Ничто человеческое

В отделе их появление вдвоём встречают гробовым молчанием. Гэвин видит недоумение в глазах Тины, осуждение в глазах Миллера, брезгливое презрение в глазах Пирсон. Ему хочется послать их всех нахер, коллективно и безотлагательно; ему хочется, чтобы они не смотрели так, будто кто-то из них — Гэвин или Ричард — виноват в каком-то немыслимом преступлении. Ему хочется… Гэвин заслоняет Ричарда плечом и с вызовом спрашивает: — Чё пялитесь? Делать нехуй? Это всегда срабатывает — он годами зарабатывал себе репутацию психованного мудака, и когда он говорит таким тоном, как сейчас, дражайшие коллеги предпочитают прикинуться мебелью. Гэвин как никогда рад этому маленькому факту. Ричард улыбается ему — своей крошечной неуловимой улыбкой, — когда они оба занимают свои рабочие места и включают терминалы. Коллеги продолжают наблюдать, молча, но выразительно. Это… вроде как тяжело. Охуительно, наверное, тяжело — для Ричарда, если даже Гэвина быстро начинает тошнить от повышенного внимания отдела. Он не думал, что это будет так сложно. Ему даже в голову не пришло, как именно может выглядеть возвращение Ричарда в свете последних событий. Гэвин чувствует себя ещё большим мудаком. Впрочем, ему не привыкать. Чёрт, почему он не обсудил это с Элайджей? Быть может, признаться, что это действительно Ричард, настоящий, пусть и в теле робота, было бы лучше? «Конечно, лучше, — язвит неизменный голосок в его голове. — Ведь принять тот факт, что кто-то способен восстать из мёртвых и стать киборгом, проще простого. Как два пальца обоссать. Добро пожаловать в два-ка тридцать восемь». «Может, — раздражённо возражает ему Гэвин, — так было бы правильнее. Может, Ричард хотел бы этого. А я не спросил. Я не…» Кто-то касается его плеча, и он дёргается: это Ричард — со своим белым лицом и тонкими губами, сейчас смягчившимися в выражении какой-то почти нежности. — Ты слишком много думаешь, — практически беззвучно шелестит Ричард. И, отдёрнув руку, произносит уже громче — совершенно изменившимся тоном: — У нас новый вызов, детектив Рид. Эплтаун-Стрит, тринадцать. Вооружённое напа… — Едем, — перебивает его Гэвин, поднимаясь на ноги и подхватывая кожанку. — Надерём пару жоп. И добавляет — для благодарной публики, сверлящей его взглядом, пусть всё в нём и переворачивается от этих слов: — Посмотрим, на что ты способен, жестянка. О, Гэвин смотрит. Смотрит — и охуевает. Хотя бы потому, что задержание обмудка, вздумавшего угрожать своей подружке пушкой прямо на лестничной клетке, занимает не больше десяти минут. И это вовсе, совершенно, ни разу не заслуга многострадального детектива Гэвина Рида. Это — Ричард. Ричард, преодолевающий лестничные пролёты с фантастической скоростью. Ричард, ведущий переговоры со спокойствием танка, будто это не ему в лоб теперь нацелено подрагивающее дуло. Ричард, просчитавший — какими-то своими новенькими алгоритмами — наиболее удачный момент для атаки и спеленавший сопротивляющегося козла без малейших видимых затруднений. — Пиздец, — бормочет Гэвин, наблюдая за тем, как Ричард застёгивает на запястьях преступника наручники. — Вы что-то сказали, детектив? — тоном Хорошей Машины спрашивает Ричард. Гэвин почти видит в его глазах триумф и восторг — как если бы вот эта вот нечеловеческая сила, и скорость, и способность анализа вообще всего, вызывала у него восхищение. Гэвин не знает, восхищается ли он сам. Если честно, это довольно жутко. Наверное, что-то такое отражается у него на лице, потому что Ричард отрывисто произносит: — Всё в порядке? Гэвин? Гэвин моргает. В тысячный раз клянёт себя за малодушие. И кивает: — Да. Да, всё супер, я просто… не знал, что ты теперь можешь вот так. И — прежде чем Ричард успевает открыть рот — добавляет: — Давай-ка его сюда. Отвезём нашу цыпу в участок. А ты, — жмущаяся к стене девчонка взирает на них обоих огромными глазами, полными ужаса, и Гэвин кривится, — можешь дать показания прямо здесь и быть свободна. Если, разумеется, не хочешь проехаться вместе с ним. — Н-нет, — запинаясь, выговаривает девчонка; её испуганный взгляд сосредоточен на мерцающем диоде Ричарда. — Не хочу, я… я всё расскажу, д-детективы. — Тупая сучка! — рычит распластанный на земле преступник, дёргаясь в попытке встать, но Ричард играючи прижимает его к полу коленом и сухо скрежещет: — Вы имеете право хранить молчание. Что ж, если не брать в расчёт синий индикатор на его виске… выглядит даже горячо. Гэвин почти ненавидит себя за эту мысль.

