Во всем виноват судья

Замороженными пальцами в отсутствии горячей воды

Я умираю, когда вижу Точно вижу и некому спеть Я так боюсь не успеть Хотя бы что-то успеть

      Стоя на кухне и залипая на то, как варятся макароны, Николай пытался собрать себя по частям. Голова, что гудела от тяжелого дня, вскоре прошла от выпитой таблетки.       Чтобы как-то с пользой провести время, Ивушкин принес на кухню несколько листов и задание, что дал беспощадный немец, который теперь проживал буквально за стенкой. Кто бы знал…       Присев на табуретку у стола, Николай, с задумчивым видом, стал писать.       Попрощавшись с русским, Клаус вошел в пустующую квартиру, сразу же заперев за собой дверь. Но вместе с этим, показалось, будто бы и бурлящие эмоции остались по другую сторону. Сейчас внутри Ягер чувствовал лишь легкую и от того приятную пустоту в голове и теле. А после такого насыщенного дня ему ужасно не помешало бы отдохнуть. Например с чашкой чая с сахаром.       Сняв уличную одежду, немец босиком прошествовал вглубь квартиры, в сторону кухни. Полы были теплые, поэтому причины искать где-то обувь для дома не было. А искать, потому что с той, которая у него есть, будет невозможно позволить хоть кому-то зайти в квартиру. Она была ему подарена одним из учеников в Германия, но этот своеобразный подарок, немец старался в принципе никогда не доставать из коробки. Позволить себе выкинуть он не мог, но и использовать по назначению тоже. Ведь эти, как тот ученик их обозвал «гестапочки», с выделяющийся свастикой в середине, точно бы отпугнули гостей или дали почву для издевок. А за свою жизнь немец уже наслушался от некоторых персон шуток про Германию 30-40х годов, двадцатого века.       С этими мыслями, Клаус поставил на плиту чайник, чуть не обжегшись, когда включал огонь, а затем обессилено рухнул на стул, начиная просто ждать. Он думал о своем приезде в Россию. Зачем поехал? Почему? Что-то случилось? — все эти вопросы сыпались от оставшихся в Германии знакомых и друзей. Не обошлось без подколов, что сначала бы лучше в Польшу, а уж потом идти на России, но он уже привык к этому. Странно только, что шутят так лишь над ним одним в компании друзей, даже собственный старший брат в юношеском возрасте издевался, то завешивая стену его комнаты ярко-алым флагом с кругом посередине и черным крестом, то пририсовывая ему ночью усы, как у всеми известного художника. За что ему такая судьба? Чем таким он выделяется, что заслужил такое? Это вопросы, на которые видимо никогда не будет ответа.       За раздумьями и относительно приятными, конечно не во всех аспектах, воспоминаниями, прошло около получаса и чайник наконец-то вскипел, пуская горячий пар в воздух. Заварив себе черный крепкий чай, при этом положив ложки две сахара в кружку, Ягер взял ложку, начиная равномерно помешивать нечто неимоверно сладкое.       Сделав первый глоток, немец довольно улыбнулся. Это поднимало настроение. Но одним чаем он не наестся, поэтому надо что-то готовить, а вот уже от этой мысли настроение вновь начинало скатываться вниз. Последний раз, когда он сам готовил, расплавился подоконник, отломалась ручка кастрюли, и чуть не сгорели шторы, поэтому с тех пор, ему либо кто-то готовит, либо он заказывает еду на дом, или же ест в кафе.       Вариант с готовкой отметался в первую очередь. Только в данный момент наверное придется этот вариант оставить. Доставка будет век ехать, в кафе идти это снова мерзнуть на улице, а готовить ему некому.       Недовольно поджав губы, Ягер вытащил из близ стоящей коробки (да, да, он еще не все успел разобрать) сковороду и поставив на плиту, достал все нужные ингредиенты для самого простого блюда — омлета, его-то он сможет сделать?       Итак, спустя время, когда яйца с молоком были перемешаны и поставлены на огонь жариться, немец вдруг вспомнил, что столовые приборы, кроме уже вытащенных ложек, находятся в коробке у входа. Поэтому умерив огонь, Клаус понадеялся, что за пять минут ничего не случится.       Только в итоге кое-что случилось, но к счастью не на кухне. В попытке, вытащить одну коробку из-под другой, немец нечаянным образом уронил верхнюю коробку на пол, в которой, как казалось, находились «подарки» от его друзей и уважаемого брата. А именно: значки, погоны, маленькие настольные флажки, любимые «гестапочки» и еще куча вещей с нацистской символикой, которые выкинуть он не мог, ведь это подарки, некоторые из которых сделаны своими руками.       Передернувшись от вида пола, усеянного этими вещами, Ягер обреченно опустился на колени, пытаясь все собрать обратно.       Увлеченный средним по тяжести заданием, Николай чуть было не забыл, что на плите стоят закипающие макароны.       Приподнявшись на носках, он открыл верхний шкафчик и достал банку с надписью «соль», которой внутри в итоге не оказалось. — Черт… — тяжело вздохнув, студент глянул на настенные часы. Для магазина уже было слишком поздно, а есть пустые макароны без соли, такое себе. Тем более, после такого тяжёлого дня…       В его светлую голову ничего лучше не пришло, кроме как спросить её у ближайшего соседа — Клауса.       В какой-то мере и степени Ивушкин понимал, что сначала напасть на человека, а потом просить у него соль, как минимум антиморально, но совесть Николая была в нем всегда громче, чем какая-то там мораль. Он до сих пор чувствовал себя виноватым перед Ягером, которому чуть горло не вспорол со страху, поэтому попросить соль — было не только обычным, наглым визитом, но и способом проверить, как Клаус к нему теперь относится и если плохо, то исправить это, потому что иметь под боком врага-соседа ему не хотелось, поэтому в своей домашней футболке и штанах, которые не болтались, а наоборот обтягивали худое тело, Николай вышел из своей квартиры, прикрыв за собой дверь и подошёл к соседней. Его волосы были растрепаны от получасового сна, отчего парень выглядел особенно по-домашнему, будто и вовсе не похож на бандита.       Помедлив несколько секунд из-за своих сомнительных действий, Ивушкин всё-таки нажал на кнопку звонка и по привычке, вернув руки в карманы, стал ждать.       Клаус очень хорошо понимал, что держать у себя такие вещи, как его подарки, уж очень небезопасно, ведь за такое и посадить могут, но ничего не мог с собой поделать, продолжая держать их у себя. Конечно, вряд ли посадят только лишь за хранение, но мало ли что, лучше убрать коробку подальше, в какой-нибудь дальний угол на шкафу.       Наконец, вроде все собрав обратно, над головой немца вдруг заиграла тихая спокойная мелодия, оповещающая о том, что кому-то что-то срочно понадобилось в его квартире. Вздохнув, Ягер перехватил коробку одной рукой, что было сделано очень зря, а второй потянулся открывать двери. Но успев лишь слегка приоткрыть, он все-таки не смог удержать в одной руке такую тяжесть, отчего коробка вновь свалилась на пол, рассыпая по нему неимоверное количество вещей с запрещёнными знаками.       Как назло, Николай сам открыл дверь дальше и при том достаточно сильно, чтобы увидеть весь тот ужас, украшающий сейчас пол немца. Это было великим провалом.       Переведя взгляд на не понимающего ничего русского, немец будто лишился дара речи, не пытаясь даже объяснить, что это. Он хотел оправдаться, но голос будто пропал, от этого становилось хуже, ведь о чем первом подумает Ивушкин? Правильно, сперва он видимо назовет его фашистом, а потом уже все остальное и то, зачем он пришел. Клаусу лишь оставалось ждать осуждающего тона.              Как только дверь распахнулась, первое, что привлекло внимание Николая и ввело его в состояние сильного недоумения — это разбросанные по полу у ног Клауса, вещи с запрещённой на них символикой.       В голове смешалось сразу несколько теорий по этому поводу и что нужно делать в таких случаях, но за прошедший день Николай настолько морально и умственно вымотался, что он просто застыл около порога в оцепенении, от накрывшего его чувства ужаса на какое-то время, прежде чем отмер, быстро заморгав. — А это… — прохрипел Ивушкин, тыча указательным пальцем на вещи и поднимая на мужчину шокировано-напуганный взгляд, — …Кхм, что такое? Ты фашист что ли? — в голосе парня на последнем вопросе стали проскальзывать нотки накатывающего, истеричного смеха, который был некоторой формой его психологической защиты от любого сильного стресса. Если до этого был гнев, когда он напал на Клауса, то теперь смех с диким страхом, потому что на более сильную эмоцию, подразумевающую наличие энергии — у него не осталось сил.       