Ничто человеческое

Когда Коннор сообщает ему об этом, Гэвин малодушно надеется, что ослышался. Что понял не так. Что… чёрт возьми, да хоть бы и что это дерьмовая шутка! — хотя такой юмор скорее в духе Хэнка, но вот и он, Андерсон, хмурящий седые брови и вдруг говорящий: — Поверить не могу, Рид, что ты про это забыл. — Я старался, — огрызается Гэвин. Дышать ему приходится глубоко и часто, иначе голос задрожит. — Это же пиздец. Это… это же полнейший… — Я знаю, — отвечает Коннор практически мягко; Гэвин не припоминает, чтобы удостаивался от него такого тона. — Но это формальная процедура. Мы обязаны присутствовать. Церемония и так была отсрочена ввиду… обстоятельств. Гэвин смеётся — хрипло, лающе, практически навзрыд. — Ну а Ричард? — резко интересуется он. — Что с ним? Предлагаешь и его потащить? Коннор устало прикрывает глаза. — Думаю, Ричард вправе решить сам, стоит ли ему присутствовать, — невыразительно бормочет он. — В конце концов, это ведь его похороны. С ума сойти. Просто нахрен ебануться — Гэвин и правда забыл о них. Закопался в своей потере, потом — во всей этой истории с андроидом, в страхе, в горечи, в раскаянии. А затем всё выправилось; он послал нахер парочку коллег, подошедших к нему с расспросами, что за дерьмо, Рид, ты решил подружиться с этим роботом?, попривык к ежедневным пляскам диода, научился шутить о мультиварках на ножках, перестал замечать привкус пластика в поцелуях… Чтобы теперь реальность вломила ему под дых, безжалостно напомнив, что похорон-то не было. Гэвин трусливо надеялся, что они просто прошли мимо него. Что за ту неделю, что он сидел у Элайджи и прикидывался мебелью, Коннор как-то… разобрался с этим. Но Коннор, разумеется, не. — Это не так-то просто, — раздражённо говорит Коннор, стоит Гэвину обвинить его в этом. — Ты не видел, каким он стал после… после аварии. Требовалось больше времени, чем обычно, для восстановления лица. И… сам понимаешь, бумажная волокита. Завещание, согласие на донорство и… — Я понял, — перебивает его Гэвин. В просторной гостиной Коннора и Хэнка, в которой на него и обрушилась эта правда, ему становится нечем дышать. — В среду так в среду. Как ты предлагаешь сообщить Ричи… — Сообщить мне что? — спокойно спрашивают из дверного проёма: это Ричард, вернувшийся с заднего двора. Гэвин зеленеет. Коннор становится белее мела. Хэнк, напротив, приобретает насыщенный свекольный оттенок лица. — Сообщить мне что? — медленно и подозрительно повторяет Ричард, переводя взгляд с Коннора на Хэнка, с Хэнка на Гэвина, с Гэвина… Нет. На Гэвине его глаза останавливаются. Они холодные и жуткие — две стекляшки цвета тумана. С такого расстояния не различить ни искорок, ни блеска; только чёрные провалы зрачков. Гэвин сжимает зубы. Гэвин ненавидит себя за то, что именно ему придётся озвучить эту чудовищную новость. Гэвин открывает рот — и говорит, говорит, говорит. Он выдыхается где-то между напряжённым «необходимо» и жалобным «последнюю дань уважения». И ему страшно даже представить, каково это — то, что Ричард сейчас услышал. «Эй, приятель, знаю, ты только-только смирился с тем, что больше не являешься человеком; как тебе идея заскочить на собственные похороны и посмотреть, что стало с твоим телом — я имею в виду, с твоим настоящим телом?» Ох, блядь. А он-то думал, что всё наладилось. Ричард молчит. Будто… зависает или сканирует систему. Теперь паузы в его функционировании объясняются этим — не ступором или нерешительностью, а отладкой протоколов. — Тебе совершенно необязательно идти, — жалко бормочет Гэвин. — Никто тебя не осудит, и мы все понимаем, что это полное дерьмо. — Я не думаю, что тебе стоит посещать церемонию, — соглашается Коннор; он нервничает и уже в кровь искусал нижнюю губу. — Но утаивать подобное от тебя было бы жестоко, так что… — Я пойду, — перебивает его Ричард. В его голосе — ни механической дрожи, ни скрипа ржавых петель. На его белом лице — выражение равнодушия. Гэвин ненавидит, когда он такой, потому что это всегда означает, что на самом деле Ричарду больно, просто он больше не умеет выражать это так, как люди. — Мне кажется, что это будет ошибкой, — начинает Коннор. — Да ты совсем рехнулся, — буркает Хэнк. Гэвин встаёт на ноги. Гэвин шагает к Ричарду, так и не сдвинувшемуся с дверного прохода. Гэвин вглядывается в его глаза, в строгую нитку губ, в напряжённую линию челюсти. — Ты уверен? — спрашивает он еле слышно. Ричард кивает — заторможенно, будто что-то в нём непоправимо повреждено. — Хорошо, — хрипло шепчет Гэвин, — тогда я… мы что-нибудь придумаем, ага? Чтобы никто не увидел, что ты — это ты. Его жизнь приобретает всё большее сходство с дерьмовым артхаусным кинцом.

