Девять дней

Им совершенно необязательно спать. В этом попросту нет необходимости, потому что их призрачные органы могут функционировать и без перезагрузки. Однако Мегуми почему-то спускается в квартиру, совсем тихо предупреждая об этом, будто Сукуне действительно есть до этого дело. Они встретились абсолютно случайно, встретились в определённо не самый приятный отрезок их жизни. Им до скрежета в зубах поебать, кто каков из них на самом деле. По крайней мере, так думал Сукуна. По крайней мере, думал эти два дня. Но то признание на крыше, то тихое «ты близок мне по духу» является абсолютной истиной. Сукуна пришел к этому знанию там, всматриваясь в редких безликих людей и не находя в них ничего, за что глаз мог бы зацепиться. Поэтому он думал. Думал о сидящем рядом Мегуми, о том, что и он умер непозволительно рано. Истина всегда кратковременна. Обретение истины — конец пути. Это сыграло злую шутку и с ним, заставив прильнуть к груди смерти на многие годы раньше, чем было бы необходимо. А Смерть, она всегда рада объятиям. К Смерти у всех злость, обида, оголтелая ярость, зубчатый страх и урагановые визги. Смерть же — просто есть. Как данность. Как факт. Как то, что на обратной стороне Земли. И Смерть всегда рада объятиям, потому что никто не хочет прильнуть к ее груди добровольно. А у тех, кто в действительности этого хочет, это оказывается лишь муляжными и мнимыми желаниями бывших людей. Смерти хочется истинных объятий. И Сукуне, признаться, тоже этих объятий хочется. Потому что существовать в таком виде — сродни самой извращённой пытке. Ты сам контролируешь степень своей форменности и плотности. А обнять кого-то все равно получается лишь фантомно. Образ Мегуми все ещё не выходит из головы, потому что, пока люди внизу глаз не цепляли, его внимание выхватывал сидящий чуть поодаль. Сколотые и жесткие черты лица. Этот до ужаса ровный нос, который бросается в глаза первым. Неизведанно глубокие глаза, в которых бы тонуть, тонуть, тонуть. Сукуна не знает, откуда в нем эти мысли. Возможно, от того, что ничего другого голову попросту не заполняет. Возможно, потому, что Мегуми действительно близок ему по духу. Трепыхающаяся грудная клетка почувствовала это ещё в первые секунды знакомства, в первое сцепление взглядами. Мысли Мегуми, те, что таятся под толстым слоем из примесей и маски невозмутимости, оказываются ближе, чем что-либо в этом мире, в этих девяти бесхозных днях. Поэтому теперь, провожая взглядом отдаляющийся силуэт Мегуми, Сукуна подавляет попытку попросить остаться с ним ещё хотя бы немного. Им двоим должно быть плевать друг на друга. Они оба знают, что такие встречи огромная редкость, почти исключение, потому что души распределяются по разным частям не то что города — всей страны. И вероятность того, что они могли бы встретиться, минимальная. Но не равно нулю. Именно поэтому Сукуна остаётся на крыше. Мегуми едва ли будет рад его бездельно расхаживающему по квартире вынужденному соседу. Когда начинает темнеть, Сукуна решает спуститься вниз, пока голову изнутри жрут мысли, совершенно ненужные сейчас мысли. Почему Мегуми остался? Проведут ли они эти восемь дней вместе? Если да, то почему? Шумный выдох — Сукуна едва ли ответит себе хоть на один вопрос. Должно быть, это лишь стечение обстоятельств. Их с Мегуми случайная встреча не должна вселять надежду на то, что они останутся вместе до конца. Это даже звучит бредом, откровенной, блядь, иллюзией на счастливый финал тысячи пережитых жизней. Сукуна едва ли в это верит. Ещё меньше верить хочет, потому что оно же убьёт его. Надежда перетрет все органы в фарш, которыми