К тому же, он не понимал, как именно ему теперь реагировать, чтобы не натворить делов, ведь только недавно он чуть не прибил Ягера якобы за слежку, а теперь выясняется, что тот, наверняка, вообще против всего русского народа. Весьма комичная ситуация вышла, одновременно внушающая неподдельный, жуткий ужас.              После вопроса русского, Клаус резко опустился вниз, начиная спешно собирать с пола вещи, но от волнения из-за все еще стоящего в дверях Николая, те постоянно выскальзывали из пальцев, не доходя до коробки. В голове было несколько десятков возможных оправданий, сказав которые, он скорее всего бы разъяснил, что происходит, но немец просто не мог ничего произнести, пытаясь наконец запихать запрещенные предметы в картонную коробку.       Он прекрасно представлял, что сейчас может чувствовать Николай, даже был несколько удивлен, что тот бездействует, наблюдая за ним, в его характере было бы наверное вновь наброситься на него, может даже не ограничиваясь угрозами ножом. А также сейчас было самое время для того, чтобы начать объясняться, если уже и сам Ягер понимает, что может случиться.       Стоя на коленях, в попытке все собрать, Клаус опасался поднимать свой взгляд на русского, мало ли тот придет в себя от шока и начнет творить «справедливость». Фашистов, даже намеков на них, большинство людей явно терпеть не могло. — Николай, это не то, что ты мог подумать. — тихо, но с акцентом, произнес немец, все-таки решившись посмотреть на Ивушкина. — Я презираю эту идеологию, но дело в том, что некоторые уверены в моей к ней причастности, поэтому вот… — И все равно хранишь это? — не поверив ответу, спросил Ивушкин, чувствуя, как к горлу поднимается ледяная волна страха, а его ноги становятся ватными. В этот момент, через пелену тревоги, все-таки сообразив, что будет ещё хуже, если это кто-то увидит из соседей, Николай переступил порог, закрыв за собой дверь. Ему хотелось услышать объяснения. Ему хотелось поверить в то, что он подумал — это не правда.       Возымев в себе где-то каплю раздражения от того, что Ягер тупо продолжает собирать эти вещи, которые по сути, должен был давно выкинуть или сжечь, Ивушкин молча отпихнул ногой коробку в сторону так, что та отъехала на приличное расстояние, чтобы переключить внимание немца на себя.       Кое как справляясь с эмоциями, Николай, стоял и смотрел куда-то перед собой тревожным взглядом, стиснув зубы в ожидании ответа.       Медленно поднявшись на ноги, как только русский оттолкнул коробку в сторону от него, Клаус раздраженно выдохнул, понимая, что даже с объяснением Николай сразу ему не поверит. — Я их храню, потому что эти вещи дали мне, пусть даже ради шутки, не спорю, что плохой, но близкие люди. Понимаю, не очень приятно, но мне, по-твоему, надо их выкинуть? — Он с вопросом смотрел в глаза Ивушкина, отойдя на пару шагов назад. — Не считай меня нацистом или фашистом. Я же не хожу по улице с пропагандистскими плакатами и не призываю никого к насилию, восхваляя Гитлера. — ровным голосом говорил немец, очень надеясь, что юноша ему поверит.       Сжав губы в тонкую линию и рассматривая лицо мужчины, в котором читалась надежда на понимание, Николай задворками мозга сознавал, что далеко не в праве читать мораль, ведь сам не лучше, таская с собой не лицензированное оружие и храня его дома, будучи бандитом и убийцей в каком-то смысле, но он не понимал зачем Ягеру эти вещи. — Зачем хранить вещи, которые символизируют издевательство над тобой? — поинтересовался Ивушкин, кивнув в сторону коробки и уже постепенно успокаиваясь от предыдущего ответа.       Ну, хоть не нацист, слава богу.              От уже менее неприязненного тона Николая, немец выдохнул с облегчением. Значит он поверил и не придется приводить еще больше доводов, чтобы себя оправдать. И когда он вообще последний раз так оправдывался перед кем-то? Он уже и не вспомнит, а все потому, что раньше он такие ошибки крайне редко совершал, делая все всегда идеально, ну почти идеально. — Издевательства? Я не показываю эти вещи евреям, да и в принципе никому не показываю. Они просто лежат в дальнем углу шкафа, не мешая, поэтому вред уж точно никому принести не могут. — чуть улыбнувшись, немец снова вопросительно взглянул на Николая, слегка склонив голову в сторону. — Так зачем ты пришел ко мне?       Он уже и позабыл из-за всей этой непонятной ситуации, что юноша к нему вряд ли пришел просто так. Только что такого ему могло понадобиться? Очень маловероятно, что Ивушкин решил поздравить его с новосельем. — Я имел ввиду тебя… — достаточно хорошо слышно пробормотал Николай, хмуро покосившись в сторону коробки, из которой головой вниз, на краю, висел флажок со свастикой.       Решив не развивать эту тему, тем более, что немец его врятли послушает и выкинет вещи, которые вероятно подразумевают под собой воспоминания из родного дома, хоть и не совсем приятные, Николай перевел на него уже ухмыляющийся, загадочный взгляд и спросил: — А чё ты так открываешь? Не боишься, что я маньяк какой-нибудь? Оттрахать тебя хочу, — Ивушкин, сдерживая смех, сделал игривый шаг навстречу к немцу, но руки все также держа при себе. После пережитого стресса ему очень хотелось перевести все в шутку.              От последней фразы русского, брови Ягера стремительно поползли вверх, предшествуя удивлению на его лице. Он даже не знал, что ответить на такую резкую смену темы. Слишком уж было странно после атмосферы серьёзного разговора, так быстро переходить на шутки, хоть он не может не согласиться, что это намного лучше каких-либо последующих расспросов или гнетущей тишины. И явный тому пример то, что он правда расслабился, видя ухмылку на лице Ивушкина, но не слишком ли это фамильярно?       Приняв более строгий вид, Клаус устремил на русского деланно-осуждающий взгляд и покачав головой, с укором произнес: — Вот как ты разговариваешь с собственным преподавателем? И нет, — поняв, что не в состояние больше сдерживать улыбку, продолжил, в ответ на его слова. — мне не может так повезти.       Издав смешок, немец с вызовом посмотрел в голубые глаза Ивушкина, не сдвинувшись с места. Он понимал, что такое общение между студентом и преподавателем не совсем допустимо, даже с учетом того, что они теперь соседи, но…       Хотя какое общение? Они обменялись всего парой слов, попав за один день в две сложные ситуации, связанные друг с другом, а теперь шутят, пытаясь разрядить атмосферу. Клаус, конечно, хотел сблизиться со студентом, но как-то слишком быстро это произошло. А еще начинало немного беспокоить это фамильярное отношение. Будет не очень хорошо, если Николай начнет ему «тыкать» во время лекции, все-таки он уважаемый человек.       Ягер не имеет чего-то особого против общения на «ты» в обычной жизни, даже не сразу замечает, но он просто никогда так не разговаривал с учениками, не приходилось. А тут… Ну все когда-то случается впервые.       Склонив голову на бок и скептически задрав бровь от наигранной строгости немца, Ивушкин засмеялся с последующей ответной, оригинальной шутки.       Очевидно, он понимал, что подобные разговоры между студентом и преподавателем нарушали субординацию и придавали неловкости, но Николай порой, ради забавы, предпочитал делать вид, что вообще не знает, что такое субординация и частенько, забываясь, общался прямолинейно с преподавателями на «ты», тем более, что они все его знали в лицо. — Кхм, ну, вообще-то я пришел за солью, но… — принюхавшись и почувствовав в воздухе запах гари с кухни, Николай сморщил лицо, — У тебя там, кажется, что-то горит… — Горит? — внезапно Клаус вспомнил про поставленный на огонь минут двадцать назад омлет.       От осознания того, что прямо сейчас на его кухне вновь происходит то, что происходит постоянно, когда ему взбредает в голову начать готовить самому, немец обреченно застонал, поднимая взгляд к потолку. За что ему это? Почему все нормально, хотя бы сносно, умеют готовить, да даже Ивушкин пришел к нему за солью, видимо для еды, а он и простой омлет без происшествий не сделает.       