***

Гэвин наблюдает за Ричардом, с машинной точностью заполняющим строки отчёта. На компьютере, с помощью клавиатуры, как люди. Медленно, но верно, слово за словом. — Зачем? — уточняет Гэвин еле слышно, когда Ричард переходит ко второй странице документа. — Ты разве не можешь типа… сфабриковать это дерьмо в своей голове? — Могу, — ровно отзывается Ричард, и его диод окрашивается в жёлтый на две долгие секунды. — Однако я не хочу терять… эту часть. — Эту часть чего? — непонимающе переспрашивает Гэвин. Ричард поднимает голову и смотрит на него взглядом, в котором много, слишком много всего, как для того, кто стал андроидом. — Эту часть человечности, — сдержанно отвечает он. И Гэвин затыкается. Он думает об этом ещё долгие полтора часа, пока Ричард скрупулёзно заполняет строчки в никому не нужной имитации людей. Никому, кроме, пожалуй, них двоих. Что-то встаёт комом у Гэвина в горле, не давая дышать; быть может, горечь — или нежность. От нечего делать он слоняется по отделу. Первый шок прошёл, Господь услышал его молитвы и наградил местных обмудков работой, так что, если кто и провожает его взглядом, то быстро возвращается к делам. Гэвин выпивает дрянной кофе, съедает пару маршмеллоу из открытой пачки, принесённой кем-то из коллег на той неделе, проходит несколько уровней в допотопной игре-побеге… И сталкивается глазами с Коннором. От вида этого лица, так похожего и так отличающегося от ричардовского, ему ощутимо плохеет. Коннор смотрит пристально и недружелюбно, они будто вернулись назад во времени, в самое начало его, Гэвина, отношений с Ричи, Коннор тогда тоже исходил на говно и ходил с такой рожей, будто ему на пороге насрали, может, даже отговаривал Ричарда от «связи с этим мудаком», Гэвин не знает, он не спрашивал — его, по существу, мнение Коннора всегда ебало мало. Потом они как-то притёрлись, попривыкли друг к другу, хоть друзьями и не стали; Гэвин даже выносил редкие семейные встречи в доме у Коннора и Хэнка, хотя всегда собачился на них с последним; а теперь — вот, назад к истокам. Он не удивляется, когда Коннор подходит к нему на кухне. Не удивляется, когда приближается вплотную, делая вид, что занят вознёй с кофе-машиной. И, разумеется, не удивляется и тогда, когда Коннор очень тихо произносит, не глядя на него: — Знаешь, мне стоило бы сломать тебе нос за то, что ты сделал. Гэвин смеётся; выходит нервно. — Боюсь, с этим тебя уже опередили лет эдак двадцать назад, — отвечает он с мрачным весельем. — Но я могу перечислить тебе список костей, которые мне ещё не ломали, и ты выберешь любимую. Коннор оборачивается так резко, что Гэвин дёргается и едва не выливает кофе на свою футболку. — Ты поступил как полный ублюдок, Рид, — выплёвывает Коннор всё тем же тихим и опасным голосом; сейчас он мало напоминает кудряшку-обаяшку, своё любимое амплуа, которым он наёбывает всех, от Фаулера до продавщиц. — Но… Коннор подступает ближе. Ещё. И ещё. Гэвину мучительно хочется пошутить о нарушении личных границ и о том, что Хэнка инфаркт хватит, если он увидит, как… — Но, — с усилием, будто эти слова причиняют ему физическую боль, продолжает Коннор, — я… должен поблагодарить тебя. Гэвин моргает: этого он не ожидал. Коннор смотрит в сторону. На его скулах играют желваки. — Я чуть не тронулся без него, — шелестит он пугающим, лишённым жизни тоном. — И рад, что он вернулся. Пусть даже… вот таким. К этому можно привыкнуть. — Да, — эхом откликается Гэвин, не в силах поверить в реальность, — можно привыкнуть. Коннор щурится и дёргает головой. Отступает на шаг. Выдавливает: — Но я не собираюсь прощать тебя с той лёгкостью, с которой всегда прощает он. И если ты что-то сделаешь или скажешь, снова чем-то причинишь ему боль, я найду способ… — Коннор, — перебивает его Гэвин; выходит почти рык. — Иди в жопу со своими угрозами. — Мне не нравится, когда моему брату разбивают сердце, — холодно говорит Коннор. — А мне, — хрипло парирует Гэвин, — не нравится, когда посторонние люди суют свой нос не в своё дело. Лицо Коннора ожесточается. Гэвин, напротив, почему-то смягчается и добавляет уже спокойнее: — Я люблю его. И я стараюсь, блядь, Коннор, я охренеть как стараюсь свыкнуться с… новыми обстоятельствами. Коннор не отвечает и не останавливает его, когда Гэвин покидает кухню. Он возвращается на своё рабочее место, падает в кресло и задумчиво смотрит на Ричарда. Пытается — привыкнуть, осознать, окончательно принять. Пялится на диод до цветных пятен под веками, голубых, жёлтых и красных. Смотрит на эти аккуратные длинные пальцы — безупречная имитация, — порхающие над клавишами быстрее человеческих. Ричард не делает ни одной опечатки в отчёте. Гэвину почти хочется, чтобы он сделал, и в то же время… хорошо. Хорошо, что — не. Они обманывают остальных, а не друг друга; и Гэвин не станет больше обманываться. В конце концов, это жестоко, и жалко, и совершенно не так, как поступают с дорогими людьми. «Или андроидами», — ехидно подсказывает голосок в его голове. Да. Или андроидами.