давиться-давиться-давиться. И Сукуна отчаянно не хочет этого, только не сейчас. Не в последние дни его существования. Не тогда, когда хочется лишь тишины. Покоя. Ощущения. Отворяя дверь, Сукуна осматривает комнату и тут же цепляется взглядом за лежащего на кровати Мегуми. Все ещё спящего. Прошло почти двенадцать часов. Их призрачным телам не нужно спать совсем. Глаза тут же всматриваются, ища те мелочи, что смогут помочь выстроить образ до конца. Ничего не знать о Мегуми, все равно что знать его каждый атом. Это состояние абсолюта, к которому мозг быстро приспосабливается. И было бы проще не искать в Мегуми ничего. Только вот Сукуна не может так. Не хочет так. Поэтому он вглядывается в неряшливый ворох волос, замечая, насколько те покрыты мраком — словно отголоски всех прошлых воплощений. Поэтому он разглядывает сдавленную позу, которая говорит лишь об одиночестве, хранящемся в вещественном проявлении своего обладателя. Поэтому он находит в чертах лица что-то совершенно новое, до этого абсолютно незнакомое: нижнюю губу, которая пухлее верхней, острые длинные ресницы, раскалывающие воздух вокруг. Спускаясь взглядом ниже, к крепкой шее, Сукуна замечает выглядывающую из-под свитшота родинку. Она кажется знакомой. Но Сукуна не знает, почему. Не может вспомнить, сколько не пытается напрягать сознание. Вдруг. — Прекращай пялиться, — раздраженно бурчит Мегуми, утыкаясь носом в край подушки. Из груди вырывается тихий смешок, от которого становится на удивление тепло. — И давно ты не спишь? — Минут пять. Столько здесь стоит Сукуна. Это кажется интересным. Всегда ли рефлексы Мегуми были отточены до предела? Всегда ли он остаётся настороже или бывают ситуации, в которых он забывается? Если да, то что это за ситуации? — Ты спишь уже часов двенадцать, — говорит Сукуна, проходя на «кухню» (территорию, которая отделена от основной комнаты лишь иным полом). Затем продолжает, втягивая в голос откровенные нотки язвительности: — Решил проигнорировать остатки жизни? — Решил, что тебе должно быть поебать, — резко и четко, однако в голосе все равно не удаётся отыскать даже оттенки злости или раздражения. Да. Сукуне должно быть поебать. Они не клялись друг другу в дохуя важном и интересном совместном времяпрепровождении, они не обещали друг другу даже быть рядом. И Сукуне должно быть плевать. Плевать на то, как свои дни тратит Мегуми, почему именно так и что он собирается дальше делать. Сукуне должно быть плевать. Только вот почему-то нет. Может, дело в том, что Мегуми — единственный, кто скрашивает глубинное одиночество, которое никогда не уходит до конца. Может, в том, что Сукуне важны разговоры, важны истории, мысли и чувства. Которые Мегуми может в теории ему дать. Только вот все ещё лишь в теории, потому что на практике Мегуми ничего отдавать не хочет. И это его выбор, все в порядке. Все… — Приглашаю съездить со мной куда-то, — произносит Сукуна ровным низким голосом, игнорируя предыдущую реплику Мегуми. Облокачиваясь на столешницу и возвращая взгляд обратно к кровати, Сукуна следит за тем, как Мегуми встаёт с постели, как при этом трогательно раскрывает заспанные глаза, как трёт эти глаза пальцами, будто это поможет привести фантомное тело в чувства. И такой Мегуми, кажущийся домашним и тёплым, вызывает в груди необъяснимый трепет. Сукуна не может заставить себя взгляд отвести. Поэтому продолжает смотреть. И смотреть. И смотреть. Замечать тихий вдох через рот, замечать то, как при этом едва дёргаются губы. Замечать волосы в бровях, что выбились из основного направления, и своё желание их разгладить. И Сукуна говорит себе, что