Поджав губы, Ягер развернулся, скорее отправившись на кухню, пока дом полностью не пропах дымом, а то придется всю ночь спать с открытым окном.       Выключив плиту, Клаус с сожалением взглянул на свой несостоявшийся ужин, печально склонившись над столом, но перед этим он все-таки открыл окно. Видимо, не судьба ему поесть сегодня. — Соль где-то здесь, — не оборачиваясь, сказал он Николаю, слыша, как тот прошел вместе с ним.              Прислонившись плечом к дверному косяку, Николай краем глаз увидел, что именно готовил немец — с виду омлет, правда в итоге сгоревший.       Пройдя немного дальше, Ивушкин, не стесняясь, с задумчивым видом заглянул в чужой холодильник, в котором были только овощи, соусы, колбаса, но никакой нормальной еды. Окинув эту грустную картину взглядом, Николай понял, что Ягеру и есть то нечего, а кулинар из него, судя по сгоревшему омлету, никакой.       Вспомнив, что на плите у него стоят не совсем доверенные макароны, студент задумался, как лучше поступить. Ведь приглашать к себе Ягера — во-первых, неэтично, а во-вторых, если тот увидит кучу книг, особенно по немецкому языку, то начнет задавать кучу вопросов и тогда Ивушкин точно спалится на своем образе дурачка-ивана, а ему хотелось подольше оставаться идиотом, дабы меньше напрягали. Правда, почему-то с Клаусом это возымело совсем другой эффект и может возыметь ещё хуже эффект, если тот прознает.       И все же в голову пришла одна идея. Выпросив свободную глубокую тарелку и соль, он отправился к себе варить макароны со словами «жди», а когда доварил спустя 10 минут, то наложил их в ту тарелку, что ему дал новый сосед и вновь позвонил в его дверь. Когда та открылась, Николай сунул тарелку свежесваренных макарон Клаусу под нос. — В качестве благодарности за соль, — пояснил парень, усмехнувшись и неловко потупив взгляд в пол. Не дожидаясь ответа, он развернулся, чтобы уйти снова к себе, кинув напоследок: — Спокойной ночи.       С сожалением, немец понимал, что его ближайший прием пищи будет не раньше следующего дня, ведь пытаться и дальше издеваться на едой и посудой, которая тоже страдала из-за передержки на огне, он не хотел, да и все, что он сможет сделать, это неудачно включить газ, создав в квартире газовую камеру, а затем по неосторожности свергнуть спичкой. Конечно, вследствие этого, ему и есть больше не придётся, но жить также перестанет, чего уж точно он не желал.       С горькой улыбкой, Клаус оторвался от стола, взяв в руки недопитый чай и делая сразу несколько больших глотков, чтобы перебить запах и вкус гари на языке. Николаю, который лазил по его холодильнику, он ничего не сказал, решив, что пусть лазит, все равно еды не обнаружит, а на саму возмутительную ситуацию того, что его студент, прямо сейчас, не стесняясь, рыскает по его холодильнику, он даже как-то не обратил внимания, будто так и должно быть.       Даже когда тот выпросил тарелку, неизвестно для чего ему нужную, Клаус практически никак не отреагировал, хоть на задворках сознания были какие-то догадки, которые сразу отметались со словами: «Чушь и бред».       Одной из таких догадок была вероятность того, что Ивушкин хочет его накормить той едой, для которой просил соль, но это было слишком странно. Зачем студенту кормить своего преподавателя? Даже в мыслях это выглядит, как полная бессмыслица и бред сумасшедшего. Так какого же было удивление Ягера, когда спустя некоторое время после ухода юноши, тот вновь позвонил в звонок его квартиры. Даже не просто позвонил, а принес ту тарелку, которую одалживал. Но она была с целой порцией вареных макарон в придачу. И даже не спрашивая, ему просто сунули ее в руки. — Danke. — только и успел сказать Ягер, перед тем, как Ивушкин пропал из поля зрения, скрываясь уже в своей квартире.              Очутившись в своей квартире, Николай, вновь прислонившись спиной к двери, шумно выдохнул. Ему в некоторой степени было неловко от собственной, странной доброты в отношении преподавателя, с которым с первой секунды знакомства не заладилось, но сделал ли он это из простой доброты или из чувства вины за недавно содеянное преступление?       Наверное, и то и то. Впрочем, важно ли это теперь?       Поужинав макаронами с овощами, Николай доделал задание и с чувством жуткой усталости, не раздеваясь, завалился спать на собственном диване, предварительно включив будильник.       Эту привычку — не раздеваться перед сном и засыпать на диване, а не в постели, Ивушкин заработал, когда приходилось бывать на тусовках с друзьями и когда слишком уставший, чтобы хоть умыться, просто тупо засыпал под включенный телевизор…       Стоило ему лечь и закрыть глаза, как вдруг прозвенел будильник на его маленьком, складном телефоне, резко разбудив и заставив дернуться от неожиданной трели возле уха. Стукнув ладонью по телефону, тем самым прервав раздражающий звук, Николай одним открытым глазом посмотрел в сторону окна, за которым уже, как назло, светало, и принял вертикальное положение, опустив стопы в носках на холодный пол.       Спать хотелось до жути, но нужно было идти на пары, иначе за лишний пропуск вызовут в деканат и дальше привет от военкома.       Весь растрепанный, как воробушек, Николай, забавно сопя носом, протер ладонями лицо и быстро заморгал, пытаясь прогнать сонливость, что не очень, на самом деле, выходило.       Поднявшись и медленно пройдя на кухню шагами зомби, цепляясь рукой за стенки, Ивушкин вдруг вспомнил, что теперь живёт с весьма интересным соседом под боком и пока варил себе кофе, задумался во сколько же встаёт и выходит фриц, если им добираться по времени одинаково?       Вернувшись на кухню с тарелкой вкусно пахнущих макарон, Ягер вытащил из чашки с чаем ложку, принявшись ею есть. Идти за нормальными столовыми приборами он передумал после первой попытки, ему и так хватило произошедшего с головой и повторения, вероятность которого была, хоть и маленькая, он не хотел. Из-за этой причины он был вынужден есть так.       Оценив блюдо по достоинству, потому что на вкус было правда неплохо, Клаус мысленно поблагодарил Ивушкина еще несколько раз. Он понимал, с чего бы тому это делать, ведь чувство вины в нем явно присутствовало, но вряд ли только из-за этого он так, можно сказать, позаботился о нем. Все-таки он не такой отбитый хулиган, которым пытался казаться, приставляя к его шее острое лезвие.       Хмыкнув, немец все доел и, помыв тарелку, отправился в душ, а затем в кровать. К вечеру и правда начинало очень сильно клонить в сон, поэтому без возможности вытерпеть и подготовиться к завтрашним парам, немец просто решил, что доделает все утром, а пока лучше поспит и выспится нормально, в ином же случае будет утром даже не в состоянии встать. — Gute Nacht, Ivuschkin. — пробормотал немец, только вот не ясно для чего, ведь никого в квартире не было, кроме него.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Утром Клаус проснулся, вопреки тому, что лег рано, тяжело. Голову тянуло давящей болью, а настроение было совсем паршивое. Ему что-то снилось, только вспомнить, о чем именно был сон, он не мог, но настроение у него такое, как раз из-за сна, по всему видимому.       С трудом поднявшись на кровати, Ягер глянул на время на часах и понял, что проснулся даже раньше положенного. Ясно почему не выспался, только вот заснуть он теперь вряд ли сможет, что естественно печалило. Из-за этого он решил доделать все вчерашние дела.       И вот, спустя где-то час, может больше, Ягер наконец освободился, начиная собираться на работу. Теперь-то время было нужное, поэтому наскоро выпив сладкий чай и съев самый простой бутерброд, немец вышел из квартиры, внезапно вспоминая о Ивушкине. И до этого мысли проскальзывали, но он просто старался ни о чем таком не думать, так как был занят, а вот теперь, он мог вспомнить про него и его утренние пары, а также опоздания. Конечно, сегодня у Николая нет конкретно пар с ним, но прогуливать не уважительно, да и опаздывать тоже.       