***

Элайджа берёт трубку раза с тысячного, не иначе. — А-а-а, Гэвин, сколько лет, сколько зим, — его тон до омерзения жизнерадостен, а Гэвин уже успел перенервничать, изойти на говно и трижды обложить Эла и его новообретённую глухоту хуями, так что не слишком настроен на братскую любовь. — Какими судьбами? Гэвин оглядывается. В двух метрах от него переговариваются Коннор и Ричард; наверняка обдумывают варианты того, как очутиться на церемонии, не взбаламутив широкую общественность шокирующим явлением андроида-который-выглядит-в-точности-как-покойный-Ричард-Стерн. Откуда им знать, что Ричард не умер. Откуда им знать, что RK900 — только удобное наименование, не отражающее и тысячной доли того, что… — Гэвин? — окликает его Элайджа. Гэвин морщится, трёт переносицу и выплёвывает: — Нужна твоя помощь.

***

Ричарду идут костюмы — строгие рубашки, отутюженные брюки, пиджаки с широкими лацканами. Сам Гэвин в подобном прикиде чувствует себя нелепым и неуклюжим. — Вовсе нет, — возражает Ричард, когда он бормочет это, с остервенением ослабляя удавку галстука. — К этому просто нужно привыкнуть. — Ебал я в рот, — выплёвывает Гэвин, и галстук всё же остаётся лежать на тумбочке под осуждающим взглядом Ричарда. — Пойду так. Ричард закатывает глаза. Гэвин почти ждёт насмешливого комментария в духе «ты даже на мои похороны не можешь одеться прилично», но Ричард не шутит; он выглядит серьёзным и мрачным, и Гэвину как никогда прежде хочется, чтобы на его виске снова был диод. Но диод остался лежать на полке в спальне: он слишком очевиден и слишком приметен, а ещё… Ещё Кеннет Стерн — человек. «Думаю, это лучший вариант, который мы можем предложить Ричарду, — сказал Элайджа минувшим вечером. — Проблему цвета глаз решат линзы, я подрихтую кое-какие черты лица, немного откорректирую скин… диод нужно будет снять. Вам придётся быть очень, очень убедительными, Гэвин, ты меня понял? Скандал не нужен никому». Когда Гэвин покидает квартиру, за ним следует никогда не существовавший брат Коннора и Ричарда. Гэвин отвозит Ричи к Коннору, и тот ёжится, вздрагивает плечами. Гэвин может его понять: смотреть на модернизированного ради похорон Ричарда жутко, до странного ощущения узнавания и неузнавания одновременно, что-то типа злоебучего эффекта зловещей долины или… Гэвин даже думать не хочет о том, что — «или». — Ну, я поехал, — говорит он, сверяясь с часами. — Вы тоже давайте выдвигайтесь. Ричи, биографию помнишь? Наверняка ведь кто-то да доебётся. Ричард смотрит на него так выразительно, что Гэвин сдувается и кисло бормочет: — Всё время забываю. Ладно, я погнал. На сердце у него неспокойно. Пока Гэвин едет к церкви, ему всё время кажется, что что-то произойдёт. Это необъяснимое, щекочущее нервы дурное предчувствие, и Гэвин молится, чтобы оно оказалось ложным, чтобы ничего не случилось, чтобы это было всего-навсего его нервозностью. Внутри уже рассаживаются люди. Церемония закрытая, всего на дюжину человек; Гэвин мысленно благодарит Ричарда за этот пункт в завещании — он не выдержал бы, присутствуй тут больше. Когда он заходит под высокие своды, его окликает Тина, и Гэвин с вымученной усмешкой машет ей. — Садись ко мне, — предлагает офицер Чен, двигаясь на узкой скамье. — А Коннора ещё нет? — откликается Гэвин, озираясь. Тина качает головой. Досадливо