это лишь потребность в близости. И так оно и есть на самом деле. Просто Мегуми близок ему по духу. Просто Мегуми — единственный, с кем можно время провести. Просто Мегуми — сколы челюсти и безразличие в сизых глазах — цепляет нутро. — Куда? — вдруг доносится до ушей все такое же ровное. Мегуми останавливается у стола и направляет глаза точно в чужие. — Не знаю, — выдох. — Просто сядем в любую понравившуюся машину. Брови на лице Мегуми хмурятся, добавляя недоверчивому взгляду оттенки чего-то язвительного, — Сукуна даже начинает к этому привыкать. Тишина повисает ещё на пару затяжных мгновений, создавая возможность сцепиться взглядами. В сизых глазах напротив, в их бесконечно затягивающих радужках, удаётся отыскать что-то ранее Мегуми не свойственное. Что-то дикое, почти звероватое. Когда он произносит: — Поехали. «Что-то» начинает сверкать сильнее. Их тела функционируют все так же, только биологические потребности сбиты, почти заколочены. У них нет ничего, что напоминало бы о чем-то далеком и родном. Из багажа — одежда, в которую они обвёрнуты. Тонкие улицы встречают их обилием разношерстных людей и безликих лиц, до которых совершенно нет дела. Проходя вглубь улицы, по счастливой случайности они замечают семейную пару, складывающую вещи в багажник. Сукуна оборачивается на Мегуми — тот на мгновение останавливается и, всматриваясь в машину, заключает: — Нет, давай найдём другую, — привычно ровный голос вдруг кажется еда хриплым. — У меня плохое предчувствие. Быстрый кивок — они продолжают идти дальше. У Мегуми все тело настроено на внематериальный уровень? Всегда ли он настороженный? Теперь Сукуна может ответить на этот вопрос. Да. Троекратное да. Только почему Мегуми продолжает с ним быть, Сукуна едва ли понимает. Если он ко всему относится с подозрением… тогда почему уснул на кровати на двенадцать часов? Потому что не видит в Сукуне угрозу? Потому что может доверить незнакомцу? Потому что… Блядь. Да поебать почему. Сукуна не должен в этом разбираться. Когда они находят ещё одну машину, Мегуми кивает в ее сторону, и Сукуна, считывая намек, запрыгивает на заднее сидение. До ушей доносится тихий смешок, Сукуна тут же проворачивает голову и падает. Так глубоко падает, что, кажется, на поверхность уже не забраться. Потому что Мегуми улыбается, совсем слегка, лишь поднимает уголки, но этого достаточно, чтобы замереть. Улыбка Мегуми — что-то сокровенное. Сукуна почти уверен в том, что тот слишком уж редко ее обнажает. Схватывать такие мелочи и строить по ним единый образ, что-то вроде игры, в которой тебе нужно запоминать расположение перевёрнутых карт. Это заставляет напрягать сознание и отрекаться от домыслом. Считывать лишь факты, не приукрашивая их, не преуменьшая. Это прощание с иллюзиями, и именно оно как никогда ранее необходимо в последние мгновения жизни. — Это твой город? — нарушает тишину Мегуми, садясь рядом. — Нет, — выдыхает Сукуна, оглядывая руки сидящего и глотая сознанием рельефы длинных тонких пальцев — пальцев музыканта или художника. — Кем ты был в последней жизни? Вопрос определённо не к месту, они не настолько близки, чтобы рассказывать о предыдущих воплощениях, особенно учитывая то, что Мегуми предпочитает спать двенадцать часов, чем разговаривать с Сукуной. Однако Мегуми спустя мгновения тишины, слегка давящий и сужающейся пространство, все же признается: — Художником. Это мой родной город. — Так и думал, — весело хмыкает Сукуна, встречаясь с Мегуми взглядом. — Почему? — Ощущение, — сквозь чуть сжатую улыбку произносит Сукуна, наблюдая за тем, как Мегуми невпечатленно поднимает бровь. Машина, наконец, трогается с места, Мегуми задерживается взглядом на Сукуне, будто ещё раз пытается удостовериться в серьезности его намерений. К сожалению (или к счастью), Сукуна полностью в своем плане уверен. Безусловно, то, что они делают — отвратительно. Забираться в машину к незнакомцам не то, что стоит делать даже призракам, однако, не то чтобы Сукуну это хоть сколько-нибудь заботило. И Мегуми, вероятно, тоже. У них чертовых девять дней, они могут делать, что захотят. Уже семь. Эта мысль заставляет поёжиться. Они потеряли целых два дня на непонятную хуету, просто приспосабливаясь к новым условиям. Но если бы Сукуне дали ещё одну возможность прожить те два дня, он бы все равно не стал ничего менять. Возможно, дело в том, что сидеть, свести ноги, на крыше с человеком, который близок тебе по духу, действительно замечательно. Это то, по чему скучает каждый: ощущение родства. Конечно, мы все едины. Мы все от одного, от частного. Но Мегуми ощущается тем самым атомом, что ближе остальных. И это не может не греть душу. Пока ещё живую. Пока ещё предсмертно трепыхающуюся. Из губ вырывается неконтролируемый смешок, когда Сукуна вспоминает вид Мегуми с утра, больше похожий на бедствие, что-то вреде местности после урагана. — Что? — не выдержав, спрашивает Мегуми. Сукуна почти уверен, что спрашивает он из чистой вежливости, не более. Но это все равно приятно. Блядь. — Вспомнил твой вид с утра, — сквозь улыбку проговаривает Сукуна, отводя взгляд. Сквозь хриплый смех: — Ты похож на новорожденного птенца. — Отвратительно, — бросает Мегуми, и в его голосе все равно прослеживается шуточная манера. — Тогда ты обязан уснуть, чтобы я посмотрел, каким выглядишь с утра ты. Когда Сукуна чувствует материю чужого колена, на мгновение замирает. Мегуми касается лишь слегка, но этого хватает, чтобы оцепенеть. И вновь продолжить, будто ничего и не было: — Уверен, тебе не понравится мое лицо. — А, по-моему, оно красивое, — так же ровно произносит Мегуми. Блядь. Тело замирает ещё раз, уже на слишком затяжное мгновение, и от этого Сукуне хочется въебать себе. Желательно так, чтобы голову разнесло сразу всмятку. Когда он чуть игриво произносит: — Спасибо, но твое мне нравится больше. То замечает, что Мегуми напрягается. Что ж, теперь Сукуна хотя бы уверен, что он не один ведёт себя как уебски противный школьник, дёргающийся от каждого касания. Это даже забавляет. Поэтому Сукуна продолжает, почти мурлыча и находя глазами бледное лицо: — Но твои кисти рук, безусловно, вне конкуренции. Всегда острые, почти ледяные черты лица вдруг почему-то смягчаются и вдруг кажутся совсем бархатными. Всматриваясь четче, внимательнее, Сукуна замечает легкую полуулыбку на мерцающих губах, которые, вероятно, Мегуми облизал всего пару мгновений назад. Это кажется бредом. Самой изощренной иллюзией пока функционирующего мозга. Не может вот это, блядь, вызывать в груди что-то тёплое. Не могут два дня в заточении достаточно раскрывать человека. Даже если неживого. Даже если… Даже если этот человек ощущается близким. И Мегуми бросает ровное и невозмутимое «спасибо», и отворачивается к окну, рассматривая, вероятно, места, по которым ранее проходил. А Сукуна продолжает смотреть на Мегуми. Потрёпанное худи, которое давно стоило выбросить. Причём, вероятно, снятое с чужого плеча (либо купленное на размер больше). Сносно выглядящие широкие брюки, которые заставляют взгляд прикипеть к ногам. Сукуна бежит глазами по бедру к коленке, которой Мегуми опирается на его ногу. Несмотря на то, что Мегуми отвернулся, ногу он не убрал. А это значит, что что-то Сукуна все-таки выиграл. Пусть никто и не объявлял правил состязания. Оставшуюся часть дороги они просто слушают. Слушают игольчатый шум, доносящийся из приоткрытого окна. Слушают гулкие разговоры сидящей впереди пары. Слушают трепещущую музыку, доносящуюся из колонок. Иногда Мегуми возвращает взгляд к Сукуне, а Сукуна делает вид, что не замечает этого. Иногда Сукуна продолжает всматриваться в их соприкасающиеся коленки, и Мегуми надавливает на чужую ногу чуть сильнее. Иногда Сукуна откровенно рассматривает Мегуми, его профиль, ещё чаще — затылок. Иногда он все же обращает взгляд к окну и вгрызается им в природу, в грозно стоящие деревья, в маленькие сады, гущи полей. Это кажется Сукуне раем: обилие природы, чего-то, что переплетено с душой, что врощено в корни нервной системы. Никто из них не знает, куда они направляются. Никто из них не знает, вернутся ли они в ту захудалую квартирку. Но это не кажется важным. Будто сейчас они лишь часть паломничества душ. Когда пара заезжает на траву и останавливает машину, Сукуна ещё на мгновение оглядывает ноги и выходит из машины. А колено почему-то саднит. И в колене, в том месте, где была часть тела Мегуми, почему-то ощущается режущий холод. Который Сукуна отчаянно пытается игнорировать. Хлопок двери, который не слышит никто, кроме неживых, — Мегуми выходит на траву и тут же подбегает к озеру. Кажется, это место что-то для него значит. — Ты знаешь это место? — тут же интересуется Сукуна, оглядываясь по сторонам и подходя ближе к воде. — Впервые вижу, — заключает Мегуми, опускаясь на корточки и заводя руки в воду. — Мне просто нравятся водоемы. В них есть что-то притягивающее, такое обволакивающее, знаешь? Будто ты становишься с ними единым веществом, целой материей. Будто в слиянии с ними ты большее, чем когда-либо мог быть. — Будто вместе с природой ты не то что Человек, ты Бог. Ты часть чего-то Великого, — договаривает Сукуна, наблюдая за тем, как Мегуми ровно кивает, подтверждая мысли. Тонкие пальцы складываются в лодочку, зачерпывают воду, и Мегуми умывает лицо. Вероятно, совершенно не нуждаясь в продолжении диалога. Уголки губ непроизвольно тянутся в стороны, Сукуна не сопротивляется этому, лишь стягивает с себя обувь, за ней — носки, свитшот и штаны. И бегло подходит к воде, спускаясь в глубь озера. — Кто бы сомневался, — цокнув, бросает Мегуми, вставая на ноги. — Ты прям выглядишь как человек, который тут же… лезет в воду, не видя никаких преград. В середине сказанного Мегуми стопорится, и это происходит четко в тот момент, когда его взгляд направлен на тело Сукуны — тот, безусловно, тихо ухмыляется. — Так давай со мной, — и продолжает сквозь улыбку, в которой проскальзывает что-то язвительное: — Сплетаться с материей! Нам все равно подвластно управлять плотностью тела. Ещё минуту Мегуми стоит в ступоре, а после все же поддаётся желанию и стягивает с себя одежду. Глаз тут же цепляется за обнаженные руки, затем ползёт к груди, которая оказывается куда крепче, чем Сукуна предполагал. Опускается вниз… Блядь. Сукуна тут же заставляет себя поднять глаза к бледному острому лицу. Схватывает ответный взгляд. В сизых глазах что-то загорается, но Сукуна не успевает уловить, что именно. Мегуми тут же заходит в воду. — Тут ты уже не будешь стоять, — декларирует Сукуна нарочито заботливым тоном. Мегуми на это лишь закатывает глаза, а после абсолютно безучастно произносит: — Ты выше сантиметра на два, не выебывайся. И отплывает дальше. Сукуна провожает взглядом буквально растворяющийся силуэт и замирает. Если остальные шесть дней, не считая этот, будут точно такими же то он совсем не против умирать именно так.