Стоя у двери русского, он раздумывал над тем, чтобы позвонить в звонок или не вмешиваться в личное пространство. В конце концов, даже с учетом вчерашнего они не настолько хорошо ладят. Но спустя пару минут, немец наконец принял решение, как раз проверит, не поменялось ли отношение Ивушкина к нему. Нажав на звонок, он стал ждать, задумчивым взглядом осматривая дверь.       Помимо своего завтрака из кофе и макарон, Николай даже успел принять душ и привести себя в порядок, почистив зубы и расчесавшись так, что из зеркала в ванной комнате на него в ответ глядел мальчишка с первого курса, да вот только взгляд все равно выдавал — из беззаботного превратился в тяжёлый и серьезный.       Стараясь не смотреть на свои многочисленные шрамы по всему торсу, полученные в ходе различных стычек и перенесенных тяжб, при воспоминаниях от которых становилось тошно, Николай натянул облегающие джоггеры с множеством удобных карманов, серую футболку с грубой надписью и от холода в придачу надел сверху лёгкую, модную куртку, которую застёгивать не стал. Таким образом, без кепки и болтающейся на нем одежды простого гопника, Ивушкин своим видом, больше соответствовал своему статусу бандита, особенно с дорогими часами на запястье, на которые ну никак не мог сам заработать, будучи всего лишь студентом, а также выглядел более опрятно, но не менее опасно, все ещё имея в карманах оружие.       Так Николай одевался раз в неделю, когда требовалось пойти на очередное дело с пацанами в приличном виде, поэтому не обошлось и без пистолета, который он спрятал за поясницу в качестве гарантии безопасности. Куртка до ягодиц хорошо его скрывала, поэтому бандит не особо волновался, что кто-то может его заметить. Впрочем, даже если и найдут, то предъявить ничего не смогут — у него имелись связи в отделении полиции.       Надевая высокие, черные берцы в прихожей именно в тот момент, когда уже пора было выходить, Николай дернулся от неожиданного звука дверного звонка и выпрямился.       И какого дьявола принесло в половине седьмого утра?!       Приподнявшись на носках, Ивушкин глянул в глазок и удивился. — Действительно Дьявола… — пробормотал парень в замешательстве, размышляя, что же Ягеру от него нужно в такую рань, но вразумительного ответа, кроме как разбудить, не нашел.       Схватив ключи с полки, он открыл дверь и сразу же вышел, заперев ее за собой, чтобы Клаус ни в коем случае не заметил чего-то, чего не должен видеть. По крайней мере пока. — Гутин моргАн, — произнес Ивушкин, специально, издеваясь над чужим, иностранным слухом, исказив слова и посмотрев на немца с едкой ухмылкой на лице. Развернувшись спиной, он поспешно запирал дверь на ключ и весело поинтересовался, разговаривая с Ягером теперь на «вы», потому что сейчас, когда было утро учебы, — это казалось Николаю правильным, — Вы теперь мой личный будильник?              Отметив про себя, что Николай на этот раз выглядит намного опрятнее, чем вчера, немец не стал ничего говорить по этому поводу, хоть и очень хотелось спросить, что такого произошло за ночь. Усмехнувшись на слова Ивушкина, немец с улыбкой ему ответил: — Как вам будет угодно, Ивущкин, — ожидая, пока тот запрет дверь, Клаус стоял в метре от студента, оценивающе глядя на его внешний вид. — я был уверен, что сегодня ваш «автобус», без которого нет возможности дойти до ВУЗа, вновь не приедет, поэтому великодушно собирался проводить вас. Но видимо, этого не потребуется. — он на физическом уровне чувствовал, что их обращение на «вы», совершенно не прибавляло атмосферу серьезности, подчеркивая статус преподавателя и студента. Будто также, как и вчера, общаются на «ты», а эта вежливость показная. Странное ощущение.       Дождавшись, пока русский отойдет от двери, он направился вместе с ним по лестнице вниз, довольный тем, что в их отношениях с прошлого вечера ничего не поменялось в худшую сторону, особенно после тех происшествий.       Незаметно для Ягера, Ивушкин безмолвно сматерился, закатив глаза на ответ.       Неужели теперь так будет каждое гребанное утро? Вот же заноза в заднице! — Николай недовольно покосился в спину немца, который спускался на ступеньку ниже, размышляя, как же тому не лень всем этим заниматься в отношении бестолкового дурака…       В любой другой раз, Николай просто бы ускорил шаг, увеличив между ними расстояние, чтобы не смущать обоих неловким молчанием, а также сохранить безопасность друг друга, но в этот раз почему-то не стал, когда они покинули подъезд и просто молча шел рядом в сторону вуза. По своей привычке, не обращая внимания на то, что фактически идёт рядом с преподавателем и сейчас это было бы неуместно, закурил, но перед этим перешёл по правую сторону Ягера, вспомнив, что тот не любит запах курева. Таким образом, ветер сдувал весь дым и не давал ему попасть на Клауса.       В другой раз он бы на это вообще забил — на чьи-то неудобства, а тут…       Идя в направлении ВУЗа, немец наслаждался приятной тишиной, которая для него совершенно не была неловким молчанием, даже наоборот, такое спокойствие расслабляло. Но все-таки он был не против завести беседу. — Почему ты куришь? Разве в этом есть что-то приятное? — первая тема для разговора, которая пришла ему в голову, когда русский закурил, к счастью перейдя по другую сторону от него.       А еще темой может стать тот вчерашний ужин от Николая. Почему он это сделал? Из доброты душевной или от вины? Вряд ли из простой жалости к тому, что он не умеет готовить. Но нельзя поспорить с тем, что еда ему и в правду понравилась, конечно, не шедевр кулинарный, но съедобно было. Тц, привередничать еще будет, когда в ином случае остался б голодным. — И спасибо тебе за ужин, Николай, иначе я б еще до сегодняшнего обеда голодал, — благодарно улыбнувшись, он слегка повернул голову в сторону юноши.       Шагая по улице равномерным шагом на одном уровне с Клаусом, Николай чувствовал некоторую неловкость, которую, наверно, чувствуют поголовно все студенты, находясь рядом с преподавателем вне стен учебного заведения. Стараясь не обращать на это внимание, он предусмотрительно поглядывал по сторонам в поисках чужих глаз, которые привык искать, чтобы быть настороже. До Николая, погруженного в мысли, даже не сразу дошел смысл заданного вопроса.       Когда Ягер поблагодарил его за ужин, парень, привыкший периодически вытаскивать пацанов и соседей из их различных проблем, как-то странно с подозрением на него зыркнул, будто Клаус с Луны свалился, но ничего не сказал по этому поводу, подумав, что немец просто ещё не привык к русскому, бескорыстному альтруизму. К тому же, Ивушкин знал, что подобная благодарность в один прекрасный момент может обернуться для него отстраненностью, узнай Ягер поближе, кто он на самом деле такой. Чему радоваться? Поэтому он, не улыбнувшись в ответ, просто шел и молчал ещё десять секунд, прежде чем наконец ответил на вопрос, особо не вдаваясь в подробности. — Расслабляет, — коротко произнес Николай, выдохнув очередной клубок дыма в сторону. Дальше поддерживать беседу Ивушкин не стал по той простой причине, что не хотел…привязываться в каком-то смысле? Ибо знал, что ничего хорошего за этим не последует. Студент и преподаватель, соседи и не более того. Но несмотря на это, все же где-то в груди щемила непонятная ему тяжесть.       Как только они пересекли пропускной пункт с охранником, Ивушкин двинулся в противоположную сторону от Клауса, напоследок попрощавшись одним только взглядом.       Неловко отвернувшись обратно, после такого показательного молчания, немец продолжил идти уже не нарушая тишину. Навязывать разговор, если собеседник не хочет его поддерживать, для Ягера было неправильно. И видимо это все-таки слишком для Николая, мало того, что они ежедневно будут видеться, в конце концов являются соседями, так к тому же он еще и пытается так явно наладить отношения. Они не друзья, не одногодки, не просто посторонние люди или случайные соседи, в первую очередь Клаус является преподавателем Ивушкина, поэтому понятно, почему ему сейчас неудобно. Все будут странно себя ощущать в таком положении.       Всю оставшуюся дорогу Ягер думал о чем-то своем, постоянно скача с мысли на мыслю, при этом изредка кидая свой взгляд на русского, но стараясь этого не показывать. Он также раздумывал над тем, как будут проходить их дополнительные занятия и может надо еще взять несколько плохеньких студентов, хоть сильных проблем ни у кого не заметил, но в любом случае, он сказал всем, что если нужна будет помощь, то они могут договориться об этом, а пока у Ягера был только Ивушкин.       