закусывает губу. И шепчет, когда Гэвин садится рядом с ней: — Андроид не придёт? Гэвин вздрагивает. — Нет, а должен? — он надеется, что его голос прозвучал достаточно нейтрально. Тина вздыхает вместо ответа. Гэвин знает, что она, в отличие от той же сучки Пирсон, не настроена по отношению к Ричарду, то есть к RK900, враждебно: скорее настороженно, с вполне разумной и здравой подозрительностью. Гэвин может понять её. Гэвин тоже был бы… чёрт, да Гэвин возненавидел бы его, не будь там, за этой титановой оболочкой, его Ричи — живой, настоящий, реальный. Если бы он тоже не знал, если бы и для него Девятка был всего-навсего андроидом, идеальной картонной копией, которая никогда не заменит оригинал… Дело закончилось бы убийством. Пока он мрачно размышляет об этом, церемония начинается. Гэвин, встрепенувшись, оглядывается: Коннор обнаруживается слева, на соседнем ряду. Поймав взгляд Гэвина, он слабо улыбается ему. Ричард рядом с ним — непохожий на себя, бледный и неподвижный — не поворачивается. Гэвин знает, куда он смотрит. — Кто это рядом с Коннором? — любопытствует Тина, проследив за направлением его взгляда. Гэвин пожимает плечами: — Вроде как их третий брат. — Третий? — офицер Чен недоуменно хмурится. — Не знала, что у них есть… — Да, я тоже, — резковато перебивает её Гэвин, — но, если честно, мне насрать. Ему, разумеется, не насрать. Тина, обидевшись на его недружелюбный тон, замолкает. Гэвин понимает, что это временно и что уже завтра и его, и Коннора атакуют в участке расспросами о загадочном третьем брате. Но сейчас… Сейчас — худшее испытание в его жизни. Самый ужасный и самый беспощадный фарс. Он жалеет о том, что не может видеть лица Ричарда, когда священник начинает традиционную речь о «дорогом друге» и «любимом брате». Жалеет о том, что сидит слишком далеко, чтобы поддержать его, когда кто-то позади начинает всхлипывать. Жалеет о том, что сейчас ему даже не взять Ричарда за руку, когда внимание присутствующих переключается на гроб. С возвышения, с которого вещает священник, не видно, что там внутри. Гэвин, если подумать, даже не знает, как… как Ричард выглядит — теперь. После смерти. Наверняка на нём тонна грима, раз Коннор упоминал о восстановлении лица. Да и времени уже прошло… «Это всё ещё мой Ричи, — думает Гэвин, вставая на ноги, когда приходит его очередь лично проститься с усопшим. — То, что осталось от Ричарда-человека. И я должен попрощаться с этим». Ричард — тот, что в гробу — неподвижен и бледен. Гэвин видит тщательно замаскированные, но всё же уловимые швы на левой щеке, возле глаза и ещё — на лбу, особенно крупный, уходящий за линию роста волос. Гэвину дурно, и тяжело, и не хочется, чтобы Ричард тоже это видел. Кто-то встаёт рядом с ним. Ему не нужно оборачиваться, чтобы понять, кому принадлежит твёрдое тёплое плечо, на мгновение столкнувшееся с его собственным. — Ри… — начинает он полузадушенно. — Не нужно, — еле слышно отвечают ему. И, повернув голову, Гэвин с ужасом и тошнотворным сюрреалистичным ощущением где-то в животе смотрит на острую скулу не похожего на себя Ричарда. Ричарда, безмолвно и пристально вглядывающегося в собственное мёртвое лицо. Как это должно ощущаться?.. «А сам-то как думаешь? — язвит голосок в его висках. — Вероятно, как…» — …полнейший пиздец, — заканчивает