Чанбин теперь двигался медленно, но не ощущался неустойчивым. Его дыхание было спокойным, спокойным от усилия воли. Джисон чувствовал, как билось его сердце между их телами. — Мы не оставим тебя одного в спальне, там даже камер нет, — резко ответил Сынмин, кратко и гнусаво. — Тебе нужен отдых, — мягче добавил Чан. Джисон выглянул из-за плеча Чанбина. Чан ласково улыбнулся ему. — Не волнуйся, мы все уже устроили. Пытка. Настоящая пытка. Сейчас он превратится в их общего питомца-чиа посреди гостиной. Им придется по очереди помогать ему стоять, чтобы он сходил в туалет. Когда они добрались до третьего этажа, дыхание Чанбина ускорилось, и Джисон чувствовал, как напряглось его тело. Его руки на его спине и под коленями были твердыми, словно камни. Джисон словно забрался на руки к каменной статуе, нагретой летним солнцем. — Давай, — пробурчал Чанбин, и Чан подошел к нему. Они так же перенесли его с рук на руки, как Минхо и Чанбин до этого; Джисон неустойчиво покачнулся, пока Чан не подхватил его. Чан почему-то ощущался не так твердо, как Чанбин или Минхо — он казался легче, несмотря на его литые мускулы. Джисон прижался рукой к его груди, к его колотившемуся сердцу, и почувствовал твердые кости там, где у Чанбина ощутил бы плюшевую мягкость. — Держу, — сказал Чан, улыбаясь прямо ему в лицо, и смотря с теплом. — Все хорошо? — Конечно, — пробубнил Джисон, потому что на нем была пижама с медвежатами, которая подошла бы скорее трехлетке, а его босс нес его на руках по лестнице. Он ожидал бы, что остальные хихикали бы у них за спиной, смеялись бы над ними. Это было бы позорно, но, по крайней мере, нормально. Но они не сделали даже этого. Чанбин близко следовал за Чаном, держа руку на его пояснице. Джисону хотелось вытянуть губы в поцелуе — за этим его жестом обычно следовал удар в плечо от Чанбина. Но тот смотрел на него с такой нежностью, что все, на что оказался способен Джисон — это спрятать лицо в шее Чана и яростно покраснеть. Ему нужна была капельница или лекарства, ему нужна была куча морфина. Или, знаете, просто отправьте его обратно в кому, это просто, блять, невыносимо. Чан, ошибочно приняв его действие за то, что он прячет боль, сказал: — Мы почти на месте, Джисон-и, прости меня- Чонин-а? Открой, пожалуйста, дверь? Чонин обежал их, чтобы ввести код от двери, и они вошли в квартиру. Стало гораздо теплее, и Джисон поднял голову, хлопая ресницами. Все выглядело точно так же, что было понятно, но почему-то ощущалось странно. Феликс и Хёнджин сидели за столом рядом друг с другом, Хёнджин копался в тарелке разноцветных хлопьев. За ними у тумбы стояла девушка, бледная с длинными темными волосами. Джисон моргнул, глядя на нее, и она моргнула в ответ. — Ты вернулся! — воскликнул Феликс, поднимаясь и обходя кухонный стол, чтобы встретить их; на его губах появилась широкая улыбка. Джисон улыбнулся в ответ, смущенее обычного, и Хёнджин со звоном бросил ложку в тарелку. Он молча поднялся и вышел из комнаты, испарившись в коридоре. Джисону пришлось силой заставить себя продолжать улыбаться, но эта улыбка теперь казалась чуждой. Это было не больно: увидеть от Хёнджина такую реакцию — но все еще неприятно. Легко, словно и не заметив, как Хёнджин вылетел прочь, Феликс сказал: — Мы надули матрас, вам стоит- Джисон вывернул шею, чтобы оглядеться, пока Чан с трудом пытался снять обувь, не используя рук. Диваны в гостиной оказались отодвинуты в стороны, чтобы освободить место для матраса, лежавшего на полу и накрытого огромным мягким одеялом и такой кучей подушек, какой — Джисон знал — у них никогда не было, в изголовье. Все это выглядело, как гнездо для маленького существа, готовившегося к зиме. — А-а, — протянул Джисон; все его лицо загорелось, когда Чан двинулся к матрасу. Чья-то рука легла Джисону на щиколотку, на тот маленький кусочек кожи между тапочками и пижамой. Касание успокаивало, и когда Чан неловко опустился на колени, чтобы уложить Джисона на его новую постель, Джисон увидел, что это был Чанбин. Его рука покинула его ногу, чтобы помочь положить Джисона, как надо. Чонин стянул одеяло вниз, а Чан снял с него тапочки, пока Чанбин укрывал его ноги. Кровать была мягкой, застеленной чистыми простынями, а подушки были такими мягкими, что Джисон едва откидывался на них. Было куда удобнее, чем на больничной кровати, и куда просторнее. Они все смотрели на него, прищуренно, ожидающе или нежно. Джисон заставил себя не ерзать. — Ты в порядке? — спросил Чан, стоя рядом с ним на коленях и держа руку на его плече. — Швы не разошлись от движения? Джисон подумал над этим вопросом. В животе горело, пульсировала боль. Но эта боль не была новой и не была резкой. — Думаю, нет. хён. — Может, проверить? — предложил Чанбин, немного склонившись над ним. Звучал он очевидно обеспокоенно. Сынмин, стоявший скрестив руки в изножье матраса, ответил: — Нельзя трогать повязку, если мы ее не меняем. — Но если там кровь! — заспорил Чанбин. Джисон вздохнул и поднял край пижамного верха. Как бы здесь ни было тепло, воздух ощущался прохладным на коже его живота. На нежной коже был приклеен кусочек белоснежного бинта, почти полностью закрывавший низ его живота. Он подцепил краешек медицинской клейкой ленты ногтем большого пальца, пока Чан не остановил его, положив свою руку на его. — Все в порядке, — сказал он. — Может, не стоит… Он замолк; для Чана это было необычно. Джисон недолго посмотрел на него, думая о том, как это странно, видеть Чана настолько не в своей тарелке. Этого хёна, всегда так уверенно решавшего все их дела, и вдруг такого напуганного и взволнованного медицинской повязкой. — Я хочу проверить, — сказал Джисон, и это было правдой. По большей части, ему было любопытно, как все выглядело; ему еще не довелось увидеть самому. Так что Чан отнял руку, и Джисон продолжил отклеивать повязку, пока не взял ее между кончиков пальцев и не поднял сам бинт, открывая раны. Чонин шипяще вдохнул, но Джисон не поднял взгляда, чтобы увидеть его лицо. Он не стал смотреть ни на кого из них. На внутренней стороне бинта было несколько капель свежей, ярко-красной крови. Но все швы, казалось, были в порядке. Там был- настоящий беспорядок. Черные нитки, державшие Джисона целым, кривые, уродливые раны. После этого точно останутся толстые, вздутые шрамы. Кожа вокруг была покрасневшей от заживления. Он знал, что никогда не забудет, как это было, эту агонию и животный страх. Но было странно, как будто он вышел из собственного тела, сидеть сейчас в гостиной, в такой знакомой квартире, смотреть на себя и видеть такое яркое различие. Такие яркие следы насилия, его опухшую и перевязанную, словно мясо на рынке, кожу. Он пошел бы на это снова. В этом не было никаких сомнений. — Заживает, — сказал Минхо, и Джисон бросил на него взгляд. На его лице была нейтральная маска. — Закрой и не трогай бинт изнутри. Джисон, так и не отпустивший край бинта, осторожно опустил его на место. Лента оставалась достаточно клейкой, чтобы ее не нужно было прижимать, но Чонин опустился на колени и очень мягко провел большим пальцем по ее краю, проверяя, что она не отклеится. Вся кожа там была такой нежной, что Джисон почувствовал это прикосновение словно в десять раз сильнее, но было не больно. Он просто очень, очень хорошо чувствовал свой живот. — А меня не поцелуешь? — спросил Джисон, когда Чонин перекатился на пятки — просто ради злобного удовлетворения, которое пришло ему, когда Чонин ярко покраснел. Если ему предстояло лежать тут и позориться, то он готов был утащить кого-нибудь за собой. Чан бросил на Чонина короткий недоуменный взгляд, и Чонин посмотрел на него в ответ, но быстро отвел глаза. Джисон видел, как Чан принял решение не спрашивать. Чанбин взял одеяло и подтянул его вверх по ногам Джисона, и Джисон опустил верх пижамы, закрывая живот. В комнате было тепло, и его уши больше не щипало после холода. Усталость тянула его в сон, все его тело казалось тяжелым. Все всё еще смотрели на него, он это чувствовал. Он старался не встречаться ни с кем взглядом, принявшись разглаживать одеяло у себя на коленях. — Тебе что-нибудь нужно, хён? — спросил Чонин; любовь в его голосе была невыносима. — С твоим сотрясением тебе нельзя смотреть в экраны, — сказал Сынмин, безэмоционально и почти- агрессивно. Агрессивно-пассивно. — Я подключил телевизор и стереосистему к интернету и загрузил аудиокниги. Музыку, наверное, тоже пока не стоит слушать, из-за твоего уха. — Мы не дадим тебе заскучать, — сказал Чанбин, поглаживая его ногу под одеялом. Это, на самом деле, была одна из немногих частей его тела, которая не болела. Левая голень. Джисон оглядел всех вокруг себя. — Есть кое-что, — сказал он, звуча куда более дрожаще, чем хотел бы. Чан взял его за руку, погружая ее в тепло. — Конечно, — сказал он, словно был готов достать с неба луну, стоило Джисону только попросить. — Что такое? — Вы ее видите? — спросил Джисон, поднимая свободную руку и указывая на девушку, стоявшую за их спинами. Ее волосы были немного влажными, а глаза — темными, внимательными. Все повернулись к девушке, что, как Джисон понимал, было достаточным ответом. Она немного покраснела и вздрогнула, а потом Феликс посмотрел на Джисона и сказал: — Да, прости, я забыл, что вы не знакомы. Это моя нуна. Джисон закрыл глаза, растекаясь по подушкам. — О, как хорошо, — вздохнул он, благодарный за то, что этот опыт почти-смерти не оставил его со внезапной способностью видеть призраков. Это было бы уже слишком. —— Хорошо было наконец оказаться дома, наконец собрать всех под одной крышей. Болезненное напряжение в спине и плечах Минхо наконец могло начать покидать его; в его суставы словно набились металлические осколки, а теперь их убрали, и каждое движение больше не было для него тяжестью. Но самое трудное еще не прошло, и он хорошо это знал. Но, может быть, оно никогда и не прошло бы, в этом городе, в этом бизнесе. Принтер, работая, шумел скрипуче и неуклюже. Минхо оперся поясницей на верстак, подперев себя локтем, и принялся наблюдать за тем, как маленький прибор выплевывает один листок за другим. Когда он закончил работать, в нем оказалась значительная стопка бумаги, которую Сынмин одним движением поделил поровну и убрал в две папки. — Это все за последние двенадцать часов? — спросил Минхо, приняв от него обе папки и с сомнением изогнув бровь. — По новостям об этом много говорили, а потом несколько известных блогеров и тру-крайм каналов подхватили, — ответил Сынмин, язвительный в своей невозмутимой манере. Его очки в толстой темной оправе были немного заляпаны. Минхо никогда бы ему этого не сказал, но он думал, что Сынмин в них был очень красив. — Народ любит драмы богачей. Думаю, взрывы только добавили жару. И огонь будет только разгораться. — М-м, — протянул Минхо. Стопка бумаг в его руках была толстой. К тому моменту, как он закончил бы с ней, Сынмин наверняка принес бы ему еще одну такую же. — Держи меня в курсе, — просто сказал он, выходя без единого слова. Он чувствовал, как Сынмин стиснул зубы от недовольства таким неуважением, но то, что он вообще ожидал благодарности, было только его проблемой. Он поднялся на третий этаж, в особенно холодную и, что было удивительно, пустую компьютерную. Здесь они и так не проводили особенно много времени, но в последние несколько дней даже чонинова комната с телевизором стояла в запустении. Дверь в офис Чана была, что редкость, немного приоткрыта, но Минхо все еще вежливо постучал и дождался разрешения войти, прежде чем полностью открыть ее. Чан поднял на него взгляд, когда он вошел. На экране его компьютера был выпуск новостей, одно из популярных шоу с выключенным звуком, так что ведущие просто шевелили губами. Бегущая строка внизу экрана кричала: ЛИ ДЖЕРИМ В ЦЕНТРЕ НОВОГО СКАНДАЛА. На столе перед Чаном была открыта толстая книга — судя по виду, бухгалтерский учет. — Просто принес тебе это, — сказал Минхо, не успел Чан что-то спросить. Он поднял одну из папок, собранных Сынмином. — Ким Сынмин сказал, что это все, что разлетелось за последние двенадцать часов. Я подумал, ты не откажешься от копии. Он прошел вперед и положил папку на край стола. Даже половина от изначальной стопки довольно основательно хлопнула по столу. — Спасибо, Минхо, — сказал Чан, отодвигая от себя книгу и беря папку. Минхо кивнул и повернулся, чтобы выйти из офиса со своей папкой в руках. Ему хотелось просмотреть все, увидеть, удастся ли ему понять, куда все движется, каким может быть настроение публики. Что-то подобное наверняка не стало бы причиной падения Мэгпай — Ли Джериму стоило опасаться куда более грязных дел — но интересно было увидеть, как волна его популярности обернется против него. — Минхо, — позвал его Чан. — У тебя не будет минутки? Минхо остановился у самой двери и повернулся к Чану, поднявшемуся на ноги. Минхо ничего не сказал, лишь замер в ожидании. У него появилось странное, неописуемое ощущение дежа-вю от того, как он стоял здесь, вот так. Чан обошел стол и оперся на него поясницей, сложив руки на груди. Жест был расслабленным, не таким, словно Чан хотел защититься. Минхо не знал, что он ожидал услышать от него, но точно не того, чтобы Чан сказал ему: — Я хотел бы снова попросить у тебя прощения. Это настолько выбило Минхо из колеи, что он вслух сказал: — Что? — прежде чем остановить себя. — Я уже извинился за то, как вел себя с тобой, после того, как ты сошелся с Чонином, — сказал Чан так, будто маленькое недоумение Минхо не было ничем. Он звучал так искренне, что даже сейчас Минхо почувствовал, как по его спине пробежал холодок. — Но то извинение Чонин из меня, вроде как, вытянул, и, хотя я был искренен тогда, я не до конца вкладывал туда все свои чувства. Так что я снова прошу у тебя прощения. — Его глаза были словно булавки, приколовшие Минхо к стене. — Потому что теперь я наконец все понял. Я- вижу тебя. Я все понял неправильно, и мне жаль. Минхо моргнул. Во многом это было большей пыткой, чем тот холод между ними. От этого он испытал такие эмоции, которые обычно предпочитал не испытывать. Он был словно ребенок, свернувшийся комочком в поиске утешающей руки. — Хён, — сказал он; его голос звучал слабее, чем он хотел бы. Он откашлялся. — Это в прошлом. Чан смотрел на него долгое, вытянутое мгновение, наверное, запоминая то, как румянец покрыл всю шею Минхо до самых его ушей. — Хорошо, — наконец сказал он; уголок его губ дрогнул в сдерживаемой улыбке. — Но еще я хотел отдать тебе должное за планирование ограбления. Идеальная работа, от начала и до конца. У Минхо горела шея. — Джисон чуть не погиб. — Да, но в этом не было твоей вины, — ответил Чан. Удивительно легко, почти пренебрежительно, словно он никогда и не думал о том, чтобы винить Минхо в травмах Джисона, в отличие от самого Минхо. — Но учитывая все? Ты отлично справился. На твоей части работы все прошло идеально гладко — если не считать уха Чанбина, но я не думаю, что ты можешь нести за это ответственность. А вход Джисона и Хёнджина в казино прошел как по маслу. План был идеальным, Минхо. Ты хорошо поработал. Минхо, честно говоря, готов был сгореть до уголька. Чонин бы очень расстроился, случись такое. — Спасибо, — выдавил он. Губы Чана все еще дрожали в сдерживаемой улыбке, но он, казалось, проигрывал эту битву. Минхо не знал, смотрел ли Чан когда-нибудь на него так, словно считал его- милым? — Ты можешь идти, — сказал он. Какое же, блять, облегчение. — Спасибо, — повторил Минхо; он повернулся и сбежал, не говоря больше ни слова. Он наполовину взбежал по лестнице в квартиру, прежде чем осознал, что изначально хотел пойти в свою комнату и там ознакомиться со всей информацией. Но этот разговор настолько выбил его из колеи, что он действовал на автопилоте, руководствуясь одной только нуждой, которую раньше подавлял, а теперь ему не нужно было этого делать: проверить Чонина. Так что это он и собирался сделать. Он вошел в квартиру; ее тепло приятно окутало его. Яркий солнечный свет струился из окон, квадратами ложась на кухонный стол. Тихие голоса замолкли, когда он вошел, но продолжились другие, более неразборчивые — звук какого-то фильма, исходивший из динамиков в гостиной. Саундтрек был милым и легким, отдаленно знакомым Минхо. Чонин и Джисон повернулись посмотреть на него, пока он снимал обувь — его новая привычка, которую он приобрел, когда квартира перестала казаться ему местом, где он должен был ходить на цыпочках. Джисон все еще лежал на своем матрасе, его взъерошенная голова выглядывала из кучи одеял и подушек. Чонин сидел рядом с ним, поставив ноги на пол и подогнув колени. Экран телевизора был выключен. Странная деталь, подумал Минхо, а потом вспомнил, что Джисону нельзя было смотреть в экраны, а уж подавно — расположенные так далеко. Мило было, что Чонин оставил только звук. — Хён! — воскликнул Чонин, просияв; потом его лицо комически лишилось улыбки. — Боже мой, что случилось! Минхо, положивший папку бумаг на кухонный стол, замер и опустошенно хлопнул глазами. — А? — Ты весь ярко-красный! — быстро вскакивая на ноги и подбегая к нему, сказал Чонин. — А, — глупо повторил Минхо, как только Чонин оказался рядом с ним; его глаза были обеспокоенно распахнуты. Он быстро забегал взглядом по всему лицу Минхо, и от этого осмотра румянец только вернулся на щеки Минхо. — Чан-хён хотел со мной поговорить. — О. — Чониново взволнованное лицо стало подозрительным. Он, несмотря на очевидную усталость после такого эмоционально измотавшего его дня, выглядел так, будто ждал, чтобы Минхо сказал ему что-то, что оправдало бы необходимость для него спуститься вниз и отругать Чана. — Что он сказал? Минхо посмотрел за плечо Чонина на Джисона, лежавшего на кровати и бесстыдно разглядывавшего их. Когда он поймал взгляд Минхо, он уронил голову, уставился на потолок и громко произнес в воздух: — Дынная голова ничего не слышит. Дынная голова даже не понимает человеческую речь. Минхо это не успокоило; отдаленное раздражение и стыд, коловшие его изнутри живота. Но Джисон все еще смотрел в потолок, так что не увидел, как Минхо сузил глаза. Чонин коснулся его легкими кончиками пальцев под самыми ребрами. — Хён? — тихо сказал он. Минхо позволил этому прикосновению успокоить себя, выпутать себя из мыслей. — Хён снова извинился, — сказал он так же тихо. — И сказал, что я хорошо поработал. Когда планировал работу. Чонин издал низкий понимающий звук, и на его лице появилось что-то- довольное. — Это правда, — сказал он, глядя Минхо прямо в глаза. Минхо захотелось отшатнуться, отвести взгляд, но он этого не сделал — и почувствовал, как от усилия краснеет все сильнее и сильнее. На лице Чонина расплылась улыбка. — А-а. Мило. Минхо отдернулся от него. Он вслепую потянулся за спинкой своего стула, чтобы устоять на ногах. — Я просто- сделал- то, что было нужно, — сбивчиво выдавил он, уставившись на бумаги, лежавшие на столе и чувствуя, как чониново веселье исходило из него, словно солнечные лучи. Из-за плеча Минхо Джисон громко спросил: — А ты всегда был таким домашним, или я просто боялся тебя и не замечал этого? Минхо пронзил его глазами, словно острыми кинжалами — от этого взгляда пару месяцев назад Джисон задрожал бы в своих гейских ботиночках. Но сейчас он просто лежал на своей куче подушек и бесстыдно пялился на них. — Я думал, дынная голова ничего не слышит, — сказал он с таким отвращением, какое только мог из себя выдавить сейчас. Джисон хлопнул глазами и показал ему язык. — Ты- Чонин прижался к его боку, заткнув его эффективнее, чем могло бы что-либо. Он был теплым; его рука легла на живот Минхо, но на этот раз не задержалась там: она поднялась вверх, на грудь Минхо, а потом прижалась к его сердцу. Он наверняка чувствовал, как оно колотилось быстрее, легче обычного. — Я рад, что Чан-хён это сказал, — прошептал Чонин, прильнув к нему. Его дыхание щекотало Минхо шею, а взгляд бегал между его глазами и губами. — Потому что ты заслуживаешь слышать это. Ты так усердно работаешь, и ты такой умный, хён. Минхо тяжело сглотнул; у него пересохло во рту. Кожу пощипывало от жара, а в животе и в паху собиралось головокружительное тепло. — Перестань, — сказал он. Чонин улыбнулся и склонил голову набок. — А то что? Джисон за ними издавал звуки тошноты все громче и громче с каждой секундой, что Минхо и Чонин стояли на своем месте. Потом он тихо сказал Ау, что было заслуженно. Минхо сжал спинку стула так крепко, что его костяшки побелели. Где-то на подсознании Минхо был рад этому моменту. Этому чувству нормальности. Сегодня утром он беспокоился, что все непоправимо разрушил. Что после всего Чонин стал бы смотреть на него иначе, относиться к нему иначе. Или что это станет делать Джисон, какую бы часть их разговора он ни услышал. Что они начнут жалеть его или подумают, что он слабый или глупый. Он не знал, какой реакции ожидать, и в каком-то смысле сила чонинова ответа одновременно удивила его и нет. Но это- это. Чонин смотрел на него так же, как прежде. С этой хитрой улыбкой, этими нежными глазами. Это было приятно. Больше не хранить этот секрет. Внутри Минхо что-то стало легче. Он подыграл маленькой игре Чонина, склонился к нему, коснулся кончиком своего носа его. — Веди себя хорошо, маленький засранец, — тихо приказал он, видя, как чониновы глаза заблестели. — Или у бедного Джисона разойдется шов. — Ага, — проныл Джисон; Чонин очаровательно порозовел, наконец уронив взгляд и отойдя от Минхо. С потерей этой близости Минхо наконец смог ослабить хватку на спинке стула. — Неужели никто не подумает обо мне. — О, хён, — сказал Чонин, подходя к Джисону. Он заворковал над ним. — Прости меня, тебе что-нибудь нужно? Джисон надул нижнюю губу, скорее ворчливо, чем как-нибудь еще. — Не начинай, — сказал он, но подвинул ногу, чтобы Чонин мог сесть рядом с ним. — Я знаю, что застрял в общей комнате, но, прошу, пожалейте. Эти слова заставили Минхо бросить взгляд в угол комнаты, где находился маленький черный полукруг камеры. Чонин тихо рассмеялся, а потом прошептал что-то слишком тихо, чтобы Минхо услышал. Джисон ответил, но Минхо не удалось различить его слов — он слышал только его наигранный тон. Он наконец позволил себе сесть за стол и использовал стол чтобы поправить свой член в штанах так незаметно, как только мог. Вскоре запищала клавиатура, и в квартиру вошел Чанбин; его волосы кудрявились и лежали в легком беспорядке. Вот так, нужно было приглядеться, чтобы заметить, что у него не хватало части уха. На первый взгляд можно было вообще подумать, что его волосы просто закрывали его ухо. Он с говорящим прищуром посмотрел на Минхо, и Минхо в ответ пусто хлопнул глазами. Чанбин монотонно сказал: — Меня послал Сынмин-и. Сказал, что Джисона нужно спасать от вас двоих. — Голос его звучал обвиняюще. Минхо было интересно, где он был до этого. Судя по его волосам — он дремал в комнате Сынмина. Джисон начал что-то говорить, но Минхо его перебил. — Понятия не имею, о чем говорит Ким Сынмин, — сказал он, пролистывая бумаги в папке. Джисон фыркнул. — Я работаю. — Они делали такие глаза, — обиженно заспорил Джисон. — А он говорил таким голосом. Чанбин вздохнул и упал на один из диванов. — Не волнуйся, Джисон, я тебе верю. Хён теперь здесь. Минхо склонил голову над своими бумагами, намереваясь все-таки поработать; Чонин мило сказал: — Мы остались с ним в больнице на ночь! Нам можно доверять. — Вы и тогда делали глаза, — пропел Джисон. — Но да, думаю, в основном, они вели себя нормально. Минхо опустился вниз до самого конца и положил лоб на стол. —— Хёнджин знал, что Джисона разместят в гостиной; этого стоило ожидать: его спальня была слишком далеко от остальных, а от комнаты Минхо его отделяли слишком толстые стены, чтобы кто-нибудь мог услышать, если бы ему понадобилась помощь. Умом он понимал все эти причины, а в глубине души, возможно, даже одобрял их, но- это было слишком. Он не думал, что мог справиться. Он сидел на кровати последние минут десять и слушал доносившийся из гостиной голос Джисона. Если бы он не жил здесь достаточно долго, чтобы понимать, что стены здесь, в квартире, в отличие от всего остального здания, были почти до смешного тонкими, он мог бы подумать, что ему все это кажется — что это его мозг создает ему фантазии, не дает передохнуть. Но это не было фантазией. Джисон был там, на матрасе, который устроил для него Феликс, и Хёнджин слышал его. Он не мог разобрать слов, но знал джисонов голос. Каким же облегчением было его слышать. Снова дома, там, где и было его место. И какой же это было пыткой, слышать его и каждую секунду чувствовать собиравшуюся внутри печаль. Он знал, что когда-нибудь ему нужно будет выйти. Ему нужно было выйти сейчас: в его животе урчало от голода. Он не мог прятаться в комнате до скончания времен — как минимум, это свело бы его с ума, потому что он знал, что делало с ним слишком долгое нахождение в четырех стенах. Он чувствовал это и сейчас: как в нем зудела неуемная энергия от ощущения запертости. Наверное, было глупо считать себя запертым. Он знал, что это на самом деле такое: закрытая дверь и перегороженные решетками окна, понимание, что даже выберись он за эту дверь, кто-то остановит его до того, как он сможет покинуть здание. Но здесь, сейчас, он все равно чувствовал себя запертым. Физически он мог уйти, он это знал, но за дверью был Джисон. Джисон, лежавший в кровати, с его большими глазами, округлыми щеками и четырьмя ножевыми ранами в животе от того, как он спас Хёнджина, и он мог открыть рот и позвать его по имени, и тогда Хёнджин бы- Он вихрем поднялся на ноги. Это было невыносимо: эти белые стены, ощущение простыней под его руками, запах краски и цветов в воздухе. Он схватил пальто и кошелек и в последнюю секунду вспомнил взять еще и телефон, заряженный впервые после задания. Было почти удивительно включить его и не увидеть новых сообщений, но, конечно, откуда бы они взялись: единственные люди, которые его знали, жили с ним под одной крышей. Выйдя в коридор, он услышал сначала голос Чонина, сказавший что-то, что заставило Джисона рассмеяться, а потом, мгновением позже: — А, блять, Чонин, не смеши меня, ладно? — Я очень постараюсь, хён, — ответил Чонин. Когда Хёнджин появился в гостиной, разговор- затих. В комнате был не только Чонин, но и Чанбин, и Минхо, который мыл посуду. Может быть, он приготовил для всех них еду, а Хёнджина просто не позвали. Он обернулся, когда Хёнджин вошел, как и все остальные: Чонин, лежавший с книжкой на коленях, с одного дивана, Чанбин, державший планшет, с другого, ближайшего к Джисону, а затем и сам Джисон, уложенный в кровать и опиравшийся на гору подушек. Хёнджин проклял весь род того, кто одел его в эту пижаму с медвежатами. — Хён! — прощебетал Чонин, словно все было в порядке. Феликс вел себя точно так же, когда Джисона только привезли сюда, и Хёнджина это злило. Он не знал, хотел ли он, чтобы на его недовольство обратили какое-то внимание, или это разозлило бы его еще сильнее. — Ты пропустил обед, но еда еще осталась, хочешь? — Нет, — ответил Хёнджин. Джисон смотрел на него, смотрел снизу вверх со своей постели, и на его лице было такое выражение. Сколько раз Хёнджин уже видел его; оно говорило, я знаю, ты на меня злишься, и мне очень жаль. Слишком много, и причины тому были стоящие и нет. Сколько раз лицо Джисона приобретало это выражение только из-за того, что Хёнджин не мог функционировать нормально. Он ничего не сказал, не стал больше смотреть на людей в комнате. Он быстрым шагом прошел к выходу, сунул ноги в кроссовки и ушел так быстро, как только мог. На самом деле, настолько быстро, что внизу лестницы ему пришлось остановиться, чтобы надеть кроссовки до конца. Стена, когда он оперся об нее рукой, была почти поразительно холодной. Он только выходил из здания, когда услышал за своей спиной шаги. Он не оглянулся, чтобы увидеть, кто это был, но и не удивился, когда голос Чанбина позвал его: — Хёнджин-а, подожди хёна! Хёнджин не остановился: по большей части потому, что было слишком холодно, чтобы останавливаться, но замедлил шаг, чтобы Чанбин с легкостью смог догнать его. Это было почти полным повторением вчерашних событий в больнице, только вот сейчас Хёнджин злился куда меньше, а Чанбин был не настолько обеспокоен. Может быть, в будущем та очевидная чанбинова паника вчера превратилась бы для Хёнджина в забавную историю. Но не сейчас. — Куда ты идешь? — спросил Чанбин. Теперь он шел в ногу с Хёнджином, легко поддерживая его темп; они вышли из аллеи сбоку здания и пошли по тротуару. Он, судя по всему, заглянул в свою комнату и взял для себя пальто, большое и мягкое, но более короткое, чем хёнджиново: его доходило ему до самых коленей; по пути он спрятал руки в карманы. — В кафе Bichon, — ответил Хёнджин. По правде говоря, он не планировал идти туда до этого самого момента. Было много мест, куда он мог бы сходить за едой, но он сказал это название просто из головы, и теперь должен был пойти именно туда. По крайней мере, он мог бы купить себе кофе и хлеб с солью и насладиться атмосферой места, где никто не знал, кто он такой. — Я пойду с тобой, — сказал Чанбин, хоть дорога была далеко не близкой — хотя, он и так уже шел с Хёнджином. Он вышел из дома исключительно для этого. Было ли тому причиной то, что он беспокоился о нем? Волновался, что Хёнджин окажется на этих улицах в одиночестве, или боялся того, что он мог сделать? Может быть, это было неважно. Ему нужно было выбраться из дома, но теперь, с Чанбином, он понял, что не против компании. Для человека, обычно такого громкого, Чанбин умел и затихнуть, и теперь, пока они шли, он молчал. Небо над их головами было затянуто облаками, воздух вырывался у них паром. Они прошли мимо матери с ребенком в коляске; девочка была одета в розовый зимний костюм. Чанбин помахал ей рукой, и она захлопала глазами. Хёнджин дождался, пока мать с ребенком не отошли от них, а потом сказал: — Думаю, ты уже знаешь, что произошло в больнице. Чанбин бросил на него взгляд и сказал: — Да. Э-э. Чан-хён вчера мне рассказал. Хёнджин кивнул. Он предполагал, что Феликс рассказал обо всем Чану, который, в свою очередь, рассказал Чанбину. Тот выглядел так, будто отчасти ожидал, что Хёнджин возмутится, но Хёнджину было наплевать. От сплетен у него зудело все тело, но он привык к тому, что эти люди заботились о нем, а это было просто продолжением этой заботы. Но все же- — Тогда ты знаешь, — почти прошептал он. — Ты знаешь, что я чувствую к Джисону. Повисла пауза, в которую Хёнджину захотелось забрать свои слова назад. Сказать их обратно, никогда не подтверждать подобное вслух; как же иначе ощущалось сказать что-то такое Чанбину, которого он знал несколько лет, который был ему, как брат, и сказать об этом Феликсу. И все же разница была. Может быть, заключалась она в том, что Чанбин и был ему братом. — Да, Хёнджин, — наконец ответил Чанбин. — Сынмин мне рассказал. — О, — произнес Хёнджин. Это было- неожиданно. Он не понимал, почему именно Сынмин рассказал об этом Чанбину, но он и вправду давно уже все понял. — Он рассказал тебе до задания? — Нет, только вчера, — ответил Чанбин с легким смешком. — Я ничего об этом не знал. Я- мягко говоря, был удивлен. Никогда бы не догадался. Теперь была очередь Хёнджин смотреть на Чанбина; он не был уверен, шутил ли тот или притворялся, но Чанбин, казалось, был серьезен. Хёнджину начинало казаться, что все вокруг него знали о его чувствах к Джисону, потому что никто не был этим удивлен. Никто даже не задавал ему вопросов, почему именно он не может отпустить его руки. — И ты ничего не спросил? — сказал он. — Почему я- почему я вот так себя вел? — Нет, — ответил Чанбин. Его голос был полон тепла, понимания. — Я просто подумал, что ты испытывал вину за то, что произошло в Blackbird’s. Хёнджин ссутулился сильнее, округлил плечи и глубже засунул руки в карманы. — Я правда чувствую себя виноватым, — сказал он тихо; его голос почти затерялся среди звуков проезжавших мимо машин. Чанбин остановился. — Хёнджин-а, — сказал он. Хёнджин тоже застыл и повернулся к нему лицом. Его голос, когда он заговорил снова, был уже не просто понимающим и добрым — он был так полон любви, которой Хёнджин так хотел и которой, как часто думал, не заслуживал. — За что, черт возьми, тебе быть виноватым? Какой смешной вопрос. У Хёнджина было столько поводов испытывать вину, что все они казались свинцовым весом у него на шее, пережимавшим ему весь кислород всякий раз, как он думал об этом. Он ничего не сказал, не стал встречаться с Чанбином взглядом, и просто продолжил идти, ставя одну ногу перед другой. Еще какое-то короткое время между ними не было ни звука, кроме их шагов вразнобой. Хёнджин знал, что Чанбин готов был просто оставить эту тему, как делал всегда, когда разговор подходил слишком близко к эмоциям Хёнджина. Так что он сам заставил себя продолжить. — Его ударили ножом, потому что он защищал меня. Ответ прозвучал моментально, словно Чанбин знал, что хотел сказать. — Это не делает тебя виноватым. — Нет, хён, я- — С чего бы начать, где найти слова. Ему, честно говоря, не хотелось это обсуждать, потому что объясниться, подобрать нужные слова после того, сколько времени он провел, не думая об этом, было бы адски сложно. Но он чувствовал, что после того, как он начал, они полились бы из него рекой, так же, как когда он рассказал обо всем, что с ним было, Чану несколько лет назад. Но начать нужно было с другого. Нужно было объяснить все. — Ты знаешь, — начал он, — о моих- поездках с Джисоном. Поездки было неправильным словом, совершенно неправильным, но он не мог больше никак их назвать. Чанбин просто кивнул ему в ответ. — Да, — ответил он. — Ты никогда о них не спрашивал, — сказал Хёнджин. Пока Чан не поймал его за тем, что он пытался прокрасться в квартиру несколько недель назад, вокруг всего этого стояло вежливое притворство в том, что ничего вовсе нет. Ни Чан, ни Чанбин не говорили ему ни слова. — Ты никогда- никогда не спрашивал, почему я беру с собой Джисона. Разве тебе не было интересно? Чанбин легко пожал плечами. — Конечно, было, — ответил он. — Но я думал, что это что-то личное. Что-то, чем ты не хотел бы делиться с хёном. Это нормально. — Дело не в этом, — сказал Хёнджин. Но он не стал говорить больше, потому что не думал, что смог бы объяснить Чанбину, почему именно брал Джисона. Иногда было трудно объяснить это даже самому себе, понять все детали, что окружали это решение. До сегодняшнего дня говорить об этом вот так было бы невозможно, потому что даже намекнуть на все это было бы словно указать на слона в комнате. — Когда я убиваю их, — вместо всего этого сказал он. — Тех мужчин, которые- делали мне больно. — Ему хотелось бы, чтобы и это можно было сказать иначе, но другим способом было сказать правду, а он не мог этого сделать, особенно — с Чанбином: мужчин, которые насиловали меня. — Я вскрываю им горла. Я беру нож и разрезаю их шеи, и я делаю все, чтобы убедиться, что они видят меня. Я наблюдаю за тем, как они узнают меня. — Хёнджин-а, — тихо произнес Чанбин. — Это как- это сила, — продолжил Хёнджин, пытаясь сохранять голос спокойным. — Это сила, которой у меня не было, когда я был ребенком. Это мне решать, жить им или умереть. — Не то чтобы он когда-нибудь позволял хоть кому-то из них выжить. Он всегда убеждался, что они мертвы, прежде чем оставить их в резиденции, в которую пробрался на этот раз. Он всегда смотрел, как жизнь покидает их глаза. — Я не только знаю, что они больше никогда не причинят мне боль. Я еще и убеждаюсь в этом. Он всегда наслаждался тем, как это было интимно. Как близко нужно было стоять к человеку, чтобы вскрыть ему горло, пронзить его легкое. Насколько медленнее так становилась смерть. Иногда, проталкивая нож в их сонную артерию, он думал, твоя жестокость возвращается к тебе. В конце концов, он не был слеп ко всему этому, к- символизму: проникновение, боль, надругательство. Чанбин молчал. Он не остановился, и Хёнджин тоже. Ему было почти страшно смотреть на него, страшно узнать, что он увидит на обычно таком любимом лице своего хёна. — Я понимаю, это выглядит- плохо, — выдавил он. — Если я- если ты этого не одобряешь или думаешь- — Ничего подобного, — так твердо и сочувственно сказал Чанбин, что Хёнджин замолк. Он посмотрел на него почти инстинктивно и увидел, что Чанбин не отводит от него глаз. — Ты заслуживаешь вернуть себе эту силу. Слезы, может быть, не так уж и неожиданно, брызнули из глаз Хёнджина, и он принялся отчаянно пытаться их сморгнуть, не желая их больше. — Когда мы были в Blackbird’s, — сказал он. — Когда- я взял его с собой, в Blackbird's. Тот нож, которым я вскрываю горла этим мужчинам. И когда тот головорез Джерима напал на меня, я потянулся за ножом. А он так легко отнял его у меня. Чанбин тихо вздохнул, почти неслышно, но Хёнджин все равно поймал этот звук. Он не был осуждающим, а, скорее, сочувственным, но Хёнджин не был уверен, что Чанбин его по-настоящему понимал. На самом деле — он был уверен в обратном. — Он ударил Джисона этим ножом, — сказал он. — Он забрал нож, которым я убиваю людей, которые- надругались надо мной, как только могли, и надругался над Джисоном. И даже если бы я смог вернуть нож, забрать его назад, я никогда- никогда больше не смогу его использовать. Только не после того, как им причинили боль Джисону. Чанбин снова остановился. Взгляд, которым он посмотрел на Хёнджина, был таким серьезным, таким твердым, что Хёнджин чуть не отшатнулся от него. — И это все еще не делает тебя виноватым. — Это был мой нож, — прошептал Хёнджин. От этого его тошнило: от этого постоянно глодавшего его изнутри чувства, которое никак не было связано с сотрясением мозга. Он видел это, когда закрывал глаза: это нечеткое, пошатывавшееся изображение того, как лезвие ножа исчезает в теле Джисона. Лезвие его ножа, так любовно заточенного, так внимательно отмытого от крови, использовалось против человека, любовь к которому Хёнджин носил так глубоко в груди, что никто, кроме Феликса не видел ее так долго. Хёнджин все думал о том, что было после, когда он мыл лезвие в ванной, смывал с него грязную кровь тех мужчин, как она розовым водоворотом уходила в слив раковины. Он мог очистить его физически, но оно никогда не стало бы по-настоящему чистым. Это лезвие, коснувшееся крови самого зла. А теперь это лезвие оказалось внутри Джисона — то же лезвие, что бывало внутри тех мужчин- побывало и в теле Джисона. Хотелось вернуться назад, в ту ночь. Хотелось вернуться в свою спальню до того, как он спустился в мастерскую, оставить нож в ящике прикроватной тумбы, чтобы он никогда не был запятнан тем, что произошло и не мог бы запятнать ничего в ответ. Потому что теперь он знал, что никогда не сможет вернуться. Дело было даже не только в ноже; он не думал, что еще когда-нибудь сможет убить кого-то из своих насильников с помощью ножа. Без этого, без этой силы, которую он забрал себе, он думал, что навсегда теперь останется той версией себя, которой был раньше: напуганным и дрожащим, всего лишь голым ребенком на полу запертой спальни. — Это не твоя ответственность, — сказал Чанбин. — Никто не винит тебя за то, что произошло, никто никогда и не думал. И нет твоей- вины в том, что Джисон принял этот удар за тебя. Это- это был его выбор. От этого становилось только хуже, гораздо хуже. Разве Чанбин этого не видел? Хёнджин и так уже это знал, он знал, что Джисон сам сделал тот выбор. — Он не должен был этого делать, — разбито проговорил он. — Я- я этого не хотел, хён. Я этого не хотел. Чанбин снова пожал плечами. Это не было зло или пренебрежительно, он словно просто принимал все так, как оно и было. — Если я знаю Джисона, — сказал он, — то он сделал бы это снова. Хёнджин тоже это знал. Слезы вернулись, и теперь ему начало казаться, что он проигрывал эту схватку. — Он не должен, — сказал он, давясь всхлипом. — Он должен- с того дня, как он пришел сюда, я только портил ему жизнь. Я ужасный, ужасный, а он все еще- Он все еще любит меня. — Эй, эй, — сказал Чанбин, подходя ближе и пытаясь обнять лицо Хёнджина руками. — Не плачь, маленький пельмешек, все хорошо. Ты не портишь никому жизнь, как ты можешь говорить такое о человеке, которого я так люблю? — Хёнджин всхлипнул. — Ты — наш Хёнджин, и мы любим тебя. И не может быть такого, что Джисон не чувствует того же самого. — Чанбин чуть отошел назад, заглянул ему в лицо. — Пойдем, покормим тебя, хорошо? Хён голоден, и это все- тебе станет лучше, когда ты поешь. Как же было похоже на Чанбина думать так. Может быть, это показалось бы кому-то простым, но Хёнджин понимал его. Концентрироваться на самых базовых нуждах не было чем-то простым — поел ли ты, выспался ли, вот, попей воды. Так Чанбин заботился обо всех них, и теперь пытался заботиться и о Хёнджине. Он наверняка был прав. Мир стал бы- легче, как только внутри Хёнджина оказалась бы еда. Это сработало в больнице, когда Джисон еще спал. Он вытер лицо рукой, хотя ни одной слезы не покатилось по его щекам. — Хорошо, хён, — сказал он. До кафе они дошли молча. Хёнджин держал руки в карманах, Чанбин спокойно покачивал ими по бокам от себя. Хёнджин осознал, что немного потерял счет дням, но сегодня, вероятно, не был выходной день, потому что в кафе оказалось пусто; за столиками с напитками сидело лишь несколько человек. После уличного холода здесь было почти слишком тепло. Хёнджин посмотрел на меню, хотя и так знал, что хотел бы купить, уже почти наизусть. В это кафе он пришел утром после их тренировки с альпинистским оборудованием, и стоя на этом самом месте подумал, Я куплю Джисону напиток, и наполнился таким восторгом от этой мысли, от того, что собирался сделать для Джисона что-то доброе. Тренировка, в конце концов, оказалась бесполезной. Никто из них и не подумал об окне, которое не открывалось бы. — Что ты хочешь, Хёнджин-а, — сказал Чанбин, оживленно и ярко, уже доставая из кармана кошелек. Он помахал им в воздухе. — Хён купит тебе все, что захочешь. И даже сквозь несчастье, давившее его легкие, его вид заставил Хёнджина слабо улыбнуться. Чанбин просиял в ответ, такой очевидно довольный этой улыбкой, что хёнджинов обыкновенно грубоватый ответ застрял у него в горле. — Хорошо, хён, — сказал он вместо этого. — Спасибо тебе. —— Дорога по лестнице от мастерской до квартиры, по правде говоря, была самым худшим в этом здании. Сынмин однажды подумал, когда только переехал сюда, что привыкнет к этому, но так и не привык. Может быть, дело было в том, что он проходил этот путь недостаточно часто, чтобы его тело привыкло к этому — он представлял, что Чанбин уже без всякого напряжения проходит все эти ступени. Сынмин же взял себе за привычку избегать этого, как только мог. Но были потребности, о которых нужно было заботиться, и это проявлялось в постоянном желании поесть. Если бы Сынмин мог выбирать, он просто жил бы на закусках, которые хранил бы в мастерской, или на том, что мог бы держать в холодильнике. Эта идея была привлекательна и не привлекательна одновременно по одной и той же причине: в таком случае у него не было бы поводов покидать мастерскую. И иногда, что удивительно, ему хотелось ее покинуть. Но эти лестницы- Чан мог бы сделать выбор получше все эти годы назад. Подошло бы хотя бы здание пониже. Он вошел в тускло освещенную квартиру — кто-то нашел где-то настольную лампу и поставил ее у кровати Джисона, чтобы свет был мягче, а Джисону, когда он лег бы на спину, не приходилось бы смотреть прямо на лампочки в потолке. Но Джисон и не лежал на спине; он опирался на подушки и сидел почти прямо, и когда он повернулся, Сынмин увидел, что на его коленях лежала открытая книга. Один из комиксов Чонина, судя по всему. Он был здесь один. Это было понятно, час был уже поздний. Сынмин был удивлен тому, что Джисон вообще бодрствовал. Когда бы он ни проверял камеры в течение дня, Джисон часто спал. Но может быть, это и было тому причиной. — Привет! — воскликнул он так, словно был искренне рад видеть Сынмина. — Привет, — отозвался Сынмин. Он был сконцентрирован на том, чтобы вытащить ноги из тапочек и ровно поставить их у входа. Он был не таким, как Минхо, он не собирался протестовать против Хёнджина и носить грязную обувь из мастерской в квартире. Полы тут и так нагревались. Было приятно ступить на них после холодного бетонного пола снаружи. — Ты пришел поесть? — спросил Джисон. — Мне кажется, у нас осталась еда. Минхо-хён приготовил нам ужин. — Он издал короткий смешок. Такой смешок, после которого Джисон обычно шутил шутку, которую и сам считал дурацкой. — Если бы я знал, что Минхо-хён приготовит мне после этого еду, я бы раньше бросился на нож. Кто-нибудь другой отругал бы его за подобное или просто посмотрел бы большими и грустными глазами. Хёнджин, в том состоянии, в котором был сейчас, наверняка бы накричал на него. Сынмин же просто проигнорировал его и вместо этого сунул голову в холодильник, где и стояли остатки еды, хотя ничего из этого ему есть не хотелось. Вся еда, как он видел, была легко перевариваемой, но все еще вкусной, не тяжелой для желудка. Идеально для раненого. Он закрыл холодильник. Возможно, он мог бы поесть хлопьев. Он мог бы забрать их с собой вниз и хрустеть ими сколько угодно, а потом помыть тарелку в своей уборной и оставить ее у себя, пока Чанбин не заворчит, что он идет по стопам Чонина с его стаканами из-под воды, и не унесет ее наверх за него. Хлопья ему не нужно было даже готовить. День был- долгий. Не только из-за того, что Джисон вернулся домой, и всего с этим связанного: вырвавшись оттуда, он долгие, долгие несколько часов провел за компьютером, наблюдая, как все события разворачивались на его экранах с такой скоростью, которая удивляла даже его самого. Они хотели воспользоваться тем, что Мэгпай уже был в новостях, но поначалу Сынмин думал, что нужно будет время, чтобы все разгорелось. Но все оказалось не так. Падение было моментальным. Он вспомнил, что не было ничего столь же сочного, как свежий скандал, и не было ничего столь же скандального, как настоящая преступная драма, разворачивавшаяся в реальном времени. Конечно, люди следили. Он посмотрел на Джисона, который снова уткнулся в книгу у себя на коленях. Он немного хмурился, но Сынмин не знал, была ли тому причиной история или то, что ему было больно ее читать. — Тебе вообще можно читать? — спросил Сынмин. Ему ну хотелось бы, чтобы оказалось так, что он столько времени и сил потратил на поиск и загрузку всех электронных книг, а Джисон испортил себе состояние чтением. Джисон пожал плечами. — Я, в основном, смотрю на картинки, — сказал он. — И вообще, с сотрясением мозга можно читать. Я документалку смотрел. — Ты смотрел документалку о сотрясении мозга, — произнес Сынмин. Он вышел из кухни и прошел в гостиную. Он не знал, почему. Ему обычно не нравилось тут задерживаться, особенно когда у него была работа, но с Джисоном было уютно. Зудевшее в нем чувство, которое он, сам того не осознавая, подпитывал все это время, утихало. — Просто из интереса или..? — У меня в детстве было сотрясение мозга, — сказал Джисон так же расплывчато, как всегда говорил о детстве. — Мне стало интересно, так что, когда я вырос, я захотел узнать побольше. Сынмин ничего не сказал в ответ на это. Он никогда не рассказывал Джисону о том, что уже обо всем этом знал — знал, потому что видел больничные записи Джисона, когда проверял его прошлое после того, как он присоединился к ним. Джисона он проверил куда глубже всех остальных, потому что они ничего не знали о нем, когда Чан решил дать ему шанс. Он нашел все записи о походах Джисона к врачу — куда более редких, чем стоило бы, но участившихся, когда