Когда они наконец пришли в учебное заведение, немец тихо попрощался со студентом, направившись в нужную ему аудиторию, готовиться к первой лекции. Но по дороге встретившись с одним из своих коллег, с которым начал неплохо общаться, Клаус вежливо поздоровался, собираясь пройти дальше, но его остановили. — Здравствуй, или как там, ауф видерзейн? — с улыбкой сказал преподаватель информатики. — Это прощание, а не приветствие, — хоть на лице играла улыбка, но ему сейчас все-таки хотелось пойти готовиться, а не тратить время на пустые разговоры. — ты что-то хотел? — А, да. — как-будто забыв о причине начала разговора, произнес мужчина. — Мне показалось или ты сейчас вместе с Ивушкиным пришел? Да и вы вроде как даже попрощались друг с другом. — Да, мы встретились на входе, — он удивился подобному интересу, что решил соврать, да и зачем кому-то знать о его соседстве? — что-то не так? — Да так, ты разве не знаешь, что он не самый благополучный студент? Он. — А то, что он хулиган, должно изменить мое к нему отношение? Мне казалось, что соблюдение правил приличия не зависит от чего-то, кроме желания. — внезапно слишком резко перебил он информатика. — Да и предвзятость слишком низка. — Хулиган? — его брови поползли вверх. — Он не просто хулиган. Ты видимо не знаешь, что он один из преступных авторитетов. Бандит. — Нет, — нахмурившись возразил немец. — он же совсем юноша, двадцать лет, к тому же может он и груб, но на преступника явно не. — но вдруг перед глазами возникли воспоминания прошлого вечера, когда Николай прижимал к его горлу нож. Но это ведь самозащита и многие носят с собой какое-нибудь маленькое оружие на всякий случай. То, что он бандит — явно преувеличение. Так ведь? — Не веришь? Ну ты скоро и сам узнаешь это, поэтому советую тебе к нему сильно не приближаться, а то он так и напасть может, а быть избитым тебе ведь не хочется?       На слова коллеги, Клаус про себя усмехнулся, понимая, что он уже приблизился к нему сильно, соседи, как никак, но оставляя на лице нейтральное выражение, он кивнул и все-таки поспешил покинуть общество коллеги, не забыв попрощаться.       Сегодняшние пары прошли неплохо, как и в принципе весь день. Дополнительные занятия были не каждый день, поэтому сразу после окончания работы, он отправился домой. Может эта спешка была мотивирована желаем отдохнуть, а может ему просто не особо хотелось сейчас видеть Николая. Все-таки слова коллеги ему так и не давали покое, вынуждая каждый раз возвращаться к прошедшему вечеру. Немец понимал, был на сто процентов уверен, что это была самозащита, даже мысли не появлялось, что юноша мог соврать, но страх и пережитые эмоции все не оставляли, каждый раз напоминая о себе. И по всему видимому Ягер будет думать об этом всю следующую неделю, но зато придет к хоть какому-то выводу.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Как и предполагал Клаус, неделю, а даже и две, из его головы не выходили мысли о Николае. Он никак не мог представить его, как отмороженного хулигана, способного сильно покалечить человека, а украдкой посматривая на него на парах, он лишь убеждался, что этот студент не мог быть преступником. К слову, все это время Николай сидел в первом ряду, так что легкая слежка немца не выглядела, как что-то намеренное, просто смотрит перед собой, никто не виноват, что первый ряд, как раз перед его глазами.       Дополнительные занятия также шли своим чередом, а Ивушкин знатно продвинулся в изучении, по мнению Клауса. Но он исходил из времени, за которое русскому удается что-то нормально понять и заучить. Он был очень рад за своего студента и в последнее время чувствовал себя просто превосходно, к тому же настроение было на пике счастья и удовольствия. Даже за сегодняшние дополнительные Николай чуточку продвинулся, поняв очередную тему, а от этого на душе становилось так легко и хорошо, что Ягер неосознанно приобнял русского, пока объяснял новую тему, но когда понял, что слишком близко находится, отстранился. Он не придавал особое значение таким касанием и объятиям, но понимал, что некоторым, а в особенности Ивушкину, будет не очень приятно, но тогда просто не смог себя сдержать.       Но наравне с позитивными мыслями, он видел, как юноша старается отдалиться. Немец не знал с чем это связано, но догадывался, что тот просто хочет сохранить нейтральные отношения без уклона в какую-либо сторону: ближе или дальше. Он пытался тоже делать что-то подобное, потому что уважал его выбор, но всякий раз просто не мог сдерживать каких-нибудь эмоций и чувств, делясь с Николаем некоторыми эпизодами своей жизни. Это было в его характере, а особенно, когда он продолжительное время общается с человеком. Есть же люди, которые готовы стоя в очереди в магазине начать просто общаться с незнакомым человеком, обсуждая что-нибудь. Вот он частично из таких, но ему нужно стать хоть как-то связанным с собеседником, чтобы чувствовать доверие. Тем более, как оказалось, из всех людей в России, он лучше всего знаком именно с Николаем. Все его друзья остались в Германии, а поддерживать общение что-то никто не спешил, но это и неважно, у него есть его студенты, с которыми он определенно не чувствует одиночество. Но единственная группа, которая стала ему близка больше всех, это группа с Ивушкиным. Даже забавно такое совпадение.       Но как раз сегодня произошел не очень хороший случай. На парах он несильно поругался с Николаем. Конечно, потом все вернулось на круги своя, когда начались дополнительные, но находясь на паре в аудитории Ивушкина что-то так сильно раздражало, что тот начал бессмысленный спор, который в итоге перешёл в ссору. Хорошо, что все разрешилось.       Таким образом, за весь день, он и правда устал, но домой идти пока не хотелось. Появилось необъяснимое желание прогуляться где-нибудь на улице, походить под фонарями, подумать о чем-нибудь простом, несложном. И Клаус решил. Он сегодняшний вечер выделит на прогулку на свежем воздухе, как раз перед завтрашним днем, перед первой парой, хотелось очистить голову от накопившихся негативных мыслей и расслабиться.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Немец гулял долго. Более двух часов. Но вы не подумайте, что он лишь на улице бродил. Он также ходил в музей, осматривал достопримечательности, заезжал сначала домой, чтобы переодеться, поэтому на все про все у него и потратилось столько времени. Но в общем он был доволен. Даже еще больше устав, что спать хотелось неимоверно, немец был доволен. А поесть он заходил в какое-то кафе, где не особо вкусно кормили, но для голодного немца было неважно, какой вкус, главное, что съедобно.       После того, как немец приехал обратно в свой район на метро, он решил пешком дойти до дома, сократив пусть через дворы. Так как сумерки опустились на город, то стало темновато, но благо фонари были включены. Вот так исполнилось и еще одно желание — погулять под фонарями.       Предаваясь приятным мыслям и раздумьям о завтрашнем дне, Клаус не сразу заметил в подворотне группу из нескольких человек. Да и о безопасности он думал в последнюю очередь, в конце концов еще один двор и он окажется у своего дома, вот только его беспечность сыграла с ним злую шутку.       Не обратив внимание даже на то, что группа двинулась в его сторону, немец продолжил путь, смотря то вперед, то в небо. А понял, что от него что-то хотят, только тогда, когда те обступили его, не давая пройти. Их было четверо и все поголовно в черной одежде, натянув капюшон, как можно ниже. Не понимая, чего они хотят, Ягер спросил: — Вы что-то хотели? — но они лишь посмеялись, переглядываясь между собой. — Извините, но. — договорить ему не дали, как один резко приблизился сзади, схватив и заломав руки за спину, от неожиданности Клаус тихо вскрикнул. — Что вы себе позволяете.?!       