Гэвин за него вслух. Ричард не отвечает. Он протягивает руку, как если бы хотел прикоснуться к самому себе, но вместо этого лишь поправляет белую хризантему в петлице покойного. Гэвин думает, что эта сцена будет сниться ему в кошмарах. О чём думает Ричард, он спросить не решается. Кажется, они стоят у гроба долго, много дольше положенного; однако никто не торопит, не окликает и не прогоняет их. Ричард отмирает первым — поводит плечами, прикрывает глаза и отворачивается. Гэвин знает, что в этот миг его скин мигнул и едва не пропал, потому что Гэвин смотрит на него, а не на собранное по кусочкам лицо того Ричарда, которого больше нет. Гэвин нагоняет его уже в дверях. Хватает за плечо. Разворачивает к себе. И бормочет, зная, что на них все пялятся, и надеясь, что Ричард поймёт, что он на самом деле хотел сказать: — Чувак, ты в норме? Ричард с лицом выдуманного Кеннета Стерна улыбается — безлико, сдержанно, механически. — Я в порядке, — отвечает он голосом выше его собственного. — Простите, мы знакомы? — Гэвин Рид, — представляется Гэвин, чувствуя себя полным идиотом. — Кеннет Стерн, — откликается Ричард, пожимая ему руку; по его лицу не понять, забавляет или беспокоит его весь этот фарс. — Простите, Гэвин, мне уже пора, я очень тороплюсь. Я вызвал себе такси. И, аккуратно отпустив его руку, быстрым шагом пересекает ухоженный газон. Гэвин остаётся на ступеньках церкви, один, в смятении и раздрае. Он знает, что было бы слишком подозрительно рвануть вслед за Ричардом сразу же, а потому выжидает. Выуживает сигарету. Затягивается — и закашливается прогорклым удушливым дымом, когда рядом с ним тихо произносят: — Как он? — Бля, Коннор! — Гэвин хватается за сердце. — Не подкрадывайся ко мне, мать твою, я чуть не обосра… — Как он? — с нажимом повторяет Коннор. Гэвин мрачнеет. Вышвыривает недокуренную сигарету. И пожимает — скорее передёргивает — плечами: — Я не знаю. Сказал, что в порядке. — Но ты так не думаешь, — сухо замечает Коннор. Гэвин пялится в стремительно наливающееся закатными тонами небо до рези в глазах. — Нет, — хрипло отвечает он наконец, — я думаю, что он совершенно не в порядке. Они с Коннором переглядываются. У Коннора не взгляд — карее море усталости. — Я позвоню ему позже, — говорит он. — Побудь с ним. Не позволяй ему загнаться, Рид. — Пошёл ты, — бормочет Гэвин, потому что не знает, что ещё сказать. И это вроде как звучит как «не позволю». До квартиры он доезжает только спустя сорок минут: его задерживает Миллер, и только стараниями Хэнка Гэвину удаётся слинять от лавины расспросов. Удивительно, впрочем, с какой лёгкостью все покупаются на историю о Кеннете Стерне; так же легко, как купились на новость об андроиде с лицом Ричарда; так же легко, как покупаются на то, что они, Гэвин и этот пластиковый суррогат, просто неожиданно, непонятно и стрёмно дружат. Люди готовы поверить во что угодно, лишь бы проигнорировать правду. Квартира встречает его тишиной и тьмой: свет не горит, и Гэвин спотыкается о собственные кроссовки едва переступив порог. — Ричард? — зовёт он, слепо оглядываясь. — Ричи, ты дома? Никто не отвечает. Гэвин, чертыхаясь, вываливается из тесных строгих туфель. Бредёт по коридору, заглядывает на кухню, проверяет гостиную и даже ванную, как если бы Ричарду было что там делать. Он обнаруживается