Ничто человеческое

Ладонь Ричарда в его дрожащих пальцах — тёплая и шершавая, с мозолями и линией жизни; Гэвин не знает, пугает или восхищает его мастерство Элайджи. Гэвин знает только, что непростительно, преступно мало держал Ричарда за руку в той, другой реальности. Он намерен это исправить. — Необходимо будет уладить ряд юридических тонкостей, — говорит Элайджа, задумчиво потирая подбородок. — Я рекомендовал бы вам, Ричард, какое-то время оставаться здесь. Так я сумею проконтролировать вашу… жизнедеятельность, а Хлоя подскажет и разъяснит вам всё необходимое. Это звучит здраво. Звучит логично. Звучит рационально, ну же, Рид, скажи это, выдави из себя проклятое «так будет лучше». Гэвин не говорит ни слова, только цепляется за руку Ричарда с отчаянием утопающего. Его нервирует всё — эта ситуация; каждое мгновение тишины; даже чёрно-белый интерьер кабинета Элайджи, в котором они находятся сейчас. Ричард долго молчит. Теперь Гэвин не знает, на что это списывать: на его привычку всё взвешивать и рационализировать или на… Или — на системный сбой. Чёрт возьми, никто не говорил, что с этой мыслью окажется так сложно смириться. Эл не предупредил его, что это будет так дико, так пугающе, так ненормально — знать, что в дюймах от него, на соседнем стуле, сидит грёбаный андроид с лицом его мёртвой любви! Больше не мёртвой. Вроде как. «Разве не этого ты хотел? — вкрадчиво интересуется голосок у него в голове. — Ты готов был вернуть Ричарда любой ценой; а теперь что?» Гэвин от него отмахивается. — Исключено, — сухо произносит Ричард, прерывая наконец эту мучительную для Гэвина тишину. — С Хлоей я сумею связаться и на расстоянии, а что касается вас, мистер Камски… прошу меня простить за мою прямолинейность, но в вашем доме мне не хочется проводить ни минуты дольше необходимого. Гэвин косится на него с тревогой. Он не знает, как отреагирует Эл, а Эл теперь им вроде как нужен позарез, если что-то случится с Ричардом, господиблядьбоже, если с ним что-то произойдёт, то только Элайджа… Его запястье сжимают — сильно, больно, отрезвляюще. Ричард не смотрит на него, но Гэвин знает, что он снова сделал это. Считал его ёбаный уровень стресса, или пульс, подскочивший до всех двухсот, или… Элайджа, впрочем, не выглядит рассерженным — напротив, на губах его появляется слабая улыбка, значения которой Гэвин не понимает. — Что ж, вы в своём праве, — спокойно соглашается он. — Тогда не буду вас задерживать и перейду непосредственно к делу. Есть ряд нюансов, которые нам нужно учесть, если мы не хотим проблем. — Например? — хрипло спрашивает Гэвин. Элайджа смотрит на него пристально, но будто бы не видит — у него отсутствующий взгляд, торжествующий и предвкушающий, и Гэвин догадывается, что даже сейчас его гениальный и безумный брат думает о своём деле. Об андроидах. — Например, — медленно, нараспев тянет Элайджа, — нам придётся подделать согласие на передачу слепка личности в руки «Киберлайф». Подделать, разумеется, чисто формально… в конце концов, Ричард, это ведь ваша подпись будет стоять в конце документа. Гэвин не врубается. Зато Ричард, судя по вскинутым бровям и потяжелевшей линии челюсти, понимает всё сразу же. — Ах, вот как, — невыразительным холодным тоном откликается он. — Значит, то, что вы со мной сделали, незаконно. Рад это слышать. Приятно думать о том, что я мог бы засудить вас, мистер Камски. Гэвин леденеет. Элайджа, напротив, улыбается Ричарду практически приятельски. — Могли бы, мой дорогой друг, — безмятежно мурлычет он. — Вот только, боюсь, и Гэвин попал бы под раздачу. Это с его согласия была осуществлена операция, что делает его в некотором роде… пособником. Гэвин сглатывает. Ричард сужает глаза, а затем отпускает руку Гэвина — нетнетнетпочему — и откидывается на спинку стула с негромким: — А вы опасный человек, мистер Камски. — Приму за комплимент, — с той же дружественной улыбкой отвечает Элайджа. И широким театральным жестом протягивает Ричарду планшет. — Седьмая страница. Дата и подпись. Рекомендую указать тот же день, в который вы посетили наш офис. Гэвин почти может видеть это — происходящую в Ричарде внутреннюю борьбу; он медлит, и Гэвину страшно, что он передумает; но Ричард берёт планшет, вписывает в графу дату… И — палец замирает в дюйме от места для подписи — сухо уточняет: — Как вы объясните отсутствие этого документа в базе до сегодняшнего дня? — А кто сказал, что его там не было? — изумляется Элайджа. На его губах — снисходительная усмешка победителя, и Гэвин задаётся вопросом о том, как далеко его брат готов зайти в погоне за научными открытиями. Ему становится дурно, в горле застревает ком, и он упускает момент, когда Ричард передаёт Элайдже планшет с подписанным согласием. — Очень хорошо, — мурлычет Элайджа (Гэвин борется с тошнотой). — Теперь, Ричард… что касается непосредственно вас. Боюсь, вам придётся придумать себе легенду. — Какую ещё легенду? — вклинивается Гэвин. Ричард не задаёт того же вопроса. Ричард медлит — и кивает. В его тоне звенит мрачное понимание, когда он выплёвывает: — Я числюсь погибшим. Его голос скрипит — жуткий микс механических эмоций. Гэвину хочется выйти продышаться. — Верно, — соглашается Элайджа. — И, боюсь, с юридической точки зрения мы не сумеем доказать, что вы восстали из мёртвых. В конце концов, ваше тело… Гэвин подрывается на ноги и пулей вылетает из кабинета. Он мчится, не разбирая дороги, коридорами и лестницами, пару раз спотыкается, рискуя переломать себе ноги, и наконец вылетает на крытую веранду, врезается животом в резной бортик изгороди, вдавливает локти в гладкое дерево, дышитдышитдышит. Воздух — чистое олово, жгучая лава, ядовитый сплав. В висках его набатом колотится «числюсь погибшим»; и «восстали из мёртвых»; и «ваше тело». Чёрт побери, почему он не подумал об этом? Почему не… блядь, где были его мозги?! Разумеется, Ричард не может просто так взять и вернуться в участок, зажить своей прежней жизнью, остаться Ричардом, мать его, Стерном. Он должен… Гэвин должен будет поддерживать игру, в которой каждый встречный будет напоминать ему о смерти его напарника. Он обнаруживает, что его трясёт. Руки холодные, а на спине испарина. Это как кошмар, и Гэвину очень, очень хочется проснуться. — Мистер Рид? — кто-то дотрагивается до его плеча, и он отпрыгивает, как испуганное животное. Это Хлоя. Всего лишь Хлоя. Идеальная имитация беспокойства на кукольно-красивом лице. Кукольно… Гэвин издаёт нервный смешок. — Мистер Рид, с вами всё в порядке? — спрашивает она, искусственная девочка, и Ричард теперь тоже искусственный, и всё будет по-другому, не по-человечески, почему Гэвин не задумался об этом прежде, зачем он так поступил, неужели не было другого выхода, другого решения, другого способа, как ему смотреть в глаза Коннору, простит ли он его, простил ли Ричард, что ему… — Мистер… — начинает Хлоя, и голос её доносится издалека, приглушённо, будто сквозь толщу воды. — Всё в порядке, Хлоя, — говорит кто-то ещё, кто-то знакомый, кто-то родной, кто-то, к кому Гэвин слепо тянется — и врезается лицом, грудью, всем дрожащим собой. — Дальше я сам. Чьи-то руки — прохладные и сильные — гладят его по спине, сильнее, чем следует, это почти болезненно, но Гэвину нравится, если больно, значит, ты жив, он жив, какое облегчение, он жив, а Ри… — Тс-с-с, — шепчет Ричард ему в висок, когда Гэвин дёргается. — Давай, Гэвин. Дыши со мной. «Ты не дышишь! — хочется заорать Гэвину. — Ты, блядь, больше никогда не будешь дышать, и ты говоришь мне сделать это с тобой?!» Гэвин издаёт глухой воющий звук, что-то на грани со скулежом, и кислород обжигает его лёгкие не хуже табачного дыма. — Вот так, — Ричард проходится пальцами по его загривку, массирует, разминает, это неприятно, Гэвин и не думал, что у него так напряжены мышцы, ему требуется добрая минута этой глухой тянущей боли, чтобы его плечи расслабились. Он чувствует себя жалким. — Прости, — бормочет он, пытаясь отстраниться. — Я… не знаю, чё это за хуйня была. Перенервничал, наверное. Мне очень… — Прекрати, — перебивает его Ричард. У него сосредоточенное серьёзное лицо. И глаза — серые, как небо Детройта. Он гладит Гэвина по волосам, и его голос опускается до шёпота: — Прекрати извиняться. Я… не представляю, что тебе пришлось пережить, но я здесь. Я с тобой, Гэвин. Мы со всем справимся. Гэвину хочется верить, что его уверенный тон — не очередная гениальная симуляция. Это пугает его до усрачки. Как ему теперь отличить, где правда, а где — установки продвинутой программы? Как, блядь, ему понять, когда над Ричардом берут верх его протоколы?! — Хорошо, — слабым голосом бормочет он и зажмуривается, позволяя этим мыслям до поры до времени затихнуть. — Ты прав. Веду себя как ёбаное чмо. Ричард смеётся. Гэвин вздрагивает всем телом, замирает, давится пронзительной нежностью, острой, как битое стекло — он отдал бы всё за то, чтобы снова услышать этот звук. — Ты моё ёбаное чмо, детектив Рид, — шепчет Ричард ему в губы. У этого поцелуя привкус пластика, но Гэвин мог бы к этому привыкнуть.

***

— Модель RK900, — скучным менторским тоном говорит Элайджа, — серийный номер 313 248 317 87. Расширенный функционал, прогрессивный модуль социального взаимодействия, новейшие протоколы и практически полное отсутствие контроля со стороны программы. Быть может, лучшее моё творение — на сегодняшний день. Но чего только не сделаешь ради любимого брата… Гэвин издаёт лающий смешок. Съеденная на завтрак яичница так и норовит покинуть его тело. У Ричарда теперь есть серийный номер. Сам Ричард, кажется, принимает эту новость спокойно. По крайней мере, в его холодном лице Гэвину не удаётся прочесть ни одной эмоции; и это тоже — пугает. Он запрещает себе думать о том, что это может означать. — В базе «Киберлайф» эта линейка, как и предшествующая ей модель, проходит под графой «робот-полицейский», — продолжает Элайджа, будто бы не замечая, что его прочувствованная речь ни у кого не вызывает восторга. — Что крайне удачно, Ричард, поскольку даёт нам с вами возможность обставить ваше возвращение в участок таким образом, что даже самый убеждённый скептик не найдёт, к чему придраться. Мы уже поставляли полиции и ФБР некоторые разработки вроде наножучков и… — Ближе к делу, — рычит Гэвин: больше всего на свете ему хочется убраться отсюда поскорее. — Как всегда нетерпелив, — насмешливо комментирует Элайджа. И скрещивает руки на груди. — Некоторое время назад я получил ряд заказов на поставку полицейских андроидов. Вы, Ричард, пройдёте как один из них. Гэвин закрывает глаза и пытается абстрагироваться от реальности. Что обсуждают Ричард с Элайджей дальше, он уже не слышит. Приходит в себя только когда слух выцепляет знакомое имя. До боли, до тошноты знакомое. — У меня есть вопрос, — говорит Ричард уже почти привычным сдержанным тоном. И, дождавшись кивка Элайджи, бесцветно осведомляется: — Я могу рассказать Коннору правду о том, кто я? Вот он — неподъёмный камень его, Гэвина, раскаяния и вины. Элайджа молчит. Как будто впервые не находит слов для остроумного ответа. У Гэвина их, слов, тоже нет, только горечь, тольконеначинай, нупожалуйстанена… — А что думает по этому поводу Гэвин? — спокойно спрашивает Элайджа. — Стоит ли рисковать? Гэвин сжимает зубы с такой силой, что челюсть начинает ныть. Теперь они смотрят на него оба — Ричард и Эл; два выжидающих взгляда; два возможных пути, каждый из которых кажется ему ошибочным. Он знает, что Элайджа ожидает услышать слово «нет». Он знает, что Ричард надеется его не услышать. Сколько ещё неправильных выборов ему предстоит совершить? Гэвин сглатывает и отвечает, глядя в сторону: — Он имеет право знать. Если бы Ричард был человеком, он бы облегчённо выдохнул. А так — лишь касается его плеча кончиками пальцев. — Только… — слова приходится проталкивать сквозь спазмы и сухость в горле. — Только будет лучше, если об этом с ним поговорю я. «Он даст тебе в морду, — ехидно вклинивается голосок, — даст в морду и будет чертовски прав». Да хоть бы и дал. Может, тогда Гэвина перестанет тошнить от самого себя. — Что ж, — с неудовольствием произносит Элайджа, — ваше право. Однако позаботьтесь о конфиденциальности этого разговора. А теперь, Ричард, насчёт заключения тобой договора об использовании твоей внешности… Гэвин снова проваливается в спасительный полукоматоз. Они покидают дом Эла несколько часов спустя — когда все темы для обсуждений подняты, а легенда утверждена. — Ну, пора идти, — говорит Гэвин и протягивает Элайдже руку. — Спасибо. За всё. Это «спасибо» даётся ему ценой неимоверных усилий. — Обращайся, — с широкой улыбкой откликается Элайджа. Гэвин мысленно клянётся, что не обратится к нему до последнего. — Погнали, Ричи, — бросает он, и молчаливый Ричард, не удостоивший Элайджу ни словом, кивает. Но, когда Гэвин уже шагает за порог, раздаётся звонкий голосок Хлои. — Мистер Стерн! — восклицает она. Ричард останавливается. Гэвин тоже замирает — в нелепой позе, в полушаге от долгожданной свободы. — Больше не мистер Стерн, Хлоя, — невыразительно говорит Ричард, и перед тем, как он оборачивается, Гэвин успевает заметить, как едва уловимо искажается его лицо. — В чём дело? Хлоя улыбается. Она всегда улыбается, будто это — единственное, что есть в её протоколах; сколько в ней настоящего? Найдётся ли хоть крупица? Хотя бы что-то, кроме проводков и микросхем? В который раз за сегодняшний день он близок к тому, чтобы блевануть? — Я буду ждать в такси, — грубовато бросает Гэвин — и сбегает. Ричарда нет довольно долго. Водитель успевает поинтересоваться, сколько ещё им здесь торчать, три раза, прежде чем дверь со стороны пассажирского сидения открывается и Ричард оказывается в салоне. Садится — и молчит. Замирает. Уже стемнело, и в полумраке видно только как блестят его глаза. Гэвин цепляется за эту смутную картинку как за свой спасательный круг. Когда он находит руку Ричарда, тот не сразу сжимает его пальцы в ответ. Будто… зависает. Снова. Нормально ли это? — Чего она хотела? — тихо спрашивает Гэвин, когда дом Элайджи остаётся далеко позади. И уточняет, как если бы в этом была необходимость: — Хлоя. Ричард шевелится. Гладит его запястье большим пальцем, не поворачиваясь к нему лицом. Потом медленно отвечает: — Поделиться со мной информацией. Очевидно, я по какой-то причине… не имел данных о функциях этой модели. Он говорит «этой модели» таким тоном, будто речь идёт о ком-то ещё. Гэвину перехватывает горло. — И что, ты теперь крутой Робокоп? — спрашивает он, отчаянно пытаясь придать своему голосу хотя бы намёк на шутливые нотки. Ричард чуть поворачивает голову и косо смотрит на него. У него очень, очень жуткий взгляд. — Что-то вроде того, — откликается он с рассеянным равнодушием. Остаток пути они молчат. Первым делом, оказавшись дома, Гэвин сваливает в душ. Целую вечность стоит под обжигающим дождём из капель, невидяще уставившись в молочно-белую плитку, и думает, думает, думает. О том, как теперь жить. Когда Гэвин согласился на безумное предложение Элайджи, ему просто хотелось, чтобы всё стало как раньше. Но как раньше уже не будет — он отчётливо понимает это, когда выбирается из ванной и обнаруживает Ричарда в гостиной, сидящим к нему спиной. Когда Гэвин шлёпает мокрыми ногами по паркету, Ричард чуть поворачивает голову — Гэвин видит левую половину его лица. — В холодильнике ничего не было, — напряжённо говорит Ричард; в нём что-то не так, изменилась какая-то деталь, Гэвин никак не может понять, в чём именно дело. — Я заказал продукты, но придётся подож… — Забей, — перебивает его Гэвин. Шагает к нему. Прикрывает глаза. Целует — жадно, заполошно, с отчаянием и мукой. Со всей непроизнесённой, ещё не отзвучавшей в нём болью. Целую секунду, страшную и бесконечную, Ричард не откликается, но после его губы размыкаются, у него горячий и влажный рот, Гэвин не знает, что служит андроидам заменителем слюны, но это что-то — идеальная имитация, он мог бы к этому привыкнуть, он мог бы зажмуриться и представить, что Ричард не робот, что Ричард живой, настоящий, дышащий, из плоти и крови, что ничего не… По его векам бьёт красно-жёлтый семафор, Гэвин отшатывается, отступает на шаг, едва не запутавшись в ногах. Вот оно. Вот что изменилось. Ёбаный диод. Это объясняет, почему Ричард был напряжён и почему избегал поворачиваться к нему лицом. — Какого хера, — сдавленно бормочет Гэвин. Ричард выглядит пугающим, и жутким, и совершенно точно не являющимся человеком. Ричард выглядит взволнованным, и напуганным, и сломленным, когда отвечает: — Часть легенды. Чтобы меня точно не приняли за… за меня. Гэвина мутит. — Хлоя установила мне его после закачки данных, — продолжает Ричард; он торопится, и его голос срывается в машинный скрип. — Я могу снять его сейчас. Пожалуй, было глупостью надевать его. Я буду использовать его только на работе, и… — Нет, — перебивает его Гэвин; собственный голос кажется ему далёким и чужим. — Нет, оставь. Я привыкну. Я просто… На мгновение забыл, кто ты теперь такой. Ричард отрывисто кивает. Повисает молчание, тяжёлое, как многокилограммовая глыба. — Мне что-то хреново, — выдавливает Гэвин наконец. — Не хочу есть. В жопу эту доставку. Я пойду… пойдём спать? Уже в постели он долго лежит без сна. Он знает, что Ричард не спит — андроидам ведь не нужно спать, — но не заговаривает с ним, только жмурится и пытается представить пустоту или считать овец. На пятьсот тринадцатой овце Гэвин не выдерживает и поворачивается к Ричарду. Диод приглушённо горит голубым. Ричард лежит на спине. Его глаза открыты. Почувствовав на себе взгляд Гэвина, он медленно, как неисправная машина, поворачивает к нему голову. — Не можешь уснуть? — тихо спрашивает он. Гэвин гулко сглатывает и отвечает: — Нет. Ричард чуть двигается, вытягивает левую руку, приподнимает одеяло. Это однозначное приглашение, и Гэвин спешит лечь к нему под бок, прижаться к твёрдому телу. У Ричарда чудовищно неудобное плечо, как будто жмёшься к голому титану, а скин лишь самую малость смягчает его жёсткость. — Извини, — говорит Ричард, когда Гэвин возится, выискивая более комфортную позу. — Я, наверное, не очень… — О, да заткнись, — глухо бросает Гэвин, приникнув ухом к его груди, и закрывает глаза. Там, под его щекой, пульсирует вечно работающий тириумный насос, и его мерную вибрацию, если постараться, вполне можно принять за биение сердца.