Его вскрик отозвался эхом в тишине двора. Гопники же тем временем, зло усмехаясь, подошли ближе. Двое подобрали его сумку, вытряхивая все содержимое на землю, а третий, замахнувшись, со всей силы ударил его кулаком в живот. От прострелившей боли, он согнулся пополам, судорожно дыша и с шоком расширив глаза, на которых образовалась влага.       Наконец тот парень, ударивший его, подал голос. — Ты сам виноват, что решил пойти этим путем, да к тому же так поздно, сожалею, — но сожаления в его голосе не было от слова совсем, лишь злорадство. — Прекратите, вы же пожалеете. — хрипло просипел немец, все еще отходя. Он ведь может умереть от нескольких таких ударов. — Пожалеем? Угрожаешь что ли? — недовольно произнес гопник. — Ну что ж, сам напросился.       Вновь замахнувшись, он снова нанес удар кулаком, только теперь в лицо. Из носа хлынула кровь, а тело начало бросать то в жар, то в холод от болевых ощущений. Вся нижняя часть лица просто горела так, что кровь он ощутил лишь из-за железного и кислого вкуса во рту. — Ну как? — самодовольно поинтересовался парень, видя как из глаз жертвы непроизвольно брызнули слезы. — Нравится? — …Больно, — все что мог произнести немец ослабевшим голосом, потому что боль была ужасающая. Никогда его никто не бил, уж тем более не нападал в подворотне вечером, поэтому это было слишком непривычно больно. — Значит все в порядке, — хохотнув, тот грубо поднял его голову за подбородок, вглядываясь в голубые глаза, что выражали лишь страх. — Закричишь — убью.       Отпустив его голову, он начал снова и снова избивать немца, постоянно приговаривая какие-нибудь гадости, лишь бы посильнее унизить свою жертву, довести до отчаяния, чтобы она начала молить о пощаде. Сильно оттягивая волосы, почти вырывая их, царапая острыми ногтями тонкую кожу на шее, со всей силы ударяя по животу, ребрам, бандит с чистейшим садизмом во взгляде, улыбался, явно получая удовольствие.       В противовес этому, Ягер едва оставался в сознании, уже не в силах кричать от каждой боли. Лицо и вся шея были в крови, начинающей немного подсыхать. Все тело безумно болело, а от каждого последующего удара, боль ухудшалась, отзываясь жаром на этом участке кожи и потемнением в глазах. За это время его ударили в солнечное сплетение несколько раз и в один момент дыхание просто прекратилось на десять секунд. У Ягера была невероятно сильная паника, когда он просто был не в состоянии вдохнуть, будто что-то перекрыло легкие, но все закончилось через некоторое время и немец смог дышать, вот только избиение не прекратилось и к главарю присоединились остальные, бросив его на землю и начиная бить уже ногами, куда попадали.       Один из бандитов изощрился больше остальных. Он поставил свою ногу, в грязной обуви, ему на шею, перекладывая большую часть своего веса на нее и тем самым пережимая дыхание. С последними силами Клаус пытался как-то вывернуться, царапать ногу, хрипло просить прекратить. Страх закончить жизнь прямо здесь взвился в душе еще сильнее, выражаясь в горячих струйках слез и отчаянием в глазах.       Парень убрал ногу только когда немец перестал пытаться вырваться, теряя сознание, но даже в спасительную темноту ему не разрешили попасть, моментально приводя обратно в сознание и швыряя в него вещи. — Ты повеселил нас, — высокомерно произнес главный из их группы, со злым весельем глядя на недвижимое тело немца, который мог без боли двигать только… Нет, даже язык он прикусывал несколько раз подряд, при ударах головы. — Адьос, — махнув рукой, он позвал к себе остальных, со смехом удаляясь из этого двора.       Что же чувствовал сам Ягер? Боль. Еще что? Еще больше боли. Все его чувства крутились вокруг одной эмоции, а мысли вокруг одного слова. Он даже нормально дышать не мог, через раз делая короткие прерывистые вдохи, наподобие всхлипов, от которых также чувствовал боль. Было слишком больно, но почему-то. Почему-то в его голове всплыл образ Николая. Это ни с чем не связано, просто в разуме пробежалась короткая мысль, как было бы неплохо, окажись русский тут…

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Клаус не знал, как добрался до дома, все было будто в тумане. Но что он помнил, так это как собирал вещи в сумку, пытаясь говорить. Да, он просто старался хоть что-то сказать, потому что после этого, было бы удивительно, не сорви он голоса.       Дома его сил хватило лишь на душ, в котором, превозмогая нещадную боль, он смог смыть с себя собственную кровь. Выйдя же из душа и встав перед большим зеркалом, он не сдержал шокированного возгласа, смотря на свое тело со смесью отвращения и жалости. Этот вид был настолько омерзительным, что ему, в таком состоянии, едва хватило силы воли не грохнуться в обморок прямо в ванной.       Клаус не мог самостоятельно заварить даже чай, слишком сильно тряслись руки, а от любого вида съестного начинало неизбежно тошнить.       Как только голова немца коснулась края подушки, тот моментально уснул, наконец испытывая что-то похожее на расслабление, но которое, впрочем, не продлилось долго. Утро наступило с пронзительной третью будильника. И как предполагалось, тело болело лишь на одну десятую меньше, чем вчера.       С трудом приподнимаясь на кровати, он осмотрелся вокруг, допуская мысль просто пропустить сегодняшний день и проваляться в постели, но, то ли из-за пунктуальности и педантичности, то ли из-за чувства чего-то обычного и повседневного, что поможет избавиться от воспоминаний, Клаус решил выйти на работу. Поступок идиота, это понятно, но что поделать?       Собираясь на работу, немец в голос ныл и стонал от каждого неудобного лишнего движения, что приносило новую боль. Но не смотря на это, с решительностью идиота собирался. Ему бы к врачу на осмотр, а тут видимо крыша поехала, раз ведет себя столь глупо.       Только была одна очень большая проблема, что делать с множеством гематом и царапин на шее? Или с ярко выраженным синяком на скуле? С красными глазами и общим болезненным видом? Все еще трясущимися руками и хриплым голосом? А это не считая всего тела с обширными травмами, которые спрятаны под одеждой…       Итак, спустя еще полчаса, немец был готов к тому, чтобы выходить. В это раз позже обычного, что неплохо, как раз его сосед уже должен был уйти.       На улице Ягер чувствовал холод, но почему-то в самом ВУЗе ему также было холодно, что иногда даже морозило, но он старался не обращать на это внимание, оправдывая это тем, что ему просто неприятно от каждого движения.       Пришел в аудиторию он также одним из первых, только пару студентов находилось там, но те не обратили на него никакого внимания, продолжая что-то тыкать в телефоне. Благодаря этому он облегченно выдохнул, надеясь, что другие также не увидят и не обратят внимания.       Только вот он оказался не прав. Все заметили. И все начали перешептываться. Даже с учетом того, что шарф он оставил на себе, сняв только уличную одежду в гардеробе, все могли увидеть синяк на лице и сложность брать вещи в руки. Он облажался, надо было и правда идти к врачу…              За две недели частых встреч с новым преподавателем и соседом по совместительству, Николай невольно привык к этому, и даже в какой-то степени ему стало нравиться общество Ягера, хоть он это и не показывал, соблюдая границы, за которые, по его мнению, им не стоило переходить.       За часы дополнительных и основных занятий он даже снова влился в немецкий язык, теперь уже не считая его собачьим лаем, в чем именно Клаус смог его переубедить. Ему нравилось слушать хриплый голос и мягкую, обволакивающую, иностранную речь, а также некоторые истории, которыми немец с ним иногда делился, а когда делился, то Ивушкин молча, но с интересом слушал.       Хоть он и делал многие задания с привычной лёгкостью, продолжая косить под дурака — некоторые все ещё были для него не до конца понятны, поэтому дополнительные занятия он стал воспринимать не как каторгу, а возможность заполнить пробелы и обновить знания, чему Николай был благодарен, потому что Ягер по сути тратил на него свое рабочее время, что все же вызвало в нем львиную долю уважения, ибо даже не каждый русский преподаватель готов вообще обращать свое внимание на таких, как он, падших грешников, у которых лишь одна дорога…       Николай, разумеется, видел и понимал между разговорами, что возможно Ягер хотел бы пересечь и разрушить эту невидимую стену между ними, чтобы парень стал с ним более, открытым, более общительным, чтобы выстроить доверительные отношения, хоть как между студентом и преподавателем, но, как бы ему не хотелось самому, он не мог позволить себе этого, потому что во-первых, до сих пор не был уверен, точно ли знает Клаус в полной мере кто он такой, чтобы доверять, но можно ли вообще доверять бандиту? А если и знал, то вытекает второе: студент не хотел, чтобы невинный человек, в очередной раз, пострадал из-за него. Как никак, а Николай постоянно был мишенью других бандитов, а также и некоторых прокуроров, несмотря на связи там, потому что порой вел очень темные дела.       