ему стало восемь и в его жизни появился отчим. Тогда Сынмин и увидел запись о сотрясении мозга. Он никогда не рассказывал Джисону, что сделал это. Тому было множество причин, но отчасти он боялся, что скажи он об этом Джисону, остальные тоже могут спросить, делал ли он подобное с ними. Сынмину не особенно хотелось глядя в глаза Минхо говорить ему, что, да, он видел записи из тюрьмы: все записи, и об арестах, и о приговорах, и о сроках в одиночной камере. Он не знал, воспримет ли Минхо это как часть нормы, эти проверки, или посчитает их нарушением своих похожих на каменную стену личных границ. Сынмин присел на краешек дивана. Джисон посмотрел на него, а потом улыбнулся слегка неровной улыбкой и отложил книгу в сторону. — Что это такое! — воскликнул он. — Ким Сынмин решил составить мне компанию? Звучал он счастливо, игриво. Сынмин чувствовал что-то, слыша этот его тон. От этого его сердце- сжалось; он слышал, как Джисон шутил, как делал это обычно, если Сынмин хоть как-то проявлял желание провести с ним время. Или, может быть, нет, потому что Сынмин никогда не делал этого до того, как вынес джисоново истекавшее кровью тело из горящего здания. Но он не стал подниматься на ноги после этой шутки. Он просто сказал: — Как твои повязки? Может быть, Джисон не ожидал подобной реакции от Сынмина, потому что даже не выглядел разочарованным ей. — Все в порядке, — сказал он. Он немного откинулся на гору подушек. — Чанбин-хён пришел и сменил их, прежде чем пойти спать. Сынмин впитал эти слова. Чанбин пошел спать, что значило, что он, вероятнее всего, не пришел бы к Сынмину, но и это было понятно — трудно было прокрасться обратно в квартиру в четыре утра, когда в гостиной спал Джисон. Чанбин, судя по всему, еще и узнал что-то об уходе за ранами, если это он сменил Джисону повязки. Сынмин не знал, было ли это знание новым или старым. Он очень хорошо мог себе представить, как Чанбин просит одну из медсестер в больнице показать ему, как это делается. — Это хорошо, — сказал он. Ему стоило бы подняться, забрать свои хлопья и уйти обратно в мастерскую. Он все еще не знал, почему этого не сделал — разве не было все, что находилось перед ним, достаточным доказательством тому, что Джисон в порядке? Но он не двинулся еще пару секунд и пожалел об этом, потому что следующими словами, которые сказал Джисон, были: — Сынмин-а, я очень хотел- сказать тебе спасибо. За то, что ты сделал тогда. По всему телу Сынмина пробежал зуд. — Джисон- — начал он. — Нет, Сынмин- — Джисон с трудом выпрямился. — Я знаю, я понимаю, я и сам ненавижу, когда меня благодарят, просто- мне нужно это сказать, пожалуйста, позволь мне поговорить с тобой об этом. Не нужно, хотелось взмолиться Сынмину. Пожалуйста, не нужно. Ему и так пришлось говорить об этом с Чанбином, с которым он, хотя бы, был более открыт к эмоциональным беседам. Мысль о том, чтобы говорить о подобном с Джисоном, зная, какая искренность его ждет, была невыносима. Повисла тишина, которую Джисон воспринял, как разрешение. — Я не помню всего, — так твердо сказал он. — Но я помню, как ты пришел и вытащил нас. Это было- очень храбро. Сначала Чанбин, теперь — Джисон. Это слово, казалось, носилось в его голове часами, как заставка на старом компьютере. Он не знал, что чувствовал по этому поводу, от этой мысли, что он был храбрым в своем поступке. Ему это все еще не казалось храбростью — скорее, чем-то рискованным, слишком плохо спланированным. Несмотря на то, что он сделал бы это снова, без всяких вопросов, без колебаний. Вместо того, чтобы сказать все это, он просто пожал плечами. — Тебе не обязательно было это делать, — настойчиво проговорил Джисон. — Я не мог просто- оставить вас, — ответил Сынмин. Даже подумай он об этом хоть на секунду, он не смог бы жить с собой, если бы не пришел на помощь. — Ты мог, — сказал Джисон так легко, без всякого осуждения. — И если бы ушел, я не расстроился и не разозлился бы. Нет, сардонически, но без всякого веселья подумал Сынмин. Ты бы погиб. Губы Джисона изогнулись в едва ли веселой улыбке; она не доходила до его глаз, все таких же серьезных, как и прежде. — Ну, — сказал он. — Я не смог бы разозлиться, ха. Потому что я был бы мертв. — Он замолчал на мгновение; Сынмин пытался не пялиться на него, сбитый с толку тем, как легко прочитали его мысли. Потом Джисон сказал: — Я был бы мертв, если бы ты не пришел за мной. — Его голос был смертельно серьезен. — И поэтому мне нужно поблагодарить тебя за это. Я жив благодаря тебе. Сынмин снова замолк. Он боролся с желанием спрятать руки на коленях, запутаться ими в материале своих штанов, чтобы хоть как-то выпустить дискомфорт наружу. Обычно он не чувствовал потребности в этом, потому что обычно и не оказывался в подобных ситуациях, где ему приходилось вот так сталкиваться лицом к лицу со своими эмоциями — а если оказывался, то с Чанбином, и выйти из них он мог одним только злым взглядом. На Джисона зло смотреть не хотелось, даже немного. Только не после того, что он увидел, не после того, как узнал, каково это — смывать его кровь со своей кожи. Хотелось запротестовать, заспорить с Джисоном, но он не мог даже этого. Он знал, что это было правдой. Он понял это: из того, что услышал от медсестер и прочитал в медицинской карте, взятой с изножья джисоновой кровати — если бы он стал колебаться, как ожидали того другие, они привезли бы Джисона в больницу слишком поздно. Джисон поерзал на своей постели, повернулся, чтобы посмотреть в темный и пустой коридор, где были спальни. Пару мгновений он просто смотрел в эту темноту, и на его лице было такое выражение — Сынмин иногда думал, что видел его чаще, чем остальные, потому что следил за камерами: совершенно опустошенное выражение. Потом он повернулся к Сынмину и сказал: — И благодаря тебе, Хёнджин еще жив. — Он сделал вздох, куда более дрожащий. — Сынмин. Спасибо, что пришел за ним. Я помню- я не знал, придешь ли ты, я не думал об этом тогда. Я не стал бы тебя винить. Но когда я увидел тебя, когда я понял- так утешало понять, что даже если бы я умер, кто-то вывел бы его оттуда. — Я не оставил бы тебя там, — ответил Сынмин. Его голос звучал хрипловато, но он не собирался вдумываться в это. — Даже если бы- даже если бы ты погиб, я бы не оставил тебя там. Тебе нужно было быть с нами. Джисоновы глаза, медленно разглядывавшие коридор, встретились со взглядом Сынмина. Он выглядел так, будто эти слова глубоко, глубоко поразили его. Сынмин не знал, было ли тому причиной то, что он включил и себя в это “мы” или то, что он включил туда Джисона. Сынмин никогда, даже в самом начале, не понимал, почему Джисон так твердо ставил себя отдельно от всего, что происходило. Он знал, почему сам делал это все эти годы, но Джисон мог нравиться людям вокруг, был дружелюбным и игривым. Он явно ценил все отношения, которые были у него здесь, явно тянулся к ним. Так что отдаляться не было никаких причин. — Твое место — вместе с нами, — сказал ему Сынмин. Ему приходилось выдавливать из себя эти слова, и он мог только надеяться, что Джисон понял бы их именно так, как он хотел, что они не звучали неискренне. — Я не оставил бы тебя гореть или гнить там. Я вернул бы тебя домой. Они смотрели друг на друга. Джисон немного краснел; румянец розовым цветом покрывал его щеки. На мгновение Сынмин почувствовал это идеальное понимание между ними: никто из них не знал, что, черт подери, делать с этой искренностью. Ни один из них не был создан для того, чтобы понять. И все же они чувствовали это, понимали друг друга. А потом момент прошел, Джисон открыл рот, и Сынмин сказал: — Если ты сейчас тупо пошутишь, у тебя появится пятое ножевое. Джисон всем телом рассмеялся, а потом поморщился и прижал руку к животу. — Я и тупые шутки? — слегка задыхаясь, наверняка от боли, проговорил он. — На меня совсем не похоже, Сынмин-а. Сынмин хотел отреагировать, но не успел он это сделать, как его телефон зазвонил. Он бы просто проигнорировал это сигнал, только вот он тут же повторился второй, третий раз. Он все еще пытался выудить его из кармана, когда уведомления начали приходить без перерыва, и комната наполнилась звоном. Его руки дрожали, когда он с тихим ругательством выключил звук Джисон смотрел на него, приподняв бровь. — Я поставил бы деньги на то, что у тебя телефон на вечной беззвучке, — сказал Джисон. — Так и есть, — отозвался Сынмин. На беззвучке и без вибрации, кроме важных случаев, кроме нескольких номеров, для которых он запрограммировал исключения, или- для вот таких моментов, на которые он ставил отдельные оповещения. И все они сейчас кричали на него, а его телефон заполнялся новостями, жирными черно-белыми заголовками. — Блять, — произнес он. Это чувство внутри него нельзя было описать словами — он мог бы лишь сказать, что на мгновение почувствовал себя так близко к панике, что у него закружилась голова. — Блять, что? — спросил Джисон, и Сынмин едва ли его услышал. В ушах ужасно гремело, кончики пальцев покалывало. Он вскочил на ноги. — Я должен рассказать Чан-хёну, — произнес он, убегая от пытавшегося что-то говорить Джисона. — Я должен сказать хёну. —— Чан был уже в постели, почти заснул, когда в дверь спальни постучали. Феликс, свернувшийся на его груди, издал мягкий звук, почти вопросительно чирикнул, и снова приоткрыл глаза. Чан даже не осознавал, что он уснул, до этого момента; ему казалось, будто Феликс, как и он сам, просто дремал. Но это недовольное выражение его лица могло принадлежать только человеку, которого только что грубо разбудили. В дверь снова постучали. Чан чувствовал себя- лениво, убаюканный Феликсом рядом с собой. Не так давно стук в дверь почти в полночь заставил бы его тут же вылететь из постели, но теперь ему понадобилось услышать голос Сынмина, звучавший выше обычного, немного торопливо, говоривший: — Хён, это я, — чтобы подняться. Феликс сел, и одеяло собралось у него на коленях; Чан встал с постели, дрожа от прохладного воздуха комнаты на своей почти полностью открытой коже. — Иду, Сынмин, — крикнул он, хватая футболку с кучи белья в корзине, куда он бросил ее пятнадцать минут назад. Обычно он не стал бы утруждать себя этим, даже с Сынмином, но спешка в его голосе заставила Чана думать, что, наверное, он предпочел бы быть одетым перед тем, что сейчас должно было произойти. Сынмин, стоявший за дверью, тоже выглядел беспокойно. Одного только того факта, что он был здесь, а не в своей мастерской, пока сигнализации сходили бы с ума, не дал Чану поддаться собственной панике. Сынминовы же глаза были широко распахнуты, и, увидев Чана, он указал на телефон в своей руке и проговорил: — Хён, это Ли Джерим, это- Он заметил Феликса, когда Чан вышел из комнаты. На его лице что-то промелькнуло, спазм какой-то эмоции, и он замолк. Это не было похоже на Сынмина, обычно не волновавшегося о том, чтобы помешать кому-то или попытаться не задеть чужие чувства. Но на мгновение он замолк; за ними послышалось шуршание. Феликс тоже встал с кровати. — В чем дело, Сынмин, — сказал Чан; его сердце колотилось. Он не знал, какой услышит ответ, и хуже того — не знал, какой ответ хотел услышать. По крайней мере, он не хотел узнать, что его раскрыли, что их семья под угрозой, что- — Он мертв, — произнес Сынмин. Тяжело, резко; слова раздались, словно набат колокола вдали, безжалостно и твердо. — Хён. Мэгпай мертв. Позади них раздался тихий звук. Чан обернулся, словно во сне, и увидел, что Феликс стоял, глядя на них. Он немного покачнулся на ногах. Чан протянул к нему руки, одну обвил вокруг его талии и притянул его ближе, крепко прижимая к себе. Феликс прильнул к нему так близко, что это напоминало эхо той ночи за дверями сынминовой мастерской. Феликс снова дрожал, но теперь уже не от смеха. Все почти кончено, подумал Чан вчера, и даже не ожидал, насколько правдивой окажется эта мысль. — Как? — спросил он из-за макушки Феликса. Сынмин не отводил от Феликса глаз. Он выглядел так, будто разрывался на части, словно не знал, что чувствовать — но это было понятно, зная то, что Сынмин тоже лишился отца, что само по себе стало огромным событием. Брат Чана, бабушка Чанбина, родители Чонина; все они умерли просто, стали всего лишь очередными жизнями, которых лишился мир, но для Сынмина все было не так. Его имя можно было набрать в поисковике и найти новостные статьи. Чан за все эти годы часто задавался вопросом, почему Сынмин не работал под псевдонимом. Чанбин, судя по всему, спросил однажды и вернулся с ответом: Сынмин очень злится, если его спросить. Пару секунд спустя взгляд Сынмина обратился к Чану, и он хлопнул ресницами, словно нуждаясь в том, чтобы вспомнить вопрос. Потом он сказал: — Попал в засаду на частном аэродроме на севере города. Судя по всему, пытался покинуть страну. В новости еще не попало, я узнал через полицейские отчеты. Вся его свита тоже убита. На мгновение повисла тишина. Не слышно было ничего, кроме звуков дыхания Феликса, слишком дрожащего и громкого. Чан держал его в своих руках и пытался думать, но это было невозможно. Он не мог думать, не мог- понять, что ему сделать или сказать. Мэгпай был мертв. Он годами ждал этого момента. Ли Джерим был мертв. Но это было сделано не рукой Чана, не совсем. Это не он забрал его жизнь, это не он нажал на курок. Ли Джерим умер, даже не зная, почему Чан его ненавидел. Только в этот момент Чан осознал, что всегда думал, что сможет сказать это ему. Сказать, это за Джуна. Он почувствовал, когда Феликс заплакал. Его плечи задрожали, а в чаново плечо раздался приглушенный всхлип. Чан бездумно сжал руки вокруг него, а потом ослабил хватку, чтобы не сдавливать его так сильно. Сынмин, глядя на Феликса, сказал: — Хён, что мне сделать? Чан не знал. Он буквально не мог думать. Мир вдруг стал казаться ему свободным, огромным и незнакомым. — Дай знать остальным, — пару секунд спустя ответил он. — Напиши сообщения. Не- не буди никого. Подождет до утра. Все- все подождет до утра. Сынмин кивнул. Отчаянная энергия, исходившая из него, сменилась чем-то летаргически-усталым. Ему нужен был сон, после всего, что он проделал в последние дни, и он казался немного шокированным, как и Чан. Все случилось быстрее, чем они ожидали, хотя все они ждали этого. Этого, или того, чтобы Ли Джерим успешно сбежал. Может быть, Сынмин отчасти чувствовал то же, что и Чан: внезапное чувство, будто его унесло в широкие воды. — Хорошо, хён, — все же сказал он, и, когда Чан повел Феликса обратно в спальню, Сынмин вышел в коридор. Прямо перед тем, как дверь закрылась, он услышал голос Джисона, звучавший громче, чем за весь последний час, который сказал, Ты сейчас серьезно, он мертв? Дверь закрылась. Феликс все еще плакал, и теперь, вдали от чужих ушей и глаз, Чан отстранил его от себя, чтобы заглянуть ему в лицо. Феликс поднял руки, чтобы попытаться прикрыться, но Чан опередил его, попытался стереть большую часть слез. — Феликс, — тихо сказал он. — Ликс. Ты в порядке? — Я не знаю, — всхлипнул Феликс. Его руки сжимали запястья Чана — не так, словно он пытался отстранить его руки, но так, словно пытался удержать себя на поверхности. — Я не знаю, хён. Все кончено, да? Он- все правда- все кончено. Все закончилось, закончилось. Не со взрывом, но и не с тихим скулежом. Джун и Нарэ были отомщены, и теперь Чан не знал, что делать дальше. Завтра он должен был проснуться и начать принимать решения, что им делать, но сегодня он ничего не знал. Ему было известно лишь одно. — Все кончено, — все так же тихо сказал он. — Он мертв. Он больше никогда не причинит тебе боли, Феликс. Феликс снова залился слезами. Его всхлипы разносились по комнате. Чан притянул его к себе, спрятал его голову себе под подбородок и принялся мягко покачивать их из стороны в сторону. Он ничего не сказал. Нечего было больше говорить. Ли Джерим был мертв. Чан мог только надеяться, что перед смертью он страдал.