Девять дней

Вечер они тратят на попытки отыскать хоть что-нибудь сносное для проживания. Хотя бы для временного. Найти заброшенные квартиры или дома в этом районе оказывается той ещё крайне уебской задачей. По истечению трёх часов в Мегуми теплеют отголоски раздражения. Серьезно, он готов не спать эту ночь — тем более, что проспал почти весь день. Взгляд тут же скользит к лицу Сукуны, который шагает слева, и приходится тихо выдохнуть. Сукуна выглядит по-настоящему уставшим. Будто по-живому уставшим. Поэтому им нужно место, в котором он мог бы поспать хотя бы час: разгрузить фантомный мозг. Но чем дольше Мегуми вглядывается в сколы чужого лица, тем больше находит таких по-настоящему важных деталей, которых он не замечал ранее. Теперь, когда Сукуна почему-то абсолютно не реагирует на такое пристальное внимание, можно вдоволь насмотреться. Фактурный нос с горбинкой, почти коршунячий, оттеняющий остальные черты лица своей структурностью и звероватостью. Это придаёт лицу мазки угрозы, будто в последнем воплощении Сукуне необходимо было защищаться. Возможно, от всего мира. Возможно, от себя самого. Пухлые расплывающиеся губы, звучащие на лице вкраплениями мягкости. Словно эти губы — единственное, чем Сукуна способен дарить нежность. Словно для этого они и созданы: передавать нежность. Глаза. Глаза, в которые так безбожно затягивает, кажутся Бермудским треугольником. Пропасть бы в них. В их плещущейся дикости, в их танцующих по краям радужки чертях. Переплестись бы с ними, с их мельтешащими хвостами и торчащими рогами, пожать бы каждому копыто. Выдох. Татуировки, обрамляющие лицо, кажутся вбитыми куда глубже, чем в кожу. Будто они куда явственнее, чем может показаться вначале. Будто они вбиты куда-то в череп. И это почему-то не кажется странным, напротив, в груди зарождается желание прикоснуться, проверять эту странную теорию собственными пальцами. Так хочется почувствовать шероховатость кожи. Так страшно хочется в этой коже раствориться. Мегуми на мгновение замирает. Тут же отворачивается. Это кажется бредом. Все мысли о Сукуне начинают казаться миражем, пусть и являются частью той самой подреберной правды. Причина этого: пара комплиментов? Пару касаний? Вид тела, лица? Нет. Ощущение. Причина в том, что, чем больше они разговаривают, чем больше находятся бок о бок и делят единое пространство, тем сильнее Мегуми понимает: Сукуна близок ему по духу. Сукуна мыслит похоже. У Сукуны, безусловно, своя истина. Но по каким-то причинам Мегуми его понимает. — Мы можем занять любой номер в какой-нибудь гостинице, — выдыхает Мегуми, вновь поднимая взгляд на лицо Сукуны. А тот уже смотрит на него. — Не хочу. Там отсутствует ощущение теплоты, — наотмашь бросает Сукуна, продолжая заглядываться в лицо Мегуми. В глазах Сукуны, алых, почти пылающих, вдруг мелькает скорбь. Ее так ничтожно мало, что Мегуми думается: ему показалось. Однако всего спустя мгновение она возвращается, возвращается с топящей силой, заливая все шаткое спокойствие и напускную уверенность. Мегуми не ведает причину этой скорби, но где-то на нематериальном уровне понимает ее. Быть может, это скорбь по жизни, по ее чувственной части. И Сукуне, как оказалось, необходимо это тепло. Всеобъемлющее тепло. Блядь. Вероятно, Сукуне нужен и Человек. — Просто ты выглядишь уставшим, — пожимая плечами, отвечает Мегуми. Старается сделать голос как можно более безразличным — выходит все равно едва промокшим. Глаза Сукуны на секунду расширяются, но он тут же приходит в норму, быстро отшучиваясь: — Спасибо за заботу. Улыбка в ответ — дальше они молчат. Это тишина не сдавливает ребра, не бьет по голове обухом, напротив, делает возможным вдыхать глубже. Понимать глубже. Выхватывать глазами пространство. Заглядываться листьями, где-то на внефизическом уровне сплетаясь с ветками. Рассматривать траву, что шелестит где-то совсем близко, почти в груди. Всматриваться в крупицы воздуха, которые еле видны, да и только потому, что теперь ты сам — его часть. Солнце утекает помогать другим, дарить себя иным душам, и Мегуми провожает его приклеенными взглядом. Явление, которое говорит о человеке больше, чем что-либо другое: то, как он смотрит на Солнце. Смотрит на то, на что смотреть будто бы нельзя: ресницы невыносимо жжет, глаза неистово болят, веки закрываются от неудобства, для сохранения. Как много это говорит о человеке, если он продолжает смотреть. Если лишь моргает изредка, чтобы глаза не скончались. Кажется, в такие моменты человек ближе всего к своей сути. Когда он сквозь боль тянется к чему-то Великому, когда становится его частью. В этом есть что-то от нашего настоящего. И Мегуми продолжает смотреть, провожает Солнце, глядя на его тёплую красную спину. Когда глаз выцепляет дом — старый, промозглый, костлявый — Мегуми, наконец, выдыхает и тут же слышит такой же облегчённый выдох. По каким причинам его так заботит состояние Сукуны, он, безусловно, может предположить. Они вместе третий день, и за это время притерлись друг к другу, приклеились к ощущению друг друга где-то там, рядом. Просто знание: они не одни. Они вместе. И это даёт какую-то почву под ногами, заставляет их все надежнее сцепляться с землей. Шаг за забор — шаг внутрь маленькой вселенной бывших хозяев. Здесь определённо нет никого из живых — лишь остатки-воспоминания расщепившихся или уже переродившихся душ. Двор покрыт заросшей травой, в которую отчаянно хочется нырнуть. Стать с ней целым. Единым. Важным. Как же непозволительно много дарует нам Природа. Сколько же в ней непозволительно ценного. Природа дарит ощущение родства, поддержки, всеобъемлющего спокойствия. С ней никогда не чувствуешь себя одиноким. Мегуми сотни раз обнимал деревья и тысячи раз убеждался, что эти объятия поистине подлинные. Проводя ладонью по верхушкам дикой травы, Мегуми подходит к крыльцу и останавливается. Кажется, этот дом не использовался где-то около года, об этом говорят доски и закрытый замок. В давно заброшенных домах замки отсутствуют. — Будем вскрывать или пройдём так? — шутливо интересуется Сукуна своих хрипящим низким голосом. — Давай вскроем, — сквозь ухмылку говорит Мегуми. А затем с пылающим сарказмом: — Оставим след своих умирающих душ. В ответ Сукуна тихо смеется и принимается отыскивать что-то подходящее для взлома замка. В это время Мегуми всматривается в силуэт Сукуны. В его кажущиеся мягкими волосы. В поистине крепкие руки. Холмистую накаченную спину. Он не знает, что надеется там отыскать, но продолжает смотреть. И смотреть. Когда замок с игольчатым звоном падает на пол, Мегуми едва уловимо дергается. Сукуна тут же мягко открывает дверь и нарочито амплитудным жестом руки приглашает Мегуми войти первым. Тихая ухмылка — Мегуми оказывается в помещении. Вероятно, в их доме. Хотя бы на эту ночь. В костлявых стенах становится легче. Безусловно, к другому Мегуми и не готовился. Душе всегда легче, когда ее что-то ограничивает. Даже если это четыре стены. Осматривая дом, Мегуми не находит ничего примечательного. Остатки жизни: оставленные вещи, стоящие рамки с фотографиями, которым, кажется, совсем немного лет. Слишком мало лет, чтобы скрываться за слоями пыли. В доме два этажа и шесть комнат: по три на каждом. Сукуна вновь первым делом осматривает ванную, затем выходит из неё несколько обеспокоенным. Почему Сукуне так нравятся ванные комнаты, Мегуми даже боится предположить. Без разницы. Оставаться на первом этаже слишком… будто бы опасно, но не физически, их же все равно никто не видит. Но на первом этаже сохраняются остатки живого нервоза. Вероятно, кто-то из ранее живущих здесь что-то сотворил именно в одной из этих трёх комнат. Сукуна же тоже не задерживается внизу — резво и даже немного по-ребячески бежит по лестнице. Это почему-то побуждает искренне улыбнуться. За нисходящее время Мегуми понял о Сукуне несколько вещей и явлений. Во-первых, в нем четко прослеживается та самая звероватость, эпицентром которой служит нос и взгляд. Какой-то смазанной дикостью покрыты и все движения — во всех жестах заложена хищная грация. Во-вторых, кроме дикости, в нем заложены тонны ебанутости. Даже детскости. Какого-то совершенно неуместного ребячества. Это сложно объяснить, но это можно понять и почувствовать. Некоторые действия Сукуны совершенно не сходятся с неформальными рамками взрослого существа. Его поведение будто не стыкуется с истиной, которую он познал. И эта детскость совершенно не стыкуется с его строгой звероватостью. Сукуна падок на умалишенные действия. На абсолютно не граничащие ни с чем убеждения. На громкие высказывания после всего нескольких проведённых часов вместе. Это не вяжется с хищностью. Это вообще ни с чем, блядь, не вяжется. Вздох. В-третьих, несмотря на всю крепкость и рельефность мышц, Сукуна ощущается лёгким. И эта эфемерная форма словно подходит ему куда больше, чем кому-либо ещё. В нем есть что-то, что заставляет чувствовать иную свободу, в которой дух очищается. В-четвёртых, Сукуна… живой. Это невозможно растолковать — это необходимо чувствовать. И сейчас, догоняя Сукуну, Мегуми сквозь легкую улыбку ощущает искрящуюся живость. — Эта комната неистово пиздата! — громко заключает Сукуна, когда Мегуми оказывается в дверном проёме. — Я думал, ты неприхотлив, — с иронией в голове бурчит Мегуми, за что награждается той самой странной улыбкой. Улыбка — пятое явление, о котором знает Мегуми. И эта улыбка с тянущимися в разные стороны уголками — один ползёт вверх, другой вниз — кажется ликом свободы. — Я не прихотлив во всем, кроме людей рядом и мест рядом. — То есть ни в чем? — Почти, — нахальная улыбка. Мегуми закатывает глаза. Комната действительно чувствуется особенной. В ней нет лишних деталей, нагромождений, которые присущи душам, пытающимся отойти и не видеть реальности, затыкая своё зрительное пространство шелухой. Каждый, кто боится расти, пытается заполнить пустоты вещами. А на деле же — когда твоя душа растёт, она заполняет и поглощает все места даже в громадных комнатах. В ограничивающей лик коробке лишь большая двухспальная кровать, шкаф и стол. И огромное окно, в которое Мегуми тут же впечатывается взглядом, потому что не может не. — Невыносимо хочу спать, — устало шепчет Сукуна, устремляясь взглядом в впитавшее пыль покрывало. Молчание. Такой же тихий вопрос: — Могу лечь с тобой? Спина Сукуны на мгновение напрягается, и рельеф на плечах становится явственнее. Приходится сглотнуть. — Да, — выдыхает. — Ложись. Я сам хотел предложить тебе то же самое, но посчитал, что это неуместно. — Неуместно — сомневаться в своих мыслях, — парирует Мегуми — Неуместно — считать все слова за истину. Фырк вылетает из губ, Мегуми обходит Сукуну и, присаживаясь, отвечает: — Воспринимать мои слова нужно так, будто это последнее, что ты от меня услышишь, — вдох. — Потому что каждое слово даётся мне с огромным усилием. Сукуна скользит взглядом по острому лицу, и Мегуми замечает, как его глаза чуть темнеют, становятся куда отчётливее, куда более кричащими. Когда Сукуна, поднимая брови, выдыхает: — Слова обесценивают значение. Мегуми кажется, что он погружён в Сукуну куда больше, чем совсем ничем. — Ты прав, — заключает Мегуми, скидывая с кровати пропыленный плед. Когда Сукуна, не стягивая уже высохшего свитшота, произносит: — Но я тоже долго подбираю слова. Это в самом деле сложно: говорить. Мегуми кажется, что это значит что-то большее. Скинув одеяло на стол, они ложатся рядом друг с другом, пытаясь обстрагиваться от истощенного запаха пыли. Пустоте в этом доме всего около года, а едкий запах уже пропитал безжизненные атрибуты людской жизни. Больше они не говорят ни слова. Но, почувствовав на своей спине осторожно петляющие по ней пальцы, Мегуми почему-то успокаивается. И придвигается ближе. Вероятно, не только Сукуне необходим человек. Мегуми тоже соскучился по правильному человеку рядом. Просыпается Мегуми от бьющегося в глаза света. Секундное расфокусирование внутреннего состояния — Мегуми замирает. Потому что обнаруживает себя лежащим на груди Сукуны. — Бля, я думал ты напиздел, что тебе осталось девять дней, и поэтому умер раньше, — совершенно серьезно произносит Сукуна, но Мегуми все равно слышит этот оттенок необходимой едкости в голосе. — Мне осталось шесть, не скорачивай мою дорогу в небытие. Шесть дней. Как ничтожно мало. Несмотря на то, что Мегуми не держится за жизнь, он все равно отсчитывает дни до расщепления. Но это кажется естественным, все-таки даже если времени как феномена не существует, если все происходит одновременно и параллельно, внутреннее чувство утекающих дней не проходит. Им дали девять дней. Девять дней, чтобы прожить их в абсолютной свободе. Однако сейчас, все ещё лёжа на груди Сукуны — почему-то никто из них не спешит менять положение, — Мегуми четко осознает: сейчас он не свободен. Но в руках Сукуны он свободен чуть больше, чем никак. И если сейчас чуть сбавить плотность тела, то они вместе создадут что-то больше… почти совершенное в своём несовершенстве… они станут единым… — Извини, — хмыкает Сукуна. Фраза тут же вышибает мысли о едином целом. Возвращает суждения к материальному. Блядь. Откидывая голову и поворачивая ее в сторону чужого лица, Мегуми тихо и даже лениво интересуется: — Куда пойдём сегодня? Из уст Сукуны вылетает смешок: — Я твой путеводитель и шут? — В твоей голове явно умалишенные мысли, — объясняет Мегуми. В груди разрастается желание коснуться татуированного лица пальцами. Сейчас, когда Мегуми лежит на груди, это сделать куда проще. И куда легче будет после это объяснить. Но Мегуми не хочет что-либо объяснять — прежде всего самому себе. Почему от Сукуны веет спокойствием, он понимает. Но почему к этому спокойствию поводком тянет, Мегуми отчаянно не хочет знать. Хотя под рёбрами, конечно, хранится уже готовое объяснение. — Уверен, в твоей точно такие же, — голос Сукуны выходит таким ластящимся, что на мгновение в нем проскальзывают нотки бархатности. — Иначе мы бы не провели три дня вместе. На последних словах что-то совсем немного рушится. Обваливается. «Три дня вместе». Треть их свободной жизни. «Вместе». …вместе… Фантомная кожа покрывается мурашками. Мегуми сглатывает это ощущение и тут же встаёт с кровати, совсем немного замечая, что без Сукуны под ухом становится едва холоднее. — Тогда пошли на ближайший холм, — резко выпаливает Мегуми, подходя к окну. Глаз ищет в пространстве за стеклом что-то особенное. — Для чего? — вырывает из мыслей низкий голос. Действительно. Продолжая всматриваться в заросшие овраги, Мегуми ровно и даже как-то безучастно выдыхает: — А разве все наши действия до были продиктованы смыслом? До ушей доносится хмыкание. Кожа вдруг будто ощущает движения Сукуны. Чувствует, как тот поднимается в постели, как он поправляет чуть задравшийся свитшот. Как делает шаг в сторону окна и тут же останавливается. Замирает. Начинает казаться, будто теперь Мегуми действительно чувствует Сукуну. Будто бы сейчас они куда ближе, чем во все мгновения до. Голову кренит — прежде всего от количества поступающей в мозг информации. От количества поступающих а кожу ощущений. Вдруг. — Пошли, — всегда хриплый голос Сукуны почему-то чувствуется слегка озадаченным. Какова вероятность того, что Сукуна теперь тоже ощущает его? Что они поделились друг с другом частицами распадающейся души? Что они частицами распались друг в друга? Дорога до холма занимает около часа. Все это время Мегуми анализирует то, насколько разным Сукуна может быть. Насколько он может позволить себе в мире проявляться. Отпускать эти насквозь идиотские шутки. Просить остановиться, чтобы поразглядывать куст с клинообразными ветками, ощупать листья, спуститься пальцами к веткам. Говорить, что тот, кто первым найдёт какой-то знак на деревьях, расщепиться первым — учитывая, что они оба должны обратиться в ничто в одно и то же время. Сукуна… странный. И в этом есть что-то настоящее. Настоящее, человеческое. Под рёбрами разрастается абсолютная благодарность за то, что Мегуми встретился именно с Сукуной. С тем, кто близок ему по духу. Край холма первым обнаруживает Мегуми. Оно оказывается совсем неприметным, спрятанным за богатыми стволами пышных деревьев. Просматривая открывающийся вид Мегуми не чувствует почти ничего. Какое-то всепоглощающее ничто, обволакивающее сердце. Души, заключённые в разных землях этого склона и поля, вероятно, уже давно переродились. Стали кем-то иным. Возможно, таким же великим. Каждый, кто пытается отыскать свою правду, велик. И каждый, кто за неё борется. Абсолютно каждый. Осторожно проводя пальцами по стволам, ощупывая рельеф: впадины коры, наросты — Мегуми совершенно не замечает Сукуну. Но продолжает его чувствовать. Секунда. Гребаная секунда, за которую наотмашь меняется все. Мегуми на каких-то рефлексах вскакивает и тут же осматривается. Находит оголтелыми глазами лик Сукуны, и пытается отречься от съедающего внутренности чувства. Тут же — подбегает к силуэту. Тут же — глухо вздыхает, чтобы пережить собственную всепоглощающую тревогу и ощущение потери, принадлежащее Сукуне. Тут же — одним резким, но крепким движением руки притягивает Сукуну к себе, складывая вторую кисть на висок. Успокаивающе гладит. Ощущение потери и знания такое сильное, что почти вышибает легкие. Мегуми нечем дышать, но он все равно отчаянно пытается подавить собственные переживания, непонимания. Сукуна же тоже это чувствует. Сукуна же тоже его чувствует. Поэтому Мегуми выдыхает, пока глотку скручивает воронкой: — Дыши со мной. И начинает дышать так громко, чтобы Сукуна мог подстроиться. Сукуна не плачет. Сукуна в ужасе. Праведном ужасе. Вдох. Взгляд бежит по окружающему пространству. Пытается отыскать хоть что-то, что могло бы привести к разгадке. Глаза тут же припаиваются к дереву, которые кажется иным. Блядь. Выдох. Рука ласково поглаживают спину сквозь толстую ткань свитшота. Пальцы другой зарываются в волосы. Вдох. Глаза все ещё исследуют кожу дерева. Совсем старое. Забытое. Столько травы вокруг, что ствол едва мелькает между детьми природы. Выдох. Мозг быстро соединяет пазлы в одну картинку, которая отзывается ответной болью в груди. Сукуна накрывает руками спину Мегуми и жмется к груди. Куда сильнее, чем Мегуми пару часов назад. Куда более нуждающе. Вдох. — Это… Здесь ты?.. — шепчет Мегуми, стараясь сделать это как можно аккуратнее. Сукуна жмется сильнее. Блядь. Выдох. За все три дня Мегуми ни разу не думал о таком проявлении Сукуны, и то, как отчаянно он прижимается к груди, кажется миражем. Совершенным бредом. Однако в то же время — самой величайшей истиной. И Мегуми едва ослабляет плотность тела, чтобы Сукуна мог погрузиться в него краешками кожи. И позволяет ему вогнать ключицы в ребра. Совместный выдох. Безусловно, здесь похоронено одно из тел Сукуны. Одно из его множественных воплощений. Безусловно, Сукуна не был к этому готов. Поэтому Мегуми позволяет погрузиться в себя чуть глубже. Никто из них не знает, к каким последствиям это погружение приведёт. Но Мегуми так на это плевать. Сейчас плевать абсолютно на все, если это не касается Сукуны. Если это никак не отобразиться на нем. Это беспокойство будто в подкорку вшитое. Оно не кажется неправильным или слишком резким. Когда совместное дыхание выравнивается, он произносит: — Одна из жизней. — Какой она была? — искренне интересуется Мегуми, продолжая поглаживать крепкую спину. — Благодарной. Тишина. Затем Мегуми начинает: — Единственное, что я так и не смог отпустить: две собаки, которые жили со мной около двухсот лет назад, — останавливается. Об этом ужасно тяжело говорить, и Мегуми более чем уверен, что Сукуна это чувствует. — Они стали моим спасением, и я не могу… не могу их отпустить… кто будет их помнить, если меня не будет?.. И спустя затяжное молчание: — Если меня не будет, что же станет с ними?.. Голос выходит до того сжатым, что становится тошно. Пустынным. Совсем рельефным. Ребра пережимаются — в грудине разрастается тяжелое ощущение потери и сожаления. Такое же, что только что обладало Сукуной. — Это… страшно, — заключает Сукуна, резко прижимая руками Мегуми к себе ближе. Следом ослабляя плотность. Мегуми проваливается в часть Сукуны. Сейчас они по-настоящему сцеплены душами. И это помогает устоять на фантомных ногах.