Рано или поздно Клаус бы все равно узнал, кто он на самом деле и из этого вытекает наконец в третьих — в очередной раз парню не хотелось бы видеть разочарование, осуждение или страх в глазах знакомых людей, к которым, к несчастью, успел привязаться.       Но во многих аспектах он оказался не прав и одновременно прав, когда спустя две недели случился инцидент, изменивший всё.       Последние три дня Николай проводил свободное время у друзей, не появляясь дома, тем самым разрешив себе немного расслабиться и пропустить лишнюю банку пива за разговорами и громкой музыкой. Да вот только обернулся для него и его друзей этот отдых тем, что на район проникли бесстрашные ублюдки с другого района и натворили делов, как потом выяснилось.       На следующий день, ничего не зная, после веселого кутежа, Николай, проспав первые две пары, решил сходить хотя бы на третью — немецкий, который не мог пропустить даже будучи под страшной болезнью, как похмелье, потому что знал, что его Ягер потом живьём сожрёт за пропуск.       Ловя на себе странные, явно осуждающие взгляды на перемене перед третьей парой, Ивушкин, стоял у автомата и пил дешёвый кофе из стаканчика, стараясь не обращать внимание ни на кого, скинув странное поведение студентов на свой потрёпанный внешний вид от вчерашней попойки. Даже шнурки на одном из кед до конца не завязал! Что тут удивляться? — Ну перепил я! Чё вылупились то?! — в какой-то момент он все-таки не выдержал перешептываний и множество пар глаз, и вдруг резко развернувшись полу боком, вопросительно посмотрел на людей, которые тут же умолкли, но не изменились в лицах — все такой же, осуждающий со страхом взгляд, который Николай искренне терпеть не мог, разве что только в глазах своих врагов. Раздраженно цокнув, он отвернулся, — Ой, да идите нах**.!       Залпом выпив кофе, он чуть не подавился, когда к нему подлетел запыхавшийся Волчок и огорошил новостью, которая в миг его взбодрила получше всякого кофеина. — Тебя это…там… — жадно втягивая воздух, недавно бежавший Демьян, согнувшись, оперся об свои колени, — В деканат вызывают на отчисление… Говорят ты… Ягера избил. — Чево?! — шумно проглотив жидкость во рту в неподходящий момент, Николай закашлялся, смотря на друга, как на сумасшедшего, — Что я сделал? — переспросил он, тяжело сглатывая и грубо хватая за воротник футболки друга, заставил напуганного Демьяна резко выпрямиться и посмотреть себе в глаза. — Ну, так говорят. Я не знаю… Ив, ты чё, реально его избил? — поинтересовался Волчок, все также тяжело дыша и смотря на шокированного друга с неверием в глазах, но и с долей сомнения, будто тот действительно мог избить собственного преподавателя.       Приняв задумчивый и тревожный вид, Николай отвел взгляд и отпустив сжатую в кулак ладонь, которой держал Демьяна за воротник, ничего не ответив, торопливо двинулся в сторону деканата.       В голове эхом тысяче кратно отдавалось «Ягера избил…», а Ивушкин, сомневающийся в том, что вчера, будучи пьяным, мог что-то действительно сделать подобное, совсем побледнел. На ходу он попытался вспомнить, что вчера было, совершенно не обращая на мимо проходящих сокурсников вокруг, будто был в каком-то своем, параллельном мире и трансе, на автомате идя в сторону деканата. Перед его глазами мелькали кадры, как фотоплёнка, с разговорами вчерашнего дня о жизни, с громкой музыкой, шумным караоке на чьей-то квартире, в которой так и уснул, никуда больше не ходя.       Тогда если это не я, то кто же избил Клауса и самое главное где он сейчас? — возникла последующая мысль, которая почему-то бросила его тело в дикий страх за чужую жизнь и ледяной, сковывающий холод. Ведь могло случиться что-то очень плохое, пока он развлекался, вместо того, чтобы быть начеку, за район, как и всегда.       Явно прервав своим появлением спор между тремя людьми — одним заведующим, ректором вуза и Клаусом, Николай, не поздоровавшись и даже не глянув на ректора с заведующим, первым же делом, медленно и впервые за все время, так неуверенно на ватных ногах подошёл к Ягеру, сидящему в кресле у стола.       Администрация было вскочила, вдруг видимо решив, что Ивушкин собирается нанести дополнительный вред итак избитому бедняге, но вместо этого, он одним резким движением, развернув за подлокотник кресла Ягера к себе лицом, вдруг замер, уставившись на мужчину с нескрываемым шоком.       На мгновение Николаю показалось, что он провалился глубоко, под толстый лёд, где нет ничего, кроме холода и чувства животного страха захлебнуться. Для него не осталось ничего и никого в этом кабинете, кроме них двоих.       Осторожно, будто касаясь фарфоровой вазы, нежно сомкнув напряжённые пальцы на чужом подбородке, Николай заставил немца поднять взгляд голубых глаз на себя.       На лице Ягера был просто кромешный ад: разбитый нос с кровоточащей царапиной поперек, опухлая щека от удара, рассеченная бровь. Но бог с этим! Мелочи, по сравнению с тем, что он увидел, когда повернул голову Клауса в сторону. Вся шея мужчины была украшена фиолетово-синими кровоподтеками и длинными царапинами от ногтей, которые старательно были скрыты под слоем тона, но тем не менее все вблизи были заметны… Особенно, если стереть некоторую часть рукой, что Николай и сделал, кажется, даже не замечая, что откровенно трогает своего преподавателя в присутствии других людей, с сильной тревогой на лице и напряжением в теле, достигшем своего пика.       Долго за этим делом остальные, разумеется, наблюдать не стали. Ректор, чтобы привлечь к себе внимание, прочистила горло. — Ивушкин, присядьте пожалуйста. Даже не посмотрев на нее, Николай ещё несколько секунд смотрел Ягеру в глаза как-то одним взглядом извиняясь, мол «прости, что не уберег», прежде чем опустился в кресло и поднял уже по-настоящему убийственный, потемневший взгляд на двух женщин, что стояли по другую сторону стола, разделяющих их всех вместе.       Теперь, уже давая воле закипающей нереальной злости и желанию отомстить, Николай, мрачнее тучи, молча сидел, стиснув подлокотники до побеления в костяшках и сверлил взглядом ректора, которая невольно поежилась, заметив то, как парень в одно мгновение ока, изменился.       Ему не терпелось послать их к черту, заставить вызвать в конце концов медика и пойти искать тех, кто это совершил с невинным прохожим, дабы вести собственный верховный суд. Ему было уже все равно, отчислят его или нет и уж тем более, что с ним будет в дальнейшем. — Кхм, — опустив взгляд, в котором промелькнул явный страх, ректор поправила лежащие перед ней документы, — Мистер Ягер, хочу заметить, что раннее Николай уже привлекался к уголовной ответственности и я не понимаю, почему вы его выгораживаете…              Как и было предсказано, его побитый вид, даже с учетом того, как Клаус пытался это скрыть, не остался незамеченным. Даже более того, некоторые подходили к нему, спрашивая, что случилось и смотря таким взглядом, будто он сейчас умрет. Он, конечно, себя плохо чувствовал, но не настолько, как казалось другим. А со своим упорством, он в итоге доигрался, что его попросили прийти в деканат. Но все равно не думал, что все дойдет до вызова Ивушкина, фамилии которого немец даже не упоминал.       Сначала его чуть ли не начали допрашивать, что с ним случилось. Потом допытывались, кто это сделал, хотя Ягер уже раз десять сказал, что не знает, потому что даже лиц не запомнил. Дальше они каким-то образом приплели ко всему Николая, которого начали обвинять и пытаться доказать самому Клаусу, что это был явно Ивушкин. Вследствие этого, на каком-то моменте их речи, немец просто не выдержал, резко повысив голос, но через секунд десять вновь затих, не в состоянии произнести ничего громче хриплого шепота. Видимо, последствия сильнее, чем ему казалось утром, когда он уверял себя, что врач ему не нужен.       