в спальне — неподвижная фигура с пугающе прямой спиной на краю кровати. — Ричи, — выдыхает Гэвин; во время своих торопливых поисков он даже не дышал. — Ты напугал меня. Гэвину приходится обогнуть кровать и присесть перед ним на корточки, чтобы заглянуть ему в лицо. Теперь совершенно точно вернувшееся к знакомым до последнего дюйма ричардовским чертам. — Эй, — шепчет Гэвин, тщетно пытаясь поймать его взгляд, — всё нормально? Конечно, ничего не нормально. Что-то привлекает его внимание: красный кружок на правом виске. Гэвин сухо сглатывает. — Ты снова надел диод, — шепчет он с жутким, изумляющим его самого облегчением. Протягивает руку. Касается — и Ричард будто бы приходит в себя. — Гэвин, — за механическим шелестом помех почти не разобрать гласных и согласных. — Да, это я, — Гэвин обхватывает его холодное лицо руками, гладит чётко очерченные скулы, срывается дрожащими пальцами на шею. — Я здесь, ладно? Поговори со мной? Пожалуйста, позволь мне помочь. — Это было… труднее, чем я предполагал, — говорит Ричард после долгой, практически бесконечной паузы. — Я не думал, что… Его голос — скрипы и визг шин — умирает. — Не думал, что будешь выглядеть так, да? — шепчет Гэвин, воюя со спазмом в горле. — Я знаю, Ричи. Я знаю. Я тоже… чёрт, мне жаль. Мне так жаль, мне… — Гэвин, — Ричард перебивает его со странной дрожью модуляций тона, Гэвин никогда раньше её не слышал, даже во время той ссоры на кухне, ни-ког-да, теперь это пугает его, пугает настолько, что сил хватает лишь на то, чтобы схватиться за чужие ледяные твёрдые пальцы и выдавить: — Что? Лицо Ричарда искажается — это похоже на гримасу страдания и на отчаяние. Его пальцы в ладонях Гэвина оживают, переплетаются с его собственными, сжимаются — больно, ещё немного, и хрустнут кости. — Я думал, — говорит Ричард медленно и тихо, как заедающий механизм, — что это будет как смотреть на тело кого-то другого. Я ведь мыслю, хожу, функционирую. Я больше… больше не имею ничего общего с тем, что осталось от моего тела. Мне хотелось увидеть его, только и всего. Увидеть того себя, которым я уже не стану. Но я не ожидал, что это будет как будто умереть снова. Гэвин крупно вздрагивает. — Это не так, — возражает он с бессилием и с жаром одновременно, — ты не умер, я не позволил тебе уйти, ты всё ещё здесь, ты всё ещё мой Ричи, всегда будешь моим Ричи, вне зависимости от того, из чего ты сделан, не нужно… Его впечатывают — грудью в чужую, жёсткую и твёрдую, у Ричарда сухие неуступчивые губы, сейчас они почти безжалостны, в этом поцелуе много горечи и ещё больше мольбы, Гэвин не знает, должен он ответить или отпрянуть, и в тот момент, когда он почти выбирает второй вариант, Ричард выдыхает — ломающейся дрожью антенн: — Пожалуйста, Гэвин. Он замирает. Ричард разжимает пальцы. Ричард гладит его волосы, его щёки, его плечи. — Ты любишь меня? — спрашивает он еле слышно. У Гэвина печёт и жжёт глаза, когда он отрывисто отвечает: — Блядь, Ричи, конечно, я… конечно, я люблю тебя. И добавляет — почти беззвучно: — Больше, чем когда-либо. Ричард — горячий лоб, прижавшийся к его собственному, браслеты синяков на его запястьях, раскаяние и больная нежность у него внутри. Звериная тоска скрипящего машинного тона, когда Ричард произносит: — Тогда помоги мне. Помоги мне почувствовать себя живым.