***

— Слушай… — Гэвин облизывает губы. Он прижимается плечом к плечу Ричарда, и это странно, дико и волнующе — снова переживать подобную близость. Умиротворяюще, вроде как. Даже несмотря на то, что он снова ужинал в одиночестве. — Что? — Ричард бегло касается губами его виска, и Гэвин вздрагивает и прижимается ближе. Потом прикусывает щёку изнутри. И, путаясь в слогах и вдохах, бормочет: — Я думал… думал о том, как это всё должно ощущаться. — О чём ты? — ровный тон Ричарда не меняется, но Гэвин угадывает в нём какую-то скрипучую нотку тревоги. Голос Ричарда приходится теперь раскладывать на составляющие, выуживая крошечные сбои: помехи живых человеческих чувств, накладывающиеся на механическую работу голосового модуля. Гэвин ёрзает на диване. Отодвигается — со вздохом. Поворачивается к Ричарду лицом. И пожимает плечами: — О том, кто ты теперь. Ты ведь… я постоянно вспоминаю те слова Эла, — при упоминании Элайджи Ричард ожидаемо мрачнеет, но Гэвин упрямо продолжает: — О том, что ты считал себя человеком, когда очнулся. Неужели ты не… — Не чувствую разницы? — подсказывает Ричард, когда Гэвин беспомощно замолкает, и он пожимает плечами, качает головой, кивает — всё разом. Ричард молчит. Если прижаться щекой к его груди, можно разобрать пульсацию тириумного насоса; Гэвин научился засыпать под этот размеренный звук, засыпать — и не думать, что Ричард не сможет сделать то ж самое; но у него — и между ними — ещё так много неотвеченных вопросов, неразрешённых проблем, и с каждым днём этот факт гнетёт его всё больше. — Чувствую, — наконец тяжеловесно роняет Ричард. И трёт переносицу, будто у него может заболеть голова. — Это… сложно объяснить. — Попытайся, — настойчиво выдыхает Гэвин. Ричард отводит взгляд. Пожимает плечами. Его тон сух и чёток, когда он произносит: — Это как… как если бы я не совсем принадлежал самому себе. Как если бы, помимо моей воли, в моей голове была чья-то ещё. — То есть… — полузадушенно начинает Гэвин. Ричард кивает: — То есть воля программы. Она… постоянно диктует мне действия и просчитывает исходы. Я знаю, какова вероятность того, что ты выругаешься, если неслышно подойти сзади. Знаю, каковы потенциальные модели твоего поведения в случае моей поломки. Знаю, какие биокомпоненты подлежат замене, а какие необходимы для функционирования и не должны быть повреждены. Гэвин кусает губы. — А сейчас? — этот жалкий голос не может принадлежать ему. — Сейчас программа тоже… пытается что-то тебе подсказать? Ричард смотрит на него долгим взглядом, в котором смешиваются усталость, печаль и