Ничто человеческое

Гэвин ловит себя на том, что нервничает. Чёрт, да он в ужасе. Он смотрит на дверной проём с обречённым ожиданием и вместе с тем — с нетерпением, и всё, о чём он может думать, это «господибожеправый». Что он будет говорить? Как сообщит о новости, пугающей до усрачки его самого? «Прости, детка, ты вроде как умер, а я вроде как не смог с этим жить, так что не благодари, теперь ты Робокоп»? Блядь, блядь, блядь. В те секунды, что он ждёт появления Ричарда в гостиной, Гэвин успевает пожалеть обо всём. О каждом своём решении. О том, что не позвонил Коннору; о том, что не обговорил всё с Элайджей; о том, что вообще решился на этот безумный шаг с совершенно непредсказуемым исходом. Что, если Ричард теперь… Тихо, Рид. Тихо. Дыши. Дыши, и… — Гэвин? — тихо; напряжённо; скрипуче. У не-Ричарда — то есть у Ричарда, у его Ричарда, конечно же, это он, знакомый до последней родинки, до каждой кудряшки, подумаешь, тириум вместо крови, хер бы с этим — совершенно ошеломлённый взгляд. Гэвин не знает, что говорила ему Хлоя. Не знает, как она объяснила ему его нахождение здесь. Ему вдруг приходит на ум, что Ричард, вероятно, и не подозревает, что умер. Ещё одна неподъёмная ноша на его плечах — сообщить об этом. — Ричи, — шепчет он практически жалобно. И наконец отмирает. Первый шаг даётся Гэвину с трудом — ему приходится преодолеть ступор тела, физическое сопротивление мышц. Но уже второй выходит летящим, практически на бегу, и он впечатывается носом Ричарду в плечо, твёрже и холоднее, чем оно было раньше, и судорожно обнимает его, и жмурится, и давится кашей из непроизнесённого «мне было так плохо без тебя». — Ричи, — повторяет он с восторгом; болью; отчаянием; комом в горле. — Ричи, я… Я почти умер сам, когда тебя не стало. Первые мгновения Ричард в его объятиях неподвижен. Гэвин почти может слышать мерную пульсацию тириумного насоса в его груди. Гэвину так отчаянно хочется, чтобы вместо насоса там билось настоящее человеческое сердце, и чтобы Ричард обнял его, и чтобы сказал что-то — хоть что-нибудь! Ричард неуверенно опускает ладонь на его затылок, и Гэвин осознаёт, что до этого простого и маленького жеста не решался дышать. Он не замечает, как Элайджа и Хлоя покидают гостиную. Не знает, сколько времени — секунд, минут, часов — они проводят вот так, в странном судорожном объятии, похожем на отчаяние и на смерть. — Гэвин, — наконец говорит Ричард всё тем же странным и незнакомым механическим голосом, — ты объяснишь мне, что здесь происходит? И, отстранив Гэвина от себя и сжав его плечи, пытливо заглядывает ему в лицо. Гэвин облизывает губы. Он чувствует себя преступником на допросе; они всегда откладывали от взглядов Ричарда кирпичи — он умеет смотреть вот так, как ебучий рентген или детектор лжи. Под этим взглядом невозможно солгать; Гэвину хочется спрятать глаза, но он преодолевает этот трусливый порыв и смотрит, смотрит, смотрит. Знакомые. Серые. Светлые и холодные. Когда-то Гэвин считал их безразличными. Он и теперь не видит в них эмоций, и это пугает его, и нервирует, и заставляет отшатнуться. Ричард отдёргивает от него руки, как ошпаренный. Гэвину хочется броситься к нему, прижаться всем телом, выдохнуть ломающимся голосом: «Нетнетнет, ты всё не так понял, не нужно…» — Восемьдесят семь процентов, — неожиданно говорит Ричард. Гэвин моргает. Они сталкиваются взглядами. — …ч-что? — хрипло уточняет Гэвин. Ричард дотрагивается кончиками пальцев до своего правого виска — в аккурат там, где нет диода. И — замирает, словно зависший компьютер. Гэвин сглатывает. Блядь, блядь, блядь. Это похоже на психоделику, и это совершенно точно вовсе не то счастливое воссоединение, которое он себе… — Я не понимаю, — шепчет вдруг очнувшийся Ричард. — Я… какого чёрта. Какого чёрта, Гэвин? — Восемьдесят семь процентов чего? — спрашивает Гэвин вместо ответа. Ричард качает головой: — Это… какой-то бред. Должно быть, я ударился головой и заработал себе сотрясение. Та девушка, Хлоя, сказала, что я… — Восемьдесят семь процентов чего? — с нажимом повторяет Гэвин, шагая к нему. Ричард смотрит на него пугающе невыразительным взглядом, и лицо его пусто, как будто мимика ему отказывает, но, когда он отвечает, в его голосе слышны взволнованные скрежещущие нотки, точно модуль не справляется с нагрузкой. — Твой уровень стресса, — практически шепчет он. Гэвин сглатывает. Он не думал об этом. Не думал о том, что блядские андроиды под завязку напичканы сенсорами и анализаторами. Не думал, что ему придётся всё объяснять так скоро. — Давай присядем, — хрипит он не своим голосом. Ричард повинуется. Он — если не считать безразличного выражения лица — кажется ошеломлённым. Гэвин был бы. Да Гэвин, положа руку на сердце, был бы в полнейшем ахуе. — Что последнее ты помнишь? — спрашивает Гэвин, когда его сердце чуточку успокаивается и прекращает выламывать ему рёбра. Ричард задумчиво трёт подбородок: — Я… был в торговом центре. Выбирал подарок на годовщину Коннора и Хэнка. Гэвин отрывисто кивает, пытаясь игнорировать то, как больно всё сжимается у него в груди. Годовщина у них была полтора месяца назад. Полтора ёбаных месяца жизни, которую Ричард прожил и о которой не узнает. — И потом я… увидел рекламу, — медленно продолжает Ричард, глядя в одну точку на белоснежном пушистом ковре. — Рекламу «Киберлайф». Тех слепков личности, ты помнишь? Гэвин издаёт истерический смешок. О, он хотел бы не помнить об этом. — Это показалось мне хорошей идеей, — говорит Ричард, пожимая плечами. — Я подумал, будет забавно подарить тебе такой на день рождения. Вот оно что. День рождения Гэвина — седьмое октября. До него осталось чуть меньше двух недель. Ричард хотел сделать ему сюрприз. Ричард не знает, не знает, не знает… — Блестяще, — хрипит он не своим голосом. — И?.. — Процедура заняла минут пять, — монотонно произносит Ричард. — На меня нацепили кучу датчиков. Вот сюда, — он снова касается виска, и Гэвину стоит усилий совладать с болезненной гримасой. — Потом показали накопитель. Он совсем крошечный и абсолютно… — Белый, — мёртвым голосом подсказывает Гэвин. Ричард переводит на него острый подозрительный взгляд. Гэвин пожимает плечами. Ричард качает головой — их молчаливый диалог занимает не больше пары секунд, — а потом сухо заканчивает: — Это последнее моё воспоминание. То, каким белым был этот накопитель. Как будто всё вокруг стало белым. А потом я очнулся уже здесь. И добавляет резче и напряжённее: — И я хотел бы знать, какого чёрта здесь творится и почему, когда я пришёл в себя, рядом со мной был андроид и… и я почти уверен, что видел Элайджу Камски. Они сидят на диване совсем рядом, почти соприкасаясь коленями. Гэвин успокаивающе касается чужой прохладной ладони одними кончиками пальцев. Вдыхает. Выдыхает. Он чувствует себя приговорённым, поднимающимся на эшафот, когда сдавленно бормочет: — То, что я расскажу, будет звучать… совершенно безумно. Но ты должен поверить мне. Поверить, о’кей? Ричард медленно кивает. Гэвин прикрывает глаза. Собирается с мыслями. Каждый слог кажется ему шагом по битому стеклу, преступлением, предательством. — Сегодня, — незнакомым звенящим голосом заговаривает он, — двадцать пятое сентября две тысячи тридцать восьмого года. И пять дней назад тебя… тебя не стало. Повисает молчание, свинцово-тяжёлое и такое же ядовитое. — Это что, шутка? — наконец отрывисто спрашивает Ричард. По голосу слышно, что он начинает злиться. — Гэвин, первое апреля уже прошло, и если ты думаешь… Что-то в нём щёлкает, а потом — ломается; что-то, что только чудом не рассыпалось в труху до этого мгновения. Он пытается пожать плечами, но… — Ты умер! — орёт Гэвин, вскинув голову и уставившись на Ричарда с отчаянием. — Умер, как ты не понимаешь?! Ты возвращался домой из командировки, и в тебя на полной скорости въехал грёбаный грузовик! А меня даже на опознание не пригласили, и только благодаря Коннору… если бы он мне не позвонил… Его трясёт, глаза жжёт и печёт, и хочется взвыть в голос — как он выл в подушку, до крови кусая губы и жмурясь в детской надежде, что всё это окажется всего лишь ночным кошмаром. Его мокрое лицо врезается вдруг во что-то тёплое и твёрдое — грудь Ричарда, обнявшего его с такой силой, что рёбра жалобно трещат; Гэвин ни за что не попросил бы его ослабить хватку; Гэвин цепляется за него с отчаянием утопающего, быть может, впервые не ощущая в себе никакого волнения от того, что Ричард полуобнажён — всё в нём сжимается от боли, и горечи, и потери. — Тише, тише… — говорит Ричард куда-то ему в макушку со знакомой редкой нежностью. Целует сухими сомкнутыми губами. — Тише. Я понял. Мне так жаль, Гэвин. Ты думал, что я поги… — Ничего ты не понял! — Гэвин силится заорать, а выходит что-то жалкое и дрожащее. Он срывается на лихорадочный шёпот. — Ты… блядь, Ричи. Ты реально умер. Ты просто… лежал там, на столе в ёбаном морге, а я ничего не мог сделать. Меня даже не пустили туда. Сказали, что сожалеют, но таковы правила. Таковы, с-сука, правила! Голос изменяет ему, и он замолкает, чтобы отдышаться. Ричард тоже не произносит ни слова; нагрудная пластина, идеально имитирующая человеческую кожу, едва ощутимо вибрирует и греется — должно быть, процессор, спрятанный за этой симуляцией, не справляется с обработкой данных. Гэвин тоже — не справляется. — Я… я думал, что сдохну, — бормочет он вполголоса. — Вернулся домой, и меня накрыло. Час, наверное, проторчал на полу в обнимку с… а, неважно. Эл меня выручил. Предложил пока пожить у него. Это немного помогло, и ты же видел Хлою, она типа совершенно… — Гэвин, — мягко, но решительно перебивает его Ричард. Поднимает его лицо за подбородок. Сжимает двумя пальцами. Это больно: он сильнее, чем Гэвин запомнил, и вряд ли осознаёт это. — Гэвин, я всё ещё ни черта не понимаю. Почему ты продолжаешь утверждать, что я умер, если я сижу перед тобой здесь и сейчас живой и здоровый? Живой и здоровый. Гэвина внутренне переёбывает. Он закрывает глаза, силясь отыскать в себе хоть крупицу смелости, и бормочет, пытаясь успеть сказать это раньше, чем успел бы засомневаться: — Ты… ты не… — Не вполне жив, — вкрадчиво произносит кто-то. Гэвин дёргается и едва не падает с дивана; спасает Ричард, поймавший его за запястье. Запястье немедленно начинает ныть. Элайджа, собранный и спокойный, встречает их изумлённые взгляды снисходительной улыбкой: — Вы так орали, что я не мог не вмешаться. У Гэвина всегда были сложности с коммуникацией. Боюсь, он так и не сумел преодолеть этот свой внутренний блок. — Какого хера? — рычит Гэвин, но одновременно с ним Ричард резковато спрашивает: — Что значит «не вполне жив»? Элайджа неторопливо вплывает в гостиную, поправляя манжеты шёлковой рубашки. Опускается в пустующее кресло. И безмятежно поясняет, будто бы не замечая повисшего в гостиной напряжения: — Это означает, Ричард — вы ведь позволите обращаться к вам так, учитывая ваше… гм… тесное взаимодействие с моим братом? — что вы больше не являетесь человеком. Гэвин зеленеет от ужаса и ярости. Ричард нервно дёргается, как заевший механизм, и скрежещуще уточняет тоном, в котором угадываются нотки тревоги: — В каком это смысле не являюсь человеком? Что вы хотите этим сказать, мистер… Камски, я полагаю? — Вы полагаете верно, — невозмутимо откликается Элайджа. На губах его продолжает играть лёгкая полуулыбка, кажущаяся Гэвину абсолютно не соответствующей ситуации и потому особенно жуткой. — А сказать я хочу ровно то, что уже озвучил и на что не хватило смелости Гэвину. Вы больше не человек. Повисает тишина. Теперь ею можно резать, и Гэвин почти физически ощущает, как она подбирается к его горлу. — Это… просто смешно, — говорит наконец Ричард. Элайджа вскидывает брови: — О, я не заметил, чтобы кто-то здесь смеялся. И потом, дражайший мистер Стерн… вы ведь вовсе не глупы. Ваше личное досье было довольно исчерпывающим. Гэвин давится рычащим «что за нахер», Ричард знакомо и опасно щурится. — Блестящий полицейский с внушительным послужным списком, — неторопливо продолжает Элайджа, глядя только на Ричарда. — Окончил Академию с отличием, был одним из лучших на курсе. Я мог бы поинтересоваться, что столь способный молодой человек забыл в захолустье вроде Детройта, но… — он косится на Гэвина, и только хватка пальцев Ричарда, продолжающего сжимать его запястье до синяков, не позволяет Гэвину рвануться вперёд и вмазать Элайдже. А тот улыбается, как довольный постановкой сценарист. И мягко добавляет: — Думаю, Ричард, вы уже догадались, в чём дело. Сложили два плюс два. Историю со слепком личности — и андроида, которая помогла вам прийти в себя. Информацию о вашей смерти — и то, что вы сидите сейчас здесь и пытаетесь сломать моему брату руку. Гэвин вздрагивает. Ричард тоже — вздрагивает, его пальцы разжимаются, и он с ужасом (Гэвин полагает, что с ужасом) смотрит на его запястье, медленно, но верно наливающееся багрянцем синяков. — Господи, — полузадушенно скрипит Ричард. — Гэвин, я не… — Неважно, — перебивает его Гэвин, кусая губы. — Неважно, это пустяк. Будто я способен почувствовать большую боль, чем та, которую ты оставил мне в наследство со своей смертью. Ричард переводит взгляд на Элайджу. Теперь его холодное лицо, ставшее ещё более жёстким и безэмоциональным, чем когда-либо, выражает только тихое бешенство. — Почему? — спрашивает он одними губами. — Почему? — наигранно изумляется Элайджа. — Зачем было делать из меня киборга? — рычит Ричард. — Или андроида, или… чёрт знает, во что вы меня превратили. Зачем? — О… — на губах Элайджи играет жутковатая улыбка сумасшедшего учёного. — Чьи мотивы вас интересуют? Мои… или мотивы Гэвина? Гэвин дёргается и впечатывается лопатками в диван. Ричард не оборачивается к нему. Не смотрит. Не пытается уничтожить взглядом или вопросом, любой ответный аргумент на который заранее кажется Гэвину обречённым на провал. — Начнём с вас, — говорит Ричард с жутким машинным спокойствием. Элайджа кажется впечатлённым и чем-то чрезвычайно довольным. Гэвин — маленькое стихийное бедствие в масштабах грудной клетки — его энтузиазма не разделяет, но слов нет, язык приклеился к нёбу, и ничто не мешает Элайдже начать свой рассказ. Он говорит о том, что вот-вот поставит на поток партию андроидов. Что они станут сенсацией. Что Хлоя уже доказала возможность их автономного оперирования, а Ричард… А Ричард — доказал, что люди могут получить шанс на вторую жизнь в этом искусственном теле. — Это настоящая революция в мире технологий, — говорит он. — Человечество испокон веков грезило о бессмертии, а теперь мы наконец сможем его себе позволить, и именно вам предстоит стать первопроходцем на этом пути, — говорит он. — Вы даже не представляете себе, на что теперь способны, — говорит он. Ричард молчит. Гэвину кажется, что, будь на его виске диод, он заходился бы сейчас сумасшедшей пляской красного и жёлтого. — В общем и целом — вы стали своего рода новой формой жизни, — подытоживает Элайджа с видом объевшегося сметаны кота. — Революционной. Продвинутой. Долговечной. Вам не придётся стареть, вы никогда не заболеете, вам не будет больно, а предел вашей физической выносливости в разы превосходит человеческий. Посему, Ричард, я уверен, что вы сможете извлечь из своего нового состояния множество преимуществ. На долгие минуты в гостиной воцаряется молчание. Оно давит на Гэвина многотонным грузом раскаяния и вины; ни в чём, что Элайджа озвучил, нет оправдания его решению. Решению, принятому, в сущности, в одиночку. Он трёт запястье, но тупая ноющая боль отвлекает от этой жуткой мысли лишь на пару секунд. — Ясно, — наконец выплёвывает Ричард. — Вас, мистер Камски, я услышал. Могу я поговорить с Гэвином наедине? — О, разумеется, — Элайджа ослепительно улыбается и поднимается на ноги. — Я буду у себя. И, Ричард… я с удовольствием стану вашим проводником в этом новом для вас мире. Обращайтесь — по любому поводу и вопросу. Я в вашем распоряжении. Ричард не отвечает. Гэвина начинает тошнить. Ему приходится дышать через рот, контролируя вдохи и выдохи, чтобы его не вывернуло наизнанку. Ричард даёт ему около минуты передышки после того, как Элайджа покидает гостиную. А потом негромко произносит всего два слова: — Гэвин. Зачем? У него идеально ровный и спокойный голос. Неестественный. Нечеловеческий. Гэвина передёргивает. Он ждал криков, ждал обвинений, ждал ярости, быть может, даже агрессии — у них уже бывали такие ссоры, в пылу которых они готовы были открутить друг другу башку, и тот бешеный, злой, жадный секс, в который они всегда перерастали, был, пожалуй, одной из самых горячих вещей в их отношениях. Но теперь Ричард не рычит, не цедит слова и не усмехается знакомой холодной усмешкой, которая в два счёта выводила Гэвина из себя. И он вроде как… теряется. Блядь. Лучше бы Ричард ему врезал. — Я… — такого жалкого голоса Гэвин у себя ещё не слышал. — Я не мог не попытаться. Мне казалось, что всё кончено, и я не знал, как с этим жить. — Понимаю, — с прежним ледяным спокойствием соглашается Ричард. — И ты решил забрать из «Киберлайф» мой слепок личности и вместе со своим незабвенным братцем сделать из меня… это. В его голосе есть что-то от презрения и от разочарования — две эмоции, которых Гэвин боялся больше всего, — и Гэвину вроде как сносит крышу; его накрывает паникой, в лёгких чистое олово, он задыхается, нелепо открывает рот, пытается дышать, но не получается, выходит только сумбурный и смятый шелест, в равной мере способный быть воплем и всхлипом: — Да ты хоть понимаешь, что я пережил? Знаешь, каково это — видеть сочувствующую рожу Хэнка, потухший взгляд Коннора, прячущих глаза коллег?! Думаешь, у меня был другой выход? Думаешь, я простил бы себе бездействие, зная, что есть шанс вернуть тебя к жизни, пусть даже вот так, пусть даже ты теперь из трубок и проводов?! — Гэвин, — начинает Ричард, но его несёт, и он продолжает: — А я расскажу тебе, каково это было! Не-вы-но-си-мо, блядь! Мне хотелось сдохнуть, Ричи, я думал о том, что на следующей миссии сунусь под пули, и срать мне хотелось на… Пощёчина оглушает его. Его голова безвольно мотается в сторону, левая щека вспыхивает болью, челюсть ноет, и во рту становится солоно; целую секунду Гэвин думает, что удар выбил ему зубы, но потом понимает, что прикусил язык. — Прости, — Ричард прижимает к его скуле холодную ладонь, — прости, я не знал, как ещё остановить тебя. Гэвин сглатывает солёный металл и хрипло отвечает: — Способ довольно эффективный. Ричард осторожно, почти робко гладит его щёку, и, хотя она и отвечает на эту ласку тупой пульсацией, Гэвину хочется, чтобы он никогда не прекращал. Но Ричард прекращает. Ричард убирает руку. Ричард спрашивает то, на что Гэвин надеялся никогда в жизни не отвечать. — Почему ты не позвонил Коннору? «В самом деле, Гэвин, — просыпается ядовитый голосок в подкорке его мозга, — почему?» Гэвин давится воздухом. Вытирает рот — на ладони остаётся красный след. Ричард смотрит вроде как с горечью, тянется к нему, но Гэвин отшатывается, мотает головой и скрипит чужим измученным голосом: — Я не смог. Не смог, ясно тебе? Я не был готов услышать «нет». Я слишком… слишком люблю тебя, чтобы позволить кому-то… лишить меня надежды. Ричард прикрывает глаза. Когда он открывает их снова, его взгляд меняется — так смотрят люди, принявшие какое-то решение. — Хорошо, — говорит он уже почти привычным механическим тоном. — Хорошо, Гэвин. Мы попробуем жить так. В рыдающем звуке, который срывается с губ Гэвина, нет ничего мужественного или смелого, но Ричард берёт его руку в свои, касается тёплыми мягкими губами, удивительно человечными на ощупь, подсохшего смазанного следа крови и ещё — оставленных им синяков. И всё, кроме этого, перестаёт иметь значение.