Проект «Вспыхни»

Ты беременна. Люди вокруг неё суетились, обсуждая что-то непонятное для девушки, а сама она находилась в прострации от услышанного. Доктор, конечно же магл, сообщил об этом, проверив данные с какого-то аппарата. Очевидно, магловского механизма. Все окружающие маглы улыбались, казалось, радовались новости, крепко пожимая руку доктору. Они сопроводили её до выхода, после чего Элизабет наконец осталась одна в своей комнате, наполненной успокаивающей тишиной. Здесь, благодаря магии, не было слышно ни звука. Вскоре, когда до неё в полной мере дошёл смысл сказанного, она глухо разрыдалась, закрывая дрожащими руками лицо. Всякий раз, когда мысль о беременности вновь нарушала её покой, начинались жуткие панические атаки, с которыми она не могла справиться в одиночку. Однако рядом с ней никогда никто не оказывался. Она делала глубокие вдохи и выдохи, а иногда лежала на полу, пытаясь отпустить ситуацию, потому что сердце сжималось сильнее обычного, а воздуха катастрофически не хватало. Рыдания и крики растворялись в тишине, с которой она так часто сталкивалась. На её стоны, тревоги и мысли о самоубийстве никто не приходил. Она оставалась совсем одна. В один из таких беспокойных дней, она решилась спуститься вниз, чтобы, наконец, быть в среде шума, скоплении нескольких людей. Лежать и переживать постоянные нервные срывы в полном одиночестве ни к чему не приводило. Все-таки она находилась одна в комнате около месяца. Здесь, внизу, на этажом ниже ничего не поменялось. Какие-то маглы весело переговаривались, а Пожиратели выглядели темнее обычного. Ее будто для них не существовало. Они проходили мимо, не обращались к ней. Словно была невидимая для тех, кто жили здесь. Это приводило к огромную тоску. Руквуд стоял в том самом месте, где она впервые его увидела. Точно также подошел к ней, и увел комнату. В нос ударил густой, почти осязаемый запах еды. На столе громоздилось так много угощений, что голодный желудок болезненно сжался. В тишине раздался приглушённый звук, её предательский живот, и ей стало неловко, но слюна заполнила рот сильнее, чем она ожидала. Несмотря на кажущийся уют, что исходил от теплых блюд, воздух вокруг будто стянуло холодом. Руквуд был другим. От него веяло чем-то ледяным, настораживающим. Он держался отстранённо, словно между ними выросла невидимая стена. Ещё недавно она чувствовала рядом с ним себя в безопасности. Сейчас же всё внутри сжалось от тревоги. В его лице было что-то жесткое, холодное, что-то, что заставляло думать о настоящем Пожирателе смерти, о том, кто без колебаний стирал города с лица земли и убивал невинных волшебников. Пожиратель вальяжно прошёлся по комнате и опустился на стул напротив неё. Его осанка была идеально ровной, движения же четкими. Он медленно взялся за тарелку с каким-то зелёным салатом, ел размеренно, будто наслаждался каждым звуком тишины. Затем поднял на неё стеклянный, пустой взгляд и бросил грубое, короткое: — Сядь. Повторять не пришлось. После месяца сухой, безвкусной пищи она набросилась на еду, уплетая за обе щёки. Но даже с каждым глотком, с каждым движением челюсти холод, исходящий от него, не отпускал ни на секунду, наоборот, будто медленно пропитывал кожу, просачивался под ребра, заставляя её внутренности сжиматься. Он медленно отложил приборы, шумно выдохнул, словно скучая, и наклонил голову набок, разглядывая её с ленивым, опасным интересом. — Голодная, — заключил он так, будто говорил о чём-то само собой разумеющемся. Она кивнула, не доверяя голосу. Казалось, произнеси она хоть слово, оно разобьёт натянутую тишину, и что-то изменится. Элизабет позволила себе выдохнуть коротко, прерывисто, когда Пожиратель отпустил взгляд на свою тарелку, и продолжил есть. И только теперь она заметила, что её руки дрожат так сильно, что вилку едва удавалось удержать. — Вы Пожиратели смерти... — шепнула она в тишине, словно не привыкла к своему голосу. — Умница! — сказал он усмехнувшись. — Вы убили нашего Героя войны. Пожиратель замер, услышав слова, а потом медленно откинулся назад, но взгляд был устремлен на серую стену. Глаза почему-то стали выглядеть странно печальными. Может, ей показалось? — Гарри Поттер... — произнес имя так, словно пробовал его на вкус. — Как давно я не слышал это имя... Девушку поразило то, каким чувством он это сказал. Его слова повисли в воздухе тяжёлым грузом. На мгновение показалось, что комната сама задержала дыхание. Руквуд не сразу ответил. Лишь пальцы его чуть дрогнули едва заметно, но достаточно, чтобы она ощутила эту странную трещинку в его ледяной оболочке. — Героя войны… — повторил он негромко, с какой-то усталой иронией. Его голос был ровным, но в нём слышалось что-то большее; что-то, чего она не смогла определить. Он медленно поднял взгляд от серой стены, словно возвращаясь из глубоких, опасных мыслей. И в этот момент его глаза действительно казались… Печальными. Живыми. Слишком живыми для Пожирателя смерти. — Гарри Поттер… — снова произнёс он, мягко, почти шёпотом, будто боялся, что имя рассыплется. — Не все Пожиратели смерти были рады его смерти. Её сердце пропустило удар. — Но вы же… — она сглотнула, потеряв слова. Он отвернулся, и на его лице мелькнула, мимолётная, но пугающая своей глубиной, тень. — Ты ничего не знаешь о той войне, девочка, — сказал он тихо, почти чужим голосом. — Ни о том, что мы потеряли, ни о том, что вынесли. Он сжал подлокотники так, что костяшки пальцев побелели. — И о том, что потеряли вместе с Поттером… — выдохнул он едва слышно. — тоже. Девушка не ожидала услышать такое. В его словах была не злость, а какая-то непрошедшая боль. Настоящая, давняя, прожжённая в памяти, как след от проклятия. — Что вы можете о нём рассказать? — её глаза вспыхнули любопытством. — Я никогда не знал человека более бесстрашного, храброго… и, главное, сильного, — проговорил он медленно. — На его плечи упало слишком много… Он словно споткнулся о собственные слова и тяжело сглотнул. Элизабет широко раскрыла глаза, заметив еле заметный блеск влаги в его взгляде. Но он быстро спрятал это, будто стыдясь. — Это правда, что его убила болезнь? — Болезнь? — горько усмехнулся он. — Его убила война. Убила смерть его лучших друзей — Гермионы Грейнджер и Рона Уизли. — Почему вы уничтожаете наш магический мир? — резко выпалила она, и по щекам побежали горячие слёзы. — Ваш Лорд не был бы рад тому, что вы делаете! Разве нет? Даже великий злодей Волан-де-Морт не одобрил бы ваших поступков! Разве я не права?! Пожиратель смотрел вниз, будто выискивая ответ на полу, затем медленно перевёл взгляд на стену и… Улыбнулся. — У него его глаза. У него его лицо, — прошептал он едва слышно.

***

Так проходили её самые одинокие дни. Иногда вечерами Руквуд встречал её тёплыми словами и спокойным тоном, почти прежним. Но в другие дни он становился совсем другим, а именно настоящим Пожирателем смерти, холодным, жестким, непредсказуемым. Она не выходила на улицу так долго, что уже смутно помнила, что значит дышать чистым, свежим воздухом. Казалось, будто такого воздуха в её жизни никогда и не существовало. Гарри она видела редко. И даже тогда, лишь издалека, сквозь коридоры или приоткрытые двери. Иногда только слышала его голос: ровный, холодный, несвойственно пустой. По ночам она плакала. Скучала по всему — по друзьям, по Арктуру, но больше всего по отцу. Особенно по нему. Последнее воспоминание о нём обжигало: он накричал на неё… и ударил. Пощёчина до сих пор звенела в её памяти. Но самое страшное было то, что потом стало только хуже. Где он теперь? Почему не пришёл? Неужели совсем по ней не скучает? Эти мысли крутились в голове без остановки, как заевшая пластинка. Разве может отец так легко забыть о собственной дочери? Неужели она больше ничего для него не значит? Тогда ради чего всё это было: его крики, его попытки удержать её дома, его странная, резкая забота, которую она раньше принимала за любовь? Почему он хоть раз не подошёл? Не сказал ничего. Не объяснил свою позицию. Она бы… она бы смогла понять. Смогла принять. Любые его решения, какими бы жестокими или неправильными они ни казались постороннему. Она бы нашла оправдание. Нашла слова. Нашла силы. Для него... да, она бы нашла. Но он не позволил. Он сам забрал у неё эту возможность. Он отвернулся от неё раньше, чем она успела протянуть руку. И теперь между ними зияла такая пропасть, что даже память о нём падала в этот внутренний океан и тонула без следа. С помощью Руквуда она достала краски. И едва взяла их в руки, как пальцы задрожали. Она начала рисовать лицо отца. Настолько сильно скучала, что пыталась выводить каждую черту по памяти, хотя никогда не считала себя художницей. Скоро на стенах не осталось ни единого пустого пространства. Везде лицо отца, Арктура, Тома, Астреи. Их глаза смотрели на неё с неровных, торопливо нарисованных портретов. Получалось плохо, линии дрожали, цвета ложились неровно, но она продолжала, словно боялась, что если остановится хотя бы на секунду, то забудет их совсем. Элизабет сидела на холодном полу и рассматривала эти лица, пытаясь оживить в памяти хоть одно светлое воспоминание. Но каждый раз перед глазами всплывали только смерть Арктура, исчезновение подруги… и удар отца, после которого в их отношениях что-то сломалось навсегда. И всё же... она скучала. Скучала так, что эта тоска разъедала грудь изнутри, словно медленный яд.

***

С каждым днём ей становилось всё труднее передвигаться по дому. Живот заметно округлился, и теперь его было невозможно скрыть. Он бросался в глаза сразу, будто заявляя о себе громче любых слов. Элизабет то и дело сжимала поясницу, пытаясь унять тянущую боль, и ходила по кругу в своей комнате, почти не выходя из неё. Но причина была не только в тяжести тела. Её ночной кошмар вернулся. Джаспер Арлин снова появился в доме. Будто всё это время ждал момента… ждал её гибели. С того дня, как она почувствовала его присутствие, мир вокруг начал искажаться. Воздух рядом с ним будто становился вязким, давящим. Его шаги слишком тихим, а взгляд слишком внимательным. Элизабет не могла объяснить, почему рядом с ним всё внутри сжималось в панике, но страх был почти физическим: острым, непреклонным. Чем ближе он находился, тем сильнее она сходила с ума от ожидания неизбежного. Она не могла дышать. Не могла думать. Элизабет знала, что через три месяца её ждёт мучительное испытание. То самое, что он устроит. Думать об этом было невыносимо, и всё же каждая встреча с ним ломала её, оставляя после себя нервный срыв и дрожь во всём теле. Она чувствовала себя загнанным зверем. Загнанным и уже приговорённым. Элизабет заходилась в крике от паники каждый раз, когда он появлялся в её комнате. Джаспер приходил неслучайно, словно наслаждался тем, как дрожит её голос, как она пятится к стене, как в глазах вспыхивает ужас. Он умел давить присутствием, и делал это намеренно, словно проверяя, сколько она ещё выдержит. Иногда он приносил с собой длинные, тонкие ножи. Он даже не поднимал их на неё, а просто держал в руках, рассеянно перекатывая между пальцами, как будто это были безобидные игрушки. Но одного этого было достаточно: её тело сковывал страх, холодный и ломкий, как лёд. Ей казалось, что воздух исчезает из комнаты, когда лезвие мелькало в полумраке. И каждый раз она боялась, что сегодня он пришёл не просто для того, чтобы напугать. В один из таких дней в её комнате появился человек, которого она никогда прежде не видела. И всё же стоило ему переступить порог, она сразу поняла: он пришёл не для того, чтобы принести еду или сменить постель. Его взгляд говорил о намерениях куда более тёмных. Снизу доносился шум, внизу шла громкая вечеринка, смех, музыка, голоса. И от этого ей становилось только страшнее: она осознавала, что никто не услышит, что бы ни произошло никто к ней на помощь не придёт. Да и кто станет ей помогать? Может, это они отправили его сюда? Он шагнул ближе, и мир вокруг стал узким, как щель. Воздух исчез. Она почувствовала приближение угрозы. Дальше всё превратилось в расплывчатые фрагменты: страх, оцепенение, попытки сопротивляться, которые тело не слушалось. Она словно проваливалась в собственный ужас, потеряв способность кричать. И долгие месяцы, полные боли и одиночества, будто разом обрушились на неё, сжимая грудь и лишая сил. То, что произошло, оставило в ней пустоту, которую она не могла заполнить, как бы ни пыталась держаться. Кричать она так и не смогла. Голос просто не находил пути наружу, будто застрял где-то между горлом и сердцем. Слова растворились в панике, а воздух стал таким тяжёлым, что даже дыхание превратилось в борьбу. После этого она сидела, обхватив себя руками, и слушала собственную тишину. Глухой стук сердца, который отдавался болью в висках. Мир вокруг будто стал ненастоящим: стены размылись, свет потускнел. Дом внезапно оказался пустым. И не важно, что музыка все еще шла. Её дрожь долго не проходила. Время потекло иначе, вязко, медленно. Она знала, что внутри неё что-то оборвалось. И вернуться к себе прежней она больше не сможет. В какой-то момент тишину разорвал резкий удар двери. Она распахнулась так стремительно, что едва не выбила петли. Элизабет вскинула голову. В комнату вбежал, запыхавшийся, взъерошенный, словно только что из боя, Гарри. Он остановился, будто наткнувшись на невидимую стену, увидев её, оглушённо притихшую на полу, укрытую лишь одеялом, потерянную, будто высушенную страхом до последней капли. — Блять, — выдохнул второй, вошедший за ним. Высокий, очаровательно красивый, и одновременно измотанный до серых теней под глазами. — Сейчас не время, Гарри. Надо торопиться! Гарри ничего не ответил. Только медленно отвёл взгляд, как человек, который увидел слишком многое за один миг, и вышел за дверь. Второй задержался буквально на секунду, посмотрел на Элизабет так, будто хотел сказать что-то важное, но сил не хватило и ушёл вслед за ним. Вернулись они только через час. За это время она не изменила позы. Сидела, опершись о стену, будто позабыла, как двигаться. Когда Гарри снова вошёл, она вздрогнула. Его лицо было перепачкано кровью. Тёмные потёки тянулись от линии волос к шее, как следы тяжелого боя. Одежда смятая, разорванная, словно он прошёл сквозь ночной кошмар. Одежда такая, словно она умылась в крови. Элизабет смотрела на него широко раскрытыми глазами, в которых застыл немой вопрос. В следующую секунду Гарри схватил Элизабет и заставил подняться, молча ведя её по коридору. Сердце билось так, что казалось, оно вырвется из груди. — Что ты делаешь? — вздрогнула она, когда за дверью показался силуэт Джаспера у конца коридора. Страх сжимал её так, что дыхание стало прерывистым. «Конец пришёл раньше, чем я думала… Они хотят избавиться от меня?» — пронеслось в голове. Она пыталась сопротивляться, шаг за шагом, но силы не хватало. Гарри был сильнее, и вскоре она оказалась в комнате Джаспера. Воздух здесь был плотным, тяжёлым, словно пропитан тревогой. Внутри находились те, кто могли причинить ей боль: Джаспер, Гарри, Руквуд и другой человек. — Что вы делаете? Я не хочу… — её голос дрожал, но никто не слушал. — Она должна помнить! — заявил красивый парень. — Она заслужила ту боль, которую ты нес за это время. Хочешь оставить просто так? Пусть выпьет это зелье. — Я сказал, что не хо... — Элизабет успела заметить, что Гарри не смог договорить. Его грубо оттолкнули, а после Джаспер вылил в ее горло какое-то холодное, соленое зелье. Внезапно в комнате вспыхнул свет, и Элизабет почувствовала странное, холодное дуновение. Мир вокруг расплылся, и она оказалась погружена в воспоминания. Чужие и свои, наполненные болью и потерями. Всё её тело и разум пульсировали от несправедливости, от утрат, от нескончаемой боли. Она очнулась, опершись на дерево, и поняла, что находится в каком-то магическом барьере, который расстилался в невесть куда. Барьер был слишком огромен. Пространство вокруг было чужим и непонятным, а в центре сияла огромная тарелка, откуда исходила сила барьера. Она поняла, что Гарри уходит умирать. — Нет… — шептала она, задрожав губами. — Нет, нет, нет… Я пойду с тобой, Гарри! Не надо… — слезы обжег щечки. Его взгляд был полон печали, и от этого сердце Элизабет сжималось так сильно, что казалось, будто оно вот-вот разорвётся. — Прощай, кудряшка… — сказал он шепотом, и растворился в воздухе. Он улыбался ей в последний раз, смотря прямо в глаза. Элизабет осталась одна, беззащитная, в этом странном магическом пространстве, в темном лесу. Её крик вырывался из груди, но преграды не поддавались. Внутри неё кипела боль, отчаяние, и бессильная ярость. Всё это время она ощущала только одно: ощущение утраты, одиночества и несправедливости, которое не давало покоя. Она от душевной боли кричала шесть часов подряд.