нежность. — Нет, Гэвин, — отвечает он после долгой паузы. — Когда речь заходит о нас, программа не знает, что делать. Где-то в горле Гэвина пульсирует умирающее сердце. — Вот как, — бормочет он — и улыбается, хотя ему хочется всхлипнуть. — Тогда… как насчёт того, чтобы послать программу в пизду и поступить так, как ты поступил бы, если бы её никогда не существовало? Ричард прижимает его к себе до боли в рёбрах, но Гэвин ни за что не попросил бы его перестать.

***

— Эй, — говорит Гэвин в конце очередного рабочего дня, когда отчёты заполнены, а очередной воришка-неудачник, оказавшийся, если верить документам, двадцатидевятилетним Энтони Бёрнсом, допрошен. — Поехали домой. Ричард моргает. Потом осторожно оглядывается — Гэвин не потрудился сбавить громкость голоса, и это его «домой» наверняка слышала добрая половина отдела. Отдела, который не в курсе, что Гэвин Рид и Ричард Стерн жили вместе. Отдела, который не в курсе, что Гэвин Рид и RK900 делят одну постель. Гэвина не ебёт. — Зачем? — спрашивает Ричард уже в машине, пока Гэвин возится с ключом зажигания. — М-м-м? — бормочет Гэвин, отвлекаясь от процесса. Ричард смотрит в одну точку. Он очевидно напряжён. — Я думал, — выговаривает он механически, — что идея заключается в том, чтобы участок считал, что ты настроен неприязненно и недружелюбно по отношению к андроиду с лицом твоего мёртвого напарника. Гэвин молчит пару секунд, обдумывая ответ. И хрипло отвечает: — А я думаю, что пошли они все нахер. — Это безрассудно, — возражает Ричард. — Кто знает, какие выводы они сделают. Гэвин бросает возню с ключом и поворачивается к нему. Берёт за руку — она жёсткая и холодная, но, стоит ему прикоснуться, теплеет, смягчается, будто Ричарду необходима эта близость, чтобы стать… Нет. Нет, Гэвин не будет сейчас — об этом. — А мне насрать, — говорит он, не сводя жадного взгляда со знакомого до последней черты лица. — Насрать, что там они подумают. Ты… ты мой, Ричи, и я больше не позволю тебе справляться со всем этим одному, ты меня понял? Лицо Ричарда искажает судорога — не как бывает у людей, странная, похожая на внезапный сбой скина; Гэвин готов поспорить, что видел промелькнувший под ним титановый корпус. Гэвин тянется к нему. Впечатывается губами в губы. Хватает за плечи — и держит, держит, держит, пока этот строгий неуступчивый рот не расслабляется; пока Ричард не отвечает ему; пока по зажмуренным глазам не бьёт семафором диода. К этому в самом деле можно привыкнуть, как выразился Коннор, но Гэвин планирует сделать нечто большее. Гэвин собирается полюбить это.