Когда в помещение пришел Николай, Клаус даже не повернулся к тому, неосознанно опустив голову ниже, чтобы тот не увидел его лица. Он знал, как реагируют люди на такое, а с учетом того, что из-за него сейчас могут отчислить Николая, совсем не хотел смотреть в глаза. Зачем он только вообще решил приходить сегодня. Натворил шуму, а теперь все только и говорят, что о Ивушкине, который избил преподавателя, хотя по факту этого не делал. И администрации ВУЗа видимо очень хочет его отчислить, раз так настаивает. Но он еще не настолько сошел с ума, чтобы обвинять невинного человека, поэтому до последнего будет держаться, чтобы его студента не отчислили.       Вопреки ожиданиям, первое, что сделал русский — это подошел к нему, с бледным лицом, поднимая его голову и заставляя смотреть себе в глаза. Клаус не противился. Зачем? Николай очень аккуратно трогал его, осматривая повреждения, а немец был уже уставшим, для дальнейших сопротивлений. Да и немного кружившаяся голова уверенности ни в чем не давала. Вот только чего все-таки не делал Ягер, так это не смотрел прямо в глаза русского. Куда угодно, только не в глаза.       От очередных слов ректора, Ягер снова судорожно выдохнул, начиная злиться. — Поймите вы, что это был не Николай. Я бы запомнил его. Хорошо, вы хотите отчислить его, но зачем так настаивать на том, чего он, как я вам сказал, не совершал? — его голос звучал очень тихо. И видимо это тоже было причиной, почему они до сих пор настаивают. Если бы он мог нормально говорить, то споры бы закончились еще до прихода Ивушкина. — Хорошо, тогда не хотите сказать, кто это был? — от этого вопроса, немец чуть не взвыл, вспоминая, как отвечал на него три минуты назад. — Не знаю. Просто люди в черной одежде. И если вы будете повторять все вопросы по новой, то вот: в полицию не обращался, в больницу не ходил, это ни Николай, ни Ивушкин, ни любое другое прозвище этого студента. — он слегка качнул головой в сторону юношу.       Возможно Клаус бы и разговаривал повежливее, но его ужасно злили все эти вопросы, а голова кружилась все сильнее.       Ректор с минуту сидела, размышляя над сложившейся ситуацией и видимо поймав пару раз на себе стеклянный, немигающий взгляд Николая, поняла, что другого выхода нет, кроме как их отпустить, иначе рисковала навлечь беду и на себя. — Что ж, ладно, тогда вы свободны, но мистер Ягер…на вашем месте я хотя бы написала бы заявление в полицию. Мало ли…может быть эти изверги нападут снова, — женщина скользнула по Ивушкину презрительным взглядом и махнула рукой, мол разговор окончен.              Стоило двери деканата за их спинами закрыться, как Николай, крепко ухватив пальцами одной руки мужчину за предплечье, молча потащил за собой по опустевшему коридору, так как третья пара по времени уже началась минут пять назад. Завернув в мрачный туалет, которым практически никто не пользовался, кроме курильщиков и наркоманов, потому что эта часть здания была заброшена, Ивушкин затащил за собой Ягера и легонько впечатал его в кафельную стенку.       Ему надо было увидеть…надо было увидеть, что эти твари ещё натворили, потому что он ясно видел, как тяжело Клаусу даются любые телодвижения, когда они выходили из кабинета.       Он, бесцеремонно, не обращая внимания на возражения, стал спешно расстёгивать Ягеру рубашку, но где-то на третьей его терпение лопнуло и он просто одним резким движением ее порвал, что а ж пуговицы полетели с глухим стуком о пол. Конечно, если бы кто-то другой это увидел, то точно бы подумали бы что-нибудь неладное, но в данный момент для Николая это было неважно. То, что он увидел, заставило его судорожно выдохнуть. Практически весь торс Ягера до нижней части туловища, был покрыт яркими фиолетовыми гематомами от многочисленных, сильных ударов.       Шумно сглотнув вставший в горле ком, Николай прикоснулся к одной из них подушечками трясущихся пальцев руки где-то около ребра и поднял на Клауса тревожный, по-настоящему испуганный взгляд, который в Николае мало кто видел за последние несколько лет.              Когда их отпустили, Клаус наконец смог облегченно выдохнуть, слегка улыбаясь, ведь с приходом Николая все настолько быстро разрешилось. Он бы не удивился, что если б не Ивушкин, то его бы там мучали вопросами еще как минимум полчаса. Решившись все-таки повернуться к русскому, Ягер тихо прошептал: — Спасибо. — но от неожиданности, когда тот резко схватил его за руку, потянув в неизвестную сторону, немец слегка поморщился от боли, хоть и не издал ни звука.       Руки тоже были повреждены, может не настолько, как другие части тела, но все-таки он именно ими прикрывался, когда его били ногами. Немец вдруг передернулся от неприятных воспоминаний. Конечно, он не особо четко помнил какие-то конкретные моменты, но если происходили схожие действия, то перед глазами моментально пролетали прошедшие воспоминания. А именно сейчас, чувствуя крепкую хватку на предплечье, это походило на то, как его держали, заломав руки назад, за спину. — Куда мы идем?.. — чуть потеряно от кружившейся продолжительное время головы, спросил немец, только Ивушкин не ответил, затащив в какое-то помещение.       Этим помещение оказался старый неработающий туалет, которым уже давно никто не пользовался, а чинить пока не торопились. Из-за такого странного выбора места для разговора, Клаус удивленно моргнул, вновь собираясь задать вопрос, но из-за действий русского он потерял дар речи, не до конца понимаю, что тот пытается сделать.       Отойдя от шока только тогда, когда его рубашка была частично расстегнута, а Николай собирался вот-вот ее порвать, раздражаясь из-за таких мелочей, как пуговицы, Клаус начал сопротивляться, впрочем выходило у него это так себе, отчего спустя несколько секунд по полу разлетелись оторванные пуговицы. Сопротивляться плохо получалось из-за того, что руки, даже тыльные стороны ладоней, были в ссадинах, с синяками.       Почувствовав прохладные пальцы юноши на оголенной коже, немец вздрогнул. И даже не от боли, а от самого касания в принципе. Это казалось странным. — Николай, что ты делаешь? — замерев, он не сводил с юноши настороженного взгляда, тихо шепча слова.              Пальцы Николая замерли на прозвучавшем вопросе, так и повиснув в воздухе около обнаженной, поврежденной кожи.       Он знал, что нет смысла спрашивать Клауса, кто его избил, ведь тот ясно ответил, что не помнит и не знает. Тогда зачем же привел его сюда, порвал рубашку и теперь откровенно трогает своего преподавателя? Да чтобы самому в очередной раз убедиться в какую цену обходиться отсутствие бдительности для него! Какие-то уроды перешли границу района в тот самый момент, когда он позволил себе и пацанам расслабиться, потерять бдительность, и те избили человека за просто так! А если бы они его вовсе убили?       Закипая от свирепой злости и гнетущий мыслей, Николай в одно мгновение изменился в лице. Взгляд из полуприкрытых век потемнел, снова став стеклянным и в то же время с безумным огоньком в голубых глазах.       Он смотрел мужчине уже не в лицо, а куда-то в район его шеи, словно в пустоту, с каждым разом дыша всё глубже. Рука, которой он трогал Клауса, сомкнувшись в кулак, плавно опустилась.       Медленно отойдя от мужчины, Николай, с немигающим взглядом, сомкнул ладони на затылке, разведя локти в стороны. Он чувствовал, как его переполняла невероятная злость, словно ему запустили адреналин по крови. В ушах стоял шум в виде странного писка и отбивающего сердца быстрого ритма. Вся эта ситуация напомнила ему то, что произошло пару лет назад, когда определенные люди угробили целый автобус с пассажирами на его районе, только потому что он не пошел на сделку и не был в нужном месте и в нужное время, и только потому что в то время постоянно находился под дозой, слишком расслабленный, слишком дерзкий и думающий, что всё можно. Можно, да только всегда есть последствия.       Можно быть под дозой и не уберечь целый автобус невинных людей, