Девять дней

В этот раз они возвращаются в дом. Планировали ли они это? Вряд ли. Они лишены конкретного места, которое могли бы назвать домом, потому что для них все окружающее — дом. Дом — поля, редкие деревья. Дом — то озеро и множество других озёр, речушек, прудов. Дом — моросящий дождь, глухая жара, рельефные облака. Дом — виднеющееся солнце. Но теперь у них, кажется, появилось место, куда они могут вернуться. Сначала Сукуна говорит себе, что это лишь потому, что они провели там всю ночь. Потом уверяет себя, что во всем виноват вскрытый замок. После — смиряется с тем, что в доме было уютно. Тепло. Спокойно. Возможно, все дело в том, что его совсем недавно покинули. А может… Может, причина в Мегуми. Они знакомы несколько дней — по ощущениям вечность. У них общие шутки, одни мысли на двоих, схожее мироощущение. Да, Мегуми более спокойный. Да, Мегуми вообще чаще всего выглядит абсолютно незаинтересованным. Но за эти дни удалось выяснить, что они будто стыкуются чем-то важным. И… Сукуна рад, что встретил Мегуми. За эти дни они столько говорили о мире, о чем-то далеком, о небесном, о сути, или совершенно близком, вроде озера или цветущего дерева. Но они никогда не говорили о своих прошлых жизнях, будто это было совершенно не к месту. Будто это что-то абсолютно неважное в контексте их девяти дней. Сукуне не казалось это странным: у них всего несколько дней. Им нужно узнавать друг друга настоящих, плевать, какими их жизни были до. Когда они вновь просыпаются на одной кровати, когда солнце вновь посещает их комнату, окрашивая ее в оттенки тепла, Сукуна чувствует резонирующую по всему телу боль. Источник — грудина. Где-то меж ребер. Взгляд бежит к спящему рядом Мегуми, лицо которого напряжено даже во сне. Вероятно, ему снится кошмар, и поэтому Сукуна чувствует его страх в своей груди. В предыдущую ночь произошло что-то… немного рушащее. В эту — все более разрушающееся. И если раньше это было предположением, то теперь — истина. Они расщепились друг в друга. Они расщепляются каждую ночь. Совсем немного, по крупицам. Но их с каждым днём в себе все меньше. И от осознания по позвонкам бежит мелкая дрожь. Им совсем скоро уходить. Но крупицы их теперь находятся друг в друге, и это куда большее родство, чем кто-либо когда-либо из них имел. И говорит ли это том, что они все ещё полные, просто… перемешанные? Теперь Сукуна может чувствовать частицы Мегуми, почти осязать те крошки, которые растворились в нем. Они теперь перемешаны душами. И… Сукуна не может описать, что протыкает грудь, заползает под рёбра, сдавливает трахею. Слишком странно. Совершенно незнакомо. За все жизни он ни разу с таким не сталкивался. Мегуми рождает в нем что-то новое. И Сукуна совершенно этому не противится. Что куда более важно — у них все меньше дней. Все меньшей дней, которые могли бы стать чем-то поистине важным. Могли открыть что-то совершенно иное. Мегуми считает это бредом. Безусловно, они живут эти дни в абсолютной свободе, существуют вне материального, выше вещественного. И это должно успокаивать. Они дошли до сути и теперь готовятся к тому, чтобы стать единым. Но Мегуми считает это бредом: пытаться наполнить дни смыслом и «воспоминаниями». Какие воспоминания? Мы живы, пока есть люди, продолжающие нести нашу суть. За все жизни они с Мегуми оставили тысячи следов. Они будут жить. Будут в жить в людях, животных, природе, материи. Но… Имеет ли это смысл? Так ли это важно сейчас? И… кто будет нести их совместную суть? Чем больше Сукуна об этом думает, тем страшнее ему становится. Он тут же тяжело сглатывает, поворачивается, ловит на себе вопросительный взгляд только проснувшегося Мегуми. Этот абсолютно восхитительный сонный взгляд. Тихое фыркание. Все ещё новорожденный птенец. В самом деле Сукуна благодарен миру за возможность… За возможность видеть Мегуми с утра. За возможность провести все эти дни именно с ним. Уткнуться в его плечо, когда сотни ржавых гвоздей прижимают к древесной коре. Когда смерть обволакивает ноги, утаскивая под землю, туда, откуда уже не достать. Когда кажется, что дышать не можешь, а следом вспоминаешь, что и не живой ты больше. Что не растворишься даже бездыханным. Это свобода? — Ты все ещё птенец, — хмыкает Сукуна, когда разглядывание лица Мегуми занимает непозволительно много времени. Мегуми лишь невпечатленно закатывает глаза. Немного по-детски. Как-то несуразно. Тихий смешок. Теплота в груди. — Ты выглядишь как остриженный козел, — недовольно, но беззлобно бросает Мегуми, выползая из-под покрывала. — Я польщен. И вновь закатанные глаза. Перекидываться подобными репликами теперь стало чем-то обыденным. Только вот от обыденности они отличаются тем, что остаются столько же важными. Вглядываясь в силуэт, подсвеченный ярким утренним Солнцем, Сукуна едва прищуривается, чтобы разглядеть детали. Одежда Мегуми все ещё потрёпанная, до крайней степени изношенная. В ней видна жизнь. В ней отслеживается то состояние души, в котором пребывает Мегуми. Той же степени изношенный сотнями жизней. Но изнашивается ли душа в самом деле? Или с каждым воплощением она лишь вбирает в себя силу? Если с каждой жизнью мы разгребаем кармический хвост прошлой, то что мы осуществляем в первой? Самой первой жизни? Является ли она такой же свободной, как последнее воплощение? Из мыслей вытягивает движение. Мегуми опирается локтями на подоконник и продолжает смотреть. Это их второе утро здесь. Это второе утро, в которое первое, что Мегуми делает — подходит к окну и глядит на Солнце. К чему он тянется? Почему так одержим именно Солнцем? Почему именно водоемами? Что его с ними связывает? Почему они близки? Сукуна не выдерживает — произносит так тихо, что шелестом: — Почему солнце? Чужие плечи едва дергаются, но тут же вновь обрастают наростами стали. Выдох — Мегуми отвечает: — Потому что это конечная точка сознания, — и спустя затяжное мгновение тишины: — Пытаюсь насмотреться напоследок. Напоследок. Слова бьют до того сильно, что из легких выбивается сколотых выдох. Становится так невыносимо… больно. Чем они вообще занимаются? Эта их встреча же является предначертанной. Но для чего? Какой в этом всем смысл? И что делает Сукуна? Пытается насмотреться Мегуми? Пытается разбросать ребячество по мокрой земле? Пытается прожить эту жизнь свободно? Какая это свобода, если… Сукуна встаёт и тут же спускается вниз. Он не знает, обернулся ли Мегуми, оторвался ли вообще от солнца. Но, когда Сукуна заходит в самую маленькую комнату, он чувствует движение. Не слышит, не видит — именно чувствует. Поворот на сто восемьдесят. Силуэт в дверном проеме. Падающий свет ласково очерчивает смягчившийся черты лица. Всегда мраком покрытые волосы теперь подсвечены солнечными лучами, что создает ощущение спустившегося в комнату неба, и это так правильно, так необходимо. Сердце замирает. Секунда. Вторая. Силуэт в дверном проёме ни на миллиметр не сдвигается. И теперь, разглядывая приласканные черты строгого лица, Сукуна находит в них что-то большее. Что-то большее, чем собеседник. Большее, чем сожитель. Случайный знакомый. Попутчик. В сизых глазах Сукуна отыскивает счастье. Тонкое, витиеватое, мягко обрамляющее радужку. Совсем лёгкое. Что-то рушится. Взгляд все ещё прикован к чужим глазам, к тому дому, который Сукуна в них отыскал. В эти девять дней они безотлагательно свободны, их ничего не сковывает, и это по-своему потрясающе, но Сукуна… Сукуна нашёл то, чем совершенно не против себя сковать. И это Мегуми. Мегуми, который едва улыбается, и эта улыбка вдруг кажется Солнцем. Тем самым, на которое Мегуми каждое утро смотрит. Словно оно вместилось в душу Мегуми, словно теперь… теперь Солнце перед Сукуной. Солнце, на которое он готов смотреть целую вечность. И все вечности после. Но у них нет вечности. У них всего пять дней — с каждой секундой все меньше. Ничтожно мало. И так… много, чтобы начать друг друга узнавать. Чтобы начать смешиваться, распадаться друг в друга, и вдруг так страшно хочется подбежать, так ужасно хочется Мегуми обнять, прижать к себе так крепко, чтобы атомами спаяться. Мозг отслеживает цепочку, те самые провода, что свели душу к таким чувствам. И Сукуна осознает, что интерес к Мегуми, он был всегда. Ещё с первой их встречи. С того самого хлопка двери, с того самого разъебывающего в щепки взгляда. А после был разговор. Второй. Третий. Бесконечно много, но все ещё недостаточно. Нехватка диалогов, нехватка обмена душами — то, что было все эти дни. К Мегуми тянуло поводком, тянуло на крыше, когда глаза в людскую жизнь, а души рядом. Тянуло во время разговора на кухне. Тянуло в машине. Ужасно тянуло на озере. Тянуло туда, к Мегуми, к его до страшного счастливым глазам. И он действительно был счастлив. Всепоглощающе счастлив. Счастлив, пока мог смотреть на озеро, пока мог в нем растворяться, мог его ощущать, мог с ним быть. И тогда это вызвало мелкую дрожь, схожую с переизбытком эмоций, которые Сукуна почему-то не стал отслеживать. Но теперь он понимает. Он же тоже был счастлив. И после у дерева, у могилы в корнях, руки Мегуми позволяли оставаться на ногах. Голос Мегуми возвращал в суть, заземлял. Грудь Мегуми служила самой крепкой опорой — монолитом вольфрама. Это было медленно, постепенно. Но это было всегда. И теперь Сукуна понимает, насколько сильно он в Мегуми погряз. За две ночи они достаточно растворились друг в друге, чтобы Мегуми мог знать об этих чувствах. И это не пугает, совершенно нет — у них все равно ужасно мало времени. Это ни на что не повлияет. Но Мегуми лишь делает шаг, такой лёгкий, словно всего за мгновение он стал чуть прозрачнее — это тут же бьет в кадык паникой. С каждой гребаной секундой они все дальше, все ближе к небытию. Но Мегуми лишь делает второй шаг, подходя к столу. Лишь сдувает пыль. Включает пластинку. — Потанцуем? — говорит Мегуми с оттенком мягкой игривости. Облегчённый выдох. — Потанцуем, — вторит Сукуна, дергая уголками губ. Кажется, мелодия обволакивает пространство. Пролезает в расстояние между книгами, забирается на полки, прохаживается по старой пыльной люстре, скользит по дивану, и, наконец, оборачивается вокруг двух душ. Руки Мегуми плавно и совершенно расслабленно двигаются. У тела нет определенного направления, просто движения под музыку, но Сукуна ощущает себя завороженным. До крайней степени нуждающимся. И начинает двигаться. Чаще всего они прикрывают глаза, погружаясь в оттенки звучащей музыки. Но когда открывают — встречаются. И Сукуне кажется, что в этих глазах напротив прячется что-то родное. Позволять телу двигаться. Не обращать внимание на то, каким образом. Не контролировать движения, не прилагать к этому никаких усилий. Просто позволять телу быть. Дышать. Глубоко и явственно. Позволять телу выбирать пространство, охватывать воздух, обволакивать крупицы чего-то важного. Никто из них не знает, сколько времени проходит. В проигрывателе — третья найденная пластинка. В душе начинает теплеть. Тепло разливается по рёбрам, заполняет их, укутывает органы. Тепла так много, что тело становится лёгким, невесомым. Это близко к тому, что будет в день их расщепления? Расщепятся ли они одновременно или один будет свидетелем смерти второго? Никто из них не знает. Но что они знают наверняка, так это то, что чувствуют сейчас. Когда кроме тепла появляются крупицы чего-то иного, Сукуна открывает глаза, ловит на себе взгляд Мегуми — тихий, ласковый. И подходит на шаг. Второй. Секунда сцепления взглядами — сцепления душами. Они оба подаются вперёд, прикрывая глаза и касаясь губами. Поцелуй медленный, мягкий, до крупиц чуткий. Руки безвольно зарываются в волосы, и Сукуна притягивает Мегуми сильнее. Так, чтобы спаяться душами. В груди кроме своих ощущений теплятся чувства Мегуми — самые светлые и самые истинные. Знать о чувствах друг друга так хорошо. Когда Мегуми обволакивает рукой шею, изо рта выбивается тихий выдох, который тут же забирают губами, почти слизывают. А после Сукуна пробует. Ослабляет плотность. И дает себе рукой вмешаться в затылок Мегуми, промешаться в волосах и следом пробраться глубже — хриплый стон оседает на внутренней стороне губ. Оцепенение. Это… Следом Мегуми делает то же самое, но с шеей. Растворяется в ней, перемешивая свою руку с внутренностями шеи, и теперь Сукуна понимает, отчего такая реакция — сорвано выдыхает. Это иначе. Это больше, чем любое касание. Это приятнее любого касания. Это так необходимо. Так чувственно. Совершенно иначе — никто из них до этого такого не чувствовал. Каждый из них меняет все предыдущие постулаты жизни другого. Оборачивает прошлые жизни, показывая иную жизнь, когда и не живешь больше. Когда губы размыкаются, Сукуна, тяжело дыша выдыхает: — Я… — Я тоже, — прерывает его Мегуми сдавленным голосом. И в следующую секунду они смотрят в глаза друг друга. И находят там что-то, что заставляет широко улыбнуться друг другу в губы. Если все тысячи жизней нужны были только для того, чтобы однажды встретить Мегуми, Сукуна совершенно не против, что эта жизнь последняя.