Ничто человеческое

Ричарда и Коннора нет. Гэвин не находит себе места и донимает всех вокруг. Он даже к Хэнку пристаёт, хотя обычно старается держаться от старого пердуна подальше! — но Андерсон не в курсе планов своего драгоценного мальчика, а Риду «пора бы съебаться и заняться делом». Гэвин пытается. Для начала — не сойти с ума. Он даже не знает, почему вся эта ситуация так сильно дала ему по мозгам; отсутствие Ричарда здесь и сейчас, когда Гэвину столько хочется сказать ему, бьёт по мозгам, превращая его в сгусток тревожности. Гэвин чувствует себя несчастным и одиноким. Непонятым. Покинутым. Так, как, вероятно, ощущал себя всё это время Ричард. Эта мысль горчит на языке и остаётся в рёбрах тупой ноющей болью. — Мудила, — шепчет Гэвин раковине, сбежав в туалет. — Что ты за мудила, Рид. Неужели нельзя было… Дверь скрипит, в туалете появляется Коллинз, и Гэвин затыкается. Когда он возвращается в участок, его футболка мокрая насквозь, ворот потяжелел от воды и прилип к коже, но никто не смеётся. На него смотрят с сочувствием. Гэвина от этого тошнит. Он пытается заняться отчётами, но работа не идёт: вместо скрупулёзного изложения последнего задержания перед глазами у него встаёт Ричард. Ричард, отдёргивающий руку от его налившегося синяками запястья, почему Гэвин не понял, не увидел, не заметил тогда, сколько в этом движении было ужаса. Ричард, бешено семафорящий диодом, почему, в самом деле, он так психовал из-за этой маленькой детали. Ричард, выплёвывающий дрожащим механическим тоном сбоящей машины: «Я тебе не нужен», почему, блядь, Гэвин не смог остановить его, объясниться, переубедить. Недописанный отчёт остаётся одиноко мерцать на терминале. Гэвин подходит к Миллеру. Гэвин пытается улыбнуться (судя по вытянувшемуся лицу Криса, выходит херово). Гэвин говорит, старательно контролируя голос: — Слушай, приятель, сигаретки не найдётся? Миллер удивлённо вскидывает брови. — Ты ж бросил, — отвечает он. — Да, — хрипло соглашается Гэвин, — типа того. Пару минут спустя он вваливается в пустую курилку и, дрожащими пальцами выудив из кармана джинсов позаимствованную у того же Миллера зажигалку, прикуривает. Жмурится — до разводов под веками. Почти кашляет с непривычки. Гэвин не курил около года. Может, больше — сейчас сложно сосредоточиться на цифрах. Дым обжигает лёгкие привычно и незнакомо одновременно. Дым — и воспоминание, о котором, блядь, никто никого не просил. Ричард хмурится. Он охренительно горяч даже когда сердится. Гэвин, наверное, вляпался в него именно с этой мысли, после очередной их громкой ссоры посреди участка, ссоры, в которой Ричард был поименован унылым бревном, а Гэвин — истеричкой с недотрахом. И не вспомнишь уже, из-за чего сцепились. Тогда Ричард тоже хмурился — вот так, как делает это сейчас, опасно сужая глаза. У него спокойное лицо, но напряжённая линия челюсти и ледяной взгляд выдают, что он в бешенстве. Гэвин не знает, что ему больше хочется сделать с таким Ричардом: заехать кулаком по роже или… Гэвин всегда выбирает «или». Жадные поцелуи, больше похожие на попытку убийства. Едкие фразочки, от которых сводит скулы от ярости и низ живота — от возбуждения. Руку на горло, бёдра к бёдрам, безжалостный размашистый темп, болезненный и сладкий. Но сейчас Ричард, похоже, не настроен на эти игры — он молча выкладывает перед Гэвином пустые пачки сигарет, семь, их семь, Гэвину даже считать не надо, и сухо интересуется: — Тебе не кажется, что это уже перебор? — Твоё копание в мусоре? — язвит Гэвин. — Ну да, я бы сводил тебя по этому поводу к вра… Осекается. Ричард — единственный человек на планете, способный заткнуть его одним взглядом. — Неделя, Гэвин, — ровно говорит он. — Это — за неделю. Ты выкуриваешь по пачке в день. — Слушай, и что с того? — Гэвин ожидаемо начинает кипятиться, Ричард ожидаемо железобетонно спокоен. — Выкуриваю и выкуриваю. Я уже взрослый мальчик, и если ты думаешь, что можешь мной командовать… Ричард впечатывает ладонь в стол. Одна из пачек безжалостно смята его пальцами. — Это не шутки, — произносит он отрывисто. — И я больше не намерен закрывать на это глаза и молчаливо наблюдать за тем, как ты гробишь собственные лёгкие. Хочешь сдохнуть в сорок лет? — Такими темпами захочу, — раздражённо огрызается Гэвин. — Ричи, что за херня? В тебе материнский инстинкт проснулся? Он ощущает, что забывается, но остановиться уже не может, когда выплёвывает: — Мы вроде как договаривались не ебать друг другу мозг. Так чё ты начинаешь? Покомандовать захотелось? Может, мне называть тебя папочкой и встречать дома на коленях? Ричард дёргает головой. Это — единственный жест ярости, который он себе позволяет. — Вот как мы поступим, — безукоризненно невозмутимым тоном, в котором мало кто сумел бы различить опасные шипящие нотки, цедит он. — Я даю тебе неделю на то, чтобы принять решение. Если ты попробуешь завязать с курением, полагаю, я сумею найти для тебя альтернативы. Более… разумные способы снять стресс или расслабиться. — А если нет? — мрачно осведомляется Гэвин. — Что тогда, бросишь меня, потому что тебе мерзко лизаться с пепельницей? И — с бешенством, с угрозой, с необъяснимой обидой: — Когда мы начали трахаться, я предлагал оставить всё как есть, ограничиться сексом, хоть и втюхался в тебя по самые помидоры. Но ты захотел отношений. Серьёзных, бля, отношений! Так вот, Ричи, серьёзные отношения подразумевают принятие партнёра со всем его говном. А ты… — Со всеми недостатками, — холодно перебивает его Ричард. — И, видит Бог, Гэвин, я знаю о твоих недостатках лучше кого бы то ни было ещё. И люблю тебя вместе с ними. Но я не намерен наблюдать за тем, как ты зарабатываешь себе рак лёгких. Как начинаешь задыхаться и кашлять кровью. Как проходишь химиотерапию. Как… — Так, блядь, хватит! — Гэвин с силой сжимает пальцами переносицу. — Что за бред? Не будет у меня никакого рака. И в сорок я не сдохну. И… Что «и», он не знает. — И, — безжалостно договаривает Ричард, — ты предлагаешь мне поверить в эту фантастическую вероятность. Что именно твои лёгкие никотин не возьмёт. Что мне не придётся бояться за твою жизнь. Гэвин потерянно открывает рот. Он должен сказать хоть слово, возмутиться, возразить, чертыхнуться. Ричард сверлит его странным взглядом, непонятным и жутким, совершенно не ричардовским. Испуганный — вот он какой. Гэвин смотрит на пустые пачки. Гэвин сглатывает. Гэвин бормочет жалкое и нелепое: — Ой, да пошёл ты. Курить он бросает через месяц. — Ч-чёрт, — Гэвин всё же закашливается, дым попадает не в то горло, он отбрасывает сигарету, и та остаётся дотлевать на полу. Во рту гадкий привкус, имеющий много больше общего с виной, нежели с табаком. Он сжёвывает три подушечки жевательной резинки в попытке перебить его, а потом сбегает из курилки так, как, наверное, сбегают неверные жёны из постелей случайных мужиков. Ощущения пиздец, честно говоря.

***

Они возвращаются спустя два часа — примерно тогда, когда уже порядком заебавшийся от метаний и переживаний Гэвин решает отвлечься на кружку кофе из дышащей на ладан кофеварки. Детка повидала некоторое дерьмо: несколько лет исправного труда на благо отдела и пару ударов по крышке (возможно, некоторые из них принадлежали Гэвину). Теперь приходится строго контролировать процесс: автоматическое отключение подачи воды не работает, нужно вовремя нажать кнопку, если не хочешь, чтобы кофе залил всю столешницу. Гэвин находит это вроде как умиротворяющим. Он расправляется с кофеваркой за несколько минут. Украдкой, будто кто-то увидит и обвинит его в мягкотелости, добавляет два кубика сахара. Перемешивает. Делает глоток. Выглядывает из дверного проёма кухоньки. И — давится обжигающе-горячим кофе. Первым Гэвин наталкивается взглядом на Коннора, непривычно мрачного, с тревожной складкой на лбу. И затем — следом, в один удар тут же сошедшего с ума сердца — на Ричарда. Ричард, в отличие от брата, выглядит спокойным до безразличия. Теперь он выглядит так всегда. Их глаза встречаются. Гэвин кожей ощущает, что на него — на них обоих — пялится теперь весь отдел, и застывает в нелепой позе, сжимая кружку кофе с такой силой, будто ничто, кроме неё, неспособно удержать его на ногах. Коннор тоже — смотрит. В его глазах глухая ледяная ярость. А потом он отворачивается и что-то начинает говорить Ричарду: резко и, судя по всему, с жаром, но так тихо, что до Гэвина не долетает ни звука. Ричард качает головой. Ричард что-то отвечает. Гэвин почти может расслышать механические нотки его равнодушного голоса. Гэвину хочется услышать. На самом-то деле он даже не запоминает, кто из них делает первый шаг. Они встречаются где-то посередине, в живом море вздохов и шепотков. Гэвин не знает, как ему поступить так, чтобы не дать сплетникам из участка лишнего повода перемыть им кости; Гэвин не знает, как ему поступить так, чтобы Ричард позволил ему всё объяснить. — Эй, — голос кажется насмешливым и дерзким, но в горле у него ком волнения и сомнений, — на пару слов, Р… RK. Неужели он теперь не сможет обращаться к Ричарду по имени, пока они на работе?.. Ричард мигает диодом. Гэвин напрягается. Он готов к отказу и вроде как даже ждёт его; но, чёрт возьми, как же он надеется, что… — Разумеется, детектив, — отвечает Ричард сдержанным тоном послушной машины. Гэвину хочется всхлипнуть. Гэвин только всучивает кружку с кофе осоловело моргнувшей Тине, подвернувшейся под руку, и торопливо — колени так дрожат, что в любой момент могут отказать, он должен успеть до того, как это случится — сваливает в коридор. Ричард следует за ним медленной уверенной поступью. Гэвин лихорадочно размышляет, где они могут поговорить. Туалет? — слишком высокий риск оказаться подслушанными, в их положении это чересчур опасно. Архив? — там есть видеокамеры, пусть даже не записывающие звук; картинка останется. Курилка? — опять же, прийти туда может кто угодно. Гэвин выскакивает на улицу и ёжится, испытывая мучительное чувство дежавю. Тут тихо. Как в морге. Настолько, что Гэвин едва не орёт в голос, когда позади него произносят: — Ты простудишься, если будешь носиться по городу без куртки. Гэвин разворачивается. Ричард успел приблизиться к нему вплотную — совершенно бесшумно, с нечеловеческой ловкостью. Это пугает его; Гэвин сжимает зубы, злясь на самого себя, пытается заставить себя извиниться, объясниться, попросить дать ему второй шанс… — Где вы были? — хрипло спрашивает он вместо этого. Ричард неопределённо пожимает плечами и безлико отзывается: — Семейные дела. — Семейные дела, — свистящим шёпотом повторяет Гэвин. И невесело, лающе смеётся. — Малыш Коннор назвал меня уродом? — Трижды, — мягко соглашается Ричард. Гэвин подступает ближе, сокращая расстояние между ними до пары дюймов. Облизывает губы — взгляд Ричарда повторяет нервное движение его языка. Выдыхает на грани слышимости: — Наверное, посоветовал держаться от меня подальше? — Да, — шелестит Ричард. — Может, ещё и бросить меня? — бормочет Гэвин, игнорируя укол боли в груди. Ричард смотрит на него ничего не выражающими глазами-стекляшками. — Возможно, — мурлычет он. Гэвин больно прикусывает щёку с внутренней стороны. Воровато оглядывается. На парковке, впрочем, никого кроме них нет. Это придаёт ему мужества выплюнуть: — И что ты ему ответил? Ричард не шевелится. Ветер треплет его волосы, портит укладку, заботливо воссозданную Элайджей. Гэвину хочется запустить в чёрные пряди пальцы, взъерошить, пробежаться подушечками по загривку, почувствовать, что Ричард живой и тёплый, настоящий, даже если там, внутри, титановый корпус. Он не сразу понимает, что сделал это. Что под его ладонью — чужой затылок, что его губы — на расстоянии поцелуя от чужой шеи. — Гэвин, — произносит Ричард странно подрагивающим голосом, — что ты делаешь? Гэвин хотел бы знать. Он не уверен, что сумел бы объяснить это — чёрт, да даже самому не может; просто это как если бы он умер, откинулся, сдох здесь и сейчас, если бы не прикоснулся к Ричарду. Кажется, он говорит об этом; кто-то из них определённо говорит сейчас, давясь словами и вздохами; кто-то из них — кто-то с его, Гэвина, трясущимися губами и нервными пальцами, выглаживающими чужие твёрдые плечи — хрипит: — Я так обосрался. Так, блядь, обосрался, я знаю, правда, я знаю, что я… чёрт, я должен был доказать, что всё нормально, что я всё ещё… с-сука, Ричи, мне так жаль, скажи, что мне сделать, чтобы это исправить и… Его ловят за подбородок. Ричард смотрит в самую душу — внимательным цепким взглядом, сканирующим не хуже рентгена. — Всё в порядке, — говорит он, и его голос звучит невозмутимо. — Тебе не нужно оправдываться. Я понимаю, как это непросто. Гэвин обманулся бы этим показным спокойствием, если бы не алые всполохи диода. Впервые он рад, что на виске Ричарда есть этот индикатор эмоций — много более точный и честный, чем холодное белое лицо. — Нет, — рвано отвечает Гэвин, дрожа то ли от озноба, то ли от волнения и запоздалого раскаяния. — Нет, не понимаешь, я… я должен был поддержать тебя. Ты меня — поддержал. А я поступил как… — Мудак? — подсказывает Ричард, и уголки его рта дрожат, будто он сдерживает улыбку. Гэвин надеется, что это она. Что он угадал. Что Ричард не возненавидел его, не начал презирать, не разочаровался. — Да, — соглашается он, и голос не повинуется, даёт петуха, — да. Как мудак. Я просто… позволь мне… Сглатывает. Замолкает. Как передать словами отчаяние и желание всё исправить? Ричард обхватывает пальцами его ледяные предплечья — и хмурится. — Ты весь продрог, — тихо говорит он. — Давай зайдём вну… — Нет! — Гэвин срывается на крик, на вой, на полустон; Гэвин ловит его разжавшиеся пальцы, держит, вот так, Ричи, я держу — и я не отпущу тебя. — Нет, подожди. Постой. Я… Язык — неповоротливое резиновое чудовище в пересохшем рту. — Я никуда не пойду, — с усилием выговаривает Гэвин, — пока ты не… с-сука, Ричи… пожалуйста. — Гэвин… — начинает Ричард непонятно напряжённым вибрирующим тоном. — Пожалуйста, — повторяет Гэвин сквозь зубы, — дай мне второй шанс. Я хочу, чтобы ты вернулся домой. Чтобы… чтобы всё стало по-старому. Ричард едва уловимо меняется в лице — будь он человеком, это стало бы гримасой боли, но у андроида выходит только странно дёрнуть челюстью. Как много всего из того, что ты испытываешь, я не заметил и не распознал, слишком привыкнув полагаться на человеческие проявления эмоций? Чёрт, Ричи. Как же я… — Мы ведь оба это поняли, Гэвин, — невыразительно произносит Ричард, больше не глядя на него. — По-старому уже не будет. Нет. Нет, нет, нет, нет. Гэвин гладит его запястья. Гэвин поднимается ладонями к его плечам. Гэвин трогает, сжимает, ласкает в лихорадочном приступе хер пойми чего: помеси надежды и муки. — Значит, будет по-новому, — хрипит он, едва находя силы делать вдохи. — Ещё лучше, чем было. Ричард снова поднимает на него глаза. Долгую минуту он сверлит Гэвина тяжёлым взглядом — а потом неожиданно притягивает к себе, с такой силой, что у Гэвина воздух из лёгких вышибает; но он ни за что, никогда в жизни не стал бы на это жаловаться. Ричард твёрдый и ещё — очень тёплый, почти горячий. Гэвин догадывается, что андроиды сами регулируют температуру корпуса; и ещё — что Ричард повысил её из-за него. Даже, блядь, сейчас Ричард о нём заботится. В горле у Гэвина — ком вины. — Пожалуйста, — повторяет он чуть ли не с мольбой; говорил ли он столько «пожалуйста» за всю свою жизнь? — Скажи, что ты вернёшься. Скажи, что ты позволишь мне всё исправить. Скажи, что ты останешься со мной. Ричард прижимается щекой к его макушке. И еле слышно выдыхает — стоном умирающего механизма, ржавым скрипом петель, визгом шин: — Я ответил Коннору, что оставлю тебя только если ты сам скажешь мне уйти. Гэвин всхлипывает — или издаёт рыдающий смешок; он не уверен, глаза сухие, но под веками жжёт и печёт. — Я не скажу, — шепчет он, давясь недоверчивой и почему-то болезненной радостью. — Я никогда не… блядь, Ричи. — Девятка, — неожиданно поправляет его Ричард. И, когда Гэвин поднимает голову, пожимает плечами. — Коннор предложил использовать это обозначение. По номеру модели. Так будет… безопаснее. В ситуации — и в глупом прозвище, не имеющем ничего общего с его Ричардом — нет ровным счётом ни-че-го забавного, но, как выясняется, смеяться над этим вдвоём проще.