Ничто человеческое

— Гэвин? — Коннор, открывший ему дверь, выглядит изумлённым. Наверняка не ждал его в гости. «С чего бы это? — язвительно осведомляется голосок у него в голове. — Вы ведь лучшие подружки!» У Коннора под глазами — тёмные круги, он кажется осунувшимся и больным, потерянным, и у Гэвина сжимается сердце. Он должен был прийти раньше. Быть может, должен был позволить Ричарду пойти с ним — но это показалось ему как-то чересчур, слишком большим стрессом для… для кого бы то ни было. Сперва стоит подготовить почву. Он надеется, что этот аргумент оправдает его трусость. — Позволишь войти? — спрашивает Гэвин пару напряжённых мгновений спустя. — Я по делу. Коннор отмирает и моргает. Он чудовищно, почти до боли похож на Ричарда. Интересно, каково ему видеть себя в зеркале? Ищет ли он в нём различия — или сходства?.. Чёрт, Рид. Прекрати это сейчас же. — Да, да, конечно, — выдыхает Коннор наконец, отступая на шаг. — Проходи. Только Хэнка нет дома. — Это к лучшему, — бормочет Гэвин себе под нос, следуя за ним. Коннор ведёт его в гостиную, светлую и просторную, чистую и очень, очень солнечную. Гэвин готов поклясться, что дом старика Андерсона раньше выглядел и вполовину не так презентабельно. Каждый раз это потрясает его как в первый. — Присаживайся, — Коннор неопределённо указывает на диван. — Может, хочешь чаю? Гэвин качает головой и сглатывает: — Я ненадолго. Мне нужно поговорить с тобой кое о чём… важном. И конфиденциальном. Коннор моргает. Не то чтобы Гэвин когда-либо выражал желание вести с ним задушевные разговоры. Но, к его чести, он быстро справляется с удивлением, кивает и опускается в кресло. Гэвин собирается с мыслями долго, должно быть, несколько минут. Ему всё никак не удаётся подобрать верную фразу, хотя они с Ричардом обсуждали этот разговор и то, как следовало преподнести Коннору информацию. Раньше, однако, чем он успевает припомнить хоть одну из формулировок, Коннор подаётся вперёд, сжимает его запястье и тихо спрашивает: — Ты хотел поговорить о Ричарде, да? В его голосе — обречённая глухая боль, Гэвин давится ею, как своим проклятием, и не позволяет себе ответить дольше необходимого — ему почти хочется себя наказать. Чёрт побери, он ни разу, ни единого раза не позвонил Коннору. Не поддержал его. Не подбодрил. Только закопался сперва в своей боли, а после — в тревоге и волнении из-за шанса всё исправить. В то время как Коннор… — Да, — с усилием выдыхает Гэвин, — именно о нём. Коннор не меняется в лице, но его пальцы дрожат, а хватка ослабляется, как если бы он не был способен контролировать реакции своего тела. — Мне так жаль, — шепчет Гэвин совершенно не то, что они обсуждали с Ричардом, — так жаль, что я не связался с тобой. Я должен был… — Я всё понимаю, — перебивает его Коннор. Он тяжело, с присвистом выдыхает. Пытается улыбнуться, а получается дрожащий оскал. — Мы с тобой никогда не были близки, правда? Так странно сидеть здесь теперь, когда… Осечка. Гэвин знает — Коннор хотел сказать «когда Ричарда больше нет». У него во рту — сушь всех мировых пустынь. — Я всё никак не могу в это поверить, — продолжает Коннор, глядя в какую-то точку у Гэвина над левым плечом. — Это кажется мне глупой жестокой шуткой. Чем-то… невозможным. И, неожиданно взглянув прямо Гэвину в глаза, добавляет с исступленным глухим отчаянием: — Но мы сможем с этим справиться. Уверен, что сможем. Время лечит. Рано или поздно должно стать легче. Звучит так, словно Коннор пытается убедить самого себя. Всё это чересчур для одного беспомощного детектива Гэвина Рида. — Коннор, послушай, — хрипит он, теперь сам хватаясь за чужие пальцы и сжимая их: так легче решиться. — Есть кое-что, что я должен рассказать тебе. Кое-что, о чём больше не полагается знать никому. Ни одной живой душе. Ты услышал меня? Коннор смотрит как будто бы сквозь него, но Гэвин добавляет сквозь зубы: — Это касается Ричарда. Его… смерти. И Коннор вздрагивает, а его взгляд становится осмысленным. — Что? — отрывисто спрашивает он. — Что ты знаешь? Сердце Гэвина — бомба замедленного действия. Тик-так, тик-так. — Это… прозвучит немного безумно, — бормочет он. — Я хочу, чтобы ты попытался поверить мне и… ты, в общем-то, увидишь всё сам, но… Но ты должен понять. — Говори уже, — почти шипит Коннор. Гэвин считает болезненные толчки в подреберье. Три. Два. Один. Ну же. Гэвин зажмуривается и частит, выплёвывая слова пулемётной очередью: — В понедельник Фаулер представит участку моего нового напарника. Андроида. Первого андроида-детектива в Детройте. Не спрашивай, откуда я знаю, просто… модель этого андроида — RK900. И внешне он будет… будет выглядеть как… Спазм сдавливает его горло, когда он с усилием заканчивает: — Как Ричард. Он буквально будет Ричардом; как мне тебе в этом признаться? Повисает тишина. Она настолько мёртвая и гнетущая, что Гэвин перебарывает себя и открывает глаза. Коннор больше не смотрит на него. Коннор гипнотизирует ковёр, и его грудь вздымается нервно и часто, пусть и бесшумно. — Я читал об этом, — блёкло шелестит он. — О том, что Камски планирует выпустить линейку андроидов для массового пользования. Я даже видел объявления «Киберлайф», они готовы были неплохо заплатить тем, кто согласится предоставить свою внешность в качестве… материала для визуальной прорисовки андроидов. Я только… только не знал, что Ричард тоже… Его голос становится надломленным и глухим. Гэвин понимает. Гэвин знает, как это должно звучать: новость о том, что через пару дней Коннору придётся встретиться с роботом с лицом его мёртвого брата. — Это ещё не всё, — шепчет он. Нужно решиться, остался один шаг, последний рывок, и… — Он… Ричард как бы… Когда Гэвин, путаясь в словах и давясь вдохами и выдохами, вываливает на Коннора всю правду о том, что — «он», он впервые за долгое время ощущает облегчение. Как если бы разделить с кем-то это знание, эту пугающую мысль о том, кем Ричард стал, было ему необходимо. Гэвин только не знает, как Коннор это воспримет, что скажет, что сделает. — Слепок личности прижился идеально, — говорит Гэвин. — Если бы не диод, ты и не заподозрил бы, что он не человек, — говорит Гэвин. — Я не мог не рискнуть, — говорит Гэвин. Коннор не двигается. Он бледен как мел. На бескровном лице выделяются только глаза — карие, не серые, сейчас Гэвин думает об этом факте с облегчением. — Коннор? — неуверенно зовёт он. — Ты в порядке? И — сдавленно, почти с мольбой: — Послушай, это в самом деле он. Это правда Ричард. Он не помнит последние полтора месяца до… аварии, но в остальном… Его слабые бормотания затихают и умирают, а Коннор всё молчит и смотрит в пол, и губы у него белые, как будто он вот-вот свалится в обморок. Гэвин всерьёз начинает опасаться этого. Гэвин, честное слово, не знает, как себя вести. Что говорить в таких ситуациях? Вряд ли в интернете есть совет на случай «я только что признался брату своего парня, что сделал его андроидом». А даже если бы и был — Гэвин не сомневается, что сперва его обложили бы хуями. В конце концов, он это заслужил. Даже если… Да скажи ты хоть слово! — Убирайся, — неожиданно произносит Коннор севшим голосом. — Ч-что? — выходит жалобнее, чем Гэвину хотелось бы; он надеется, что ослышался, но Коннор встаёт на ноги и вытягивает руку в сторону; его дрожащий указательный палец нацелен на дверной проём. — Убирайся, — повторяет он глухо. — Пожалуйста, Гэвин. Я прошу тебя уйти. Гэвин открывает рот, чтобы возразить — но трусливо сбегает, так и не решившись. — Всё в порядке, — тем же вечером тихо говорит ему, обессиленному и раздавленному этим разговором, Ричард. — Коннор просто разозлился. Я поговорю с ним в понедельник, после того, как приду в участок. Он… сумеет принять это. Гэвин жмурится до боли, до жара, до алых клякс под веками. — Ты не боишься? — хрипло спрашивает он, когда сердце прекращает выламывать ему рёбра. Сил уточнить нет. Чего Ричард мог бы бояться? Того, что всё это окажется одной огромной ошибкой? Того, что Коннор не сможет свыкнуться с мыслью о том, что теперь такое его брат? Того, что лучше не станет? Ричард смотрит на него без улыбки, не мигая и не шевелясь. — Я постоянно боюсь, — бесцветно отвечает он. — Но что это меняет?

***

Гэвин сражается с собой всё воскресенье, а потом звонит Фаулеру и путано извиняется за то, что очень не вовремя заболел. Джефф недоволен — Гэвин слышит рычащие грозные нотки в его голосе, — но по какой-то причине проглатывает эту очевидную ложь и сухо сообщает, что ждёт его в отделе не позднее четверга. — Почему? — спокойно спрашивает Ричард из гостиной, даже не повернув головы. Теперь ему не требуется находиться вплотную к Гэвину, чтобы слышать каждое слово из его телефонных разговоров, и это вообще-то пугает его до усрачки. — Не знаю, — уклончиво отзывается Гэвин вместо вертящегося у него на языке «потому что я, блядь, не справлюсь, не смогу удержать лицо, если увижу тебя завтра в участке». Ричард не настаивает на более конкретном ответе.

***

Он пытается. Честное слово, Гэвин пытается привыкнуть — к тому, что Ричарду больше не нужно есть и спать; к тому, что теперь единственный индикатор его эмоций — ёбаная светящаяся кругляшка на виске; к тому, что каждый раз, когда Ричард тянется обнять его, Гэвин невольно вспоминает о тириумном насосе, и упругих влажных трубках, и ящиках с биокомпонентами. Он надеется, что ему удаётся скрыть это. Замаскировать дрожь и напряжение. Надеется, что Ричард понимает и не злится на него за то, что Гэвину с таким трудом удаётся расслабиться рядом с ним. Это мучительно. Гэвин то и дело забывается, он слишком привык к Ричарду-человеку, здесь всё о нём, каждая деталь, а теперь его нет — нет запаха тела, нет биения сердца, нет смешных и трогательных попыток мужественно съесть подгорелую яичницу его, Гэвина, авторства. Один только пластик. — Это всё ещё Ричи, — беззвучно выговаривает Гэвин себе в понедельник. — Ничего не изменилось, и я люблю его, — доказывает он отражению во вторник. — Ну же, покажи ему, что всё в порядке, поцелуй его, тупой ты ублюдок! — шипит он в собственные ладони ночью на среду. Но раз за разом налетает взглядом на диод — будто на преграду, на пощёчину, на пулю. И эта херня рушит абсолютно всё.

***

— Ч-чёрт… — у Ричарда горячие руки, горячая спина, горячая грудь; весь он — горячий и жадный, с безумным взглядом, с искусанными губами, с засосом на плече. Проклятая кудряшка прилипла к влажному лбу. Когда он двигается, Гэвин захлёбывается жалобным стоном, похожим на скулёж, царапает короткими ногтями его загривок, всхлипывает, сжимается, глухое «бляд…» переплавляется в сдавленное «…ство», и Ричард — ричиричири — тоже стонет куда-то ему в губы, и толкается на всю длину, до горячего и грязного звука шлепка, и шепчет в обрывающийся дрожащий поцелуй: — Такой горячий и тесный. Его пальцы обхватывают член Гэвина, его губы соскальзывают на подбородок, на кадык, на шею, и Гэвин вскидывает бёдра, и раскрывается, и срывается на низкий утробный вой. А Ричард двигается, и двигается, и двигается, трахая его размашисто и глубоко, целует, вылизывает, прикусывает, Гэвин весь — одна большая эрогенная зона, Ричард шепчет, как ему хорошо, как ему нравится, какой Гэвин там, внутри, жаркий и шёлковый, он всегда любил поболтать в постели, обычно Гэвина это бесит, но не с ним, с ним каждое слово, каждая дрожащая фраза — новый спазм в животе, новый фейерверк под веками, новый толчок, приближающий его к оргазму. — Ри-чи… — практически выскуливает он, беспомощно запрокидывая голову; Ричард дразняще задевает зубами пульсирующую жилку. — Ричи, с-сука, это так… — Знаю, — полузадушенно отвечает Ричард на очередном, особенно жадном движении. Их мокрые лбы сталкиваются; у Ричарда не глаза — две жаровни Ада. — Знаю, детка. И ещё — в приоткрытые для поцелуя губы: — Ты такой отзывчивый для меня. Такой страстный. Мой, Гэвин, только мой. — Я… — на «люблю тебя» не хватает дыхания, Гэвин судорожно хватает воздух открытым ртом, набирает побольше кислорода в лёгкие и… Просыпается. В первые секунды он абсолютно дезориентирован и не сразу понимает, где находится; лишь спустя несколько лихорадочных ударов сердца к нему возвращается чувство реальности. Он в своей спальне. В своей постели. Кто-то шевелится рядом, матрас жалобно скрипит. На его голую грудь опускается ладонь — знакомая белокожая ладонь с красивыми длинными пальцами. — Гэвин? — Ричард гладит его покрывшееся мурашками плечо осторожно, будто бы робко. — Всё в порядке? Твой пульс… Осечка. Пауза. Гэвин не может дышать. — Вот оно что… — голос Ричарда опускается до знакомого бархатного шелеста, он умеет взбудоражить и возбудить Гэвина одним этим тоном, хрипловатым и полным обещаний, каждое из которых — о, Гэвин знает наверняка — Ричард сдержит, и не раз. Но здесь и сейчас он не в силах пошевелиться, это как паническая атака или как сонный паралич, рука Ричарда ползёт по его груди к животу, выглаживая рельеф, замирает у резинки боксеров, соскальзывает ниже, большой палец пробегается по тонкой ткани, повторяя очертания члена, Гэвин почти готов всхлипнуть, у него стоит, ну разумеется, у него стоит, и, когда Ричард медленно, абсолютно молча, стягивает с его бёдер бельё, Гэвин только закрывает глаза. У Ричарда восхитительные руки. Гэвина всегда это заводило — мысль о том, что эти пальцы одинаково умело владеют пистолетом и властью над его телом. В Ричарде есть что-то опасное, что-то, что отваживает от него большую часть людей (и, возможно, что-то, что является его, Гэвина, персональным фетишем); холодная ярость и сила, беспощадный напор хищника, преследующего жертву. Он всегда делает это так — безжалостно. Целует; обнимает; трахает. Это должно пугать, но Гэвин ловит с этого свой извращённый, диковатый кайф. В полунереальном «здесь и сейчас», когда пальцы Ричарда грубовато, но идеально правильно обхватывают его член, смыкаясь кольцом, и проходятся по всей длине небрежной лаской, это почти забытое ощущение накрывает Гэвина с головой, заставляет потеряться, всхлипнуть, нетерпеливо вильнуть бёдрами в попытке вымолить большее. В четыреждыблядском «здесь и сейчас», когда Гэвин открывает глаза и напарывается — как на нож — взглядом на красный всполох диода, всё в нём замирает и обрывается, и раньше, чем он успевает осмыслить или предотвратить эту реакцию, он дёргается, сучит ногами, отползает подальше, к краю кровати, чудом не упав, опирается на локти и… Осознаёт. Что. Сделал. Ричард не шевелится. Он не сделал и попытки потянуться за Гэвином следом. Его глаза кажутся Гэвину в этот миг двумя мёрзлыми озёрами, в которых не осталось ничего, кроме многолетнего льда. — Ричи… — хрипло начинает Гэвин, не зная, что ему сказать; но, будто бы очнувшись от звука его голоса, Ричард медленно встаёт с кровати и молча покидает комнату, не удостоив его и взглядом. Гэвин чертыхается. Гэвин подрывается на ноги тоже. Неловко подтягивает боксеры. Вылетает в коридор, заглядывает в гостиную, во вторую спальню. Ричард обнаруживается на кухне. Стоит спиной к Гэвину, опершись ладонями на столешницу возле плиты, и Гэвину не видно ни диода, ни выражения его лица — только волосы, ухо, линию подбородка. — Ричи, — повторяет он еле слышно, и в этом имени больше раскаяния и вины, чем Гэвин вкладывал в него когда-либо ещё, даже когда угандошил тачку. — Послушай, я не… Ричард молчит и не оборачивается. Гэвин сжимает зубы. Гэвин клянёт себя за трусость. Гэвин выдавливает каждое слово ценой сражения с самим собой. Гэвин шепчет: — Это… сложно для меня. Чёрт, это охуительно сложно. — Понимаю, — невыразительным механическим тоном откликается Ричард. — Извини, — напряжённо произносит Гэвин. — Я не хотел, чтобы это выглядело так, будто… Осекается. Ричард не шевелится. Его плечи не вздрагивают от напряжения, а грудь не вздымается от дыхания. Со спины его можно принять за статую или за манекен. Гэвин ненавидит эту мысль и то, с какой лёгкостью его мозг её выдумал; Гэвин ненавидит себя за то, что не может найти слов, чтобы объяснить; Гэвин ненавидит себя за то, как сильно он обосрался. — Извини, — повторяет он, теперь почти с мольбой. Но Ричард не оглядывается, и это вроде как… обрушивается на его оголённые нервы, и Гэвин беспокоится, и злится, и взрывается: — Ты можешь хотя бы посмотреть на меня?! Ричард выпрямляется — и оборачивается. Гэвин вздрагивает, Гэвин облизывает губы, Гэвин старается выдавить из себя хоть что-то, но ком в горле не позволяет ему сделать это. Ричард смотрит — равнодушными глазами-стекляшками, ненастоящими, не выражающими эмоций. — Я знаю, что тебе трудно, — говорит он, и в его голосе звенит какая-то скрипящая нотка. — Знаю, что для того, чтобы всё наладилось, потребуется время. Но, Гэвин, я не понимаю одного. Он не звучит рассерженно. Он звучит… никак. Гэвина это пугает. Гэвин предпочёл бы, чтобы Ричард на него наорал, чтобы впечатал в стену, чтобы заехал кулаком в челюсть. Гэвин предпочёл бы что угодно ещё — кроме этого сухого безэмоционального тона. — Ч-чего? — рвано спрашивает он, зябко переступая босыми ногами по полу. У Ричарда тяжёлый немигающий взгляд. — Зачем, — медленно, чеканя и выделяя интонацией каждое слово, выплёвывает он, — было. Делать. Меня. Андроидом. Если. Ты. Так. Их. Ненавидишь. Гэвин захлёбывается словами. Каждое кажется ему неподходящим. — Я их вовсе не ненавижу, — бормочет он, когда к нему возвращается дар речи, — я не ненавижу тебя, слышишь, я просто не думал, что это будет так тяжело, я никак не могу привыкнуть, дай мне время, Ричи, дай мне время принять мысль, что ты теперь ро… Ричард с такой силой впечатывает ладонь в стол, что от громкого звука хлопка Гэвин дёргается и замолкает. Вот теперь — теперь Ричард взбешён. Гэвин видит это по семафору диода и по тому, каким ожесточённым, белым и мёртвым сделалось его лицо. — Ты выбрал для меня это, — его голос скрипит, как ржавые петли. — Это не было моим решением. Это. Не было. Моим. Выбором. — Я знаю! — орёт Гэвин: его колотит и трясёт от горечи, вины, отвращения к себе и бессильной злой боли. — Я, блядь, знаю это! Я не хотел, чтобы ты умирал! Он вскрикивает и закашливается — Ричард, приблизившийся к нему с нечеловеческой скоростью, вдавливает его в дверной косяк, держит за горло, крепко, не до удушья, но достаточно сильно для того, чтобы подавиться кислородом. — Ты не хотел, чтобы я умирал, — жутким тоном выходящего из строя автоответчика цедит Ричард. — А теперь — не хочешь, чтобы я к тебе прикасался. Чтобы я находился рядом. Чтобы я был андроидом. Я пугаю тебя, не так ли? Гэвин силится что-то сказать. Ричард склоняется к его лицу, почти коснувшись губами губ, и выдыхает с прорвавшимся вдруг сквозь механические шумы отчаянием: — Я не нужен тебе, Гэвин. Я не нужен тебе таким. — Н-не… — пытается выдохнуть Гэвин, но Ричард разжимает пальцы, отступает на шаг и, глядя в сторону, произносит ничего не выражающим голосом: — Мне стоит провести какое-то время среди других… андроидов. Увидимся на работе, детектив Рид. — Нет, — неверяще шепчет Гэвин, — нет, нет, нет, Ричи, ты не можешь вот так… Но Ричард хлопает дверью, и не озвученное «оставить меня» умирает у Гэвина на губах. Ноги его больше не держат. Он медленно сползает вниз по стене, упирается пылающим лбом в ножку стола и безрадостно истерически смеётся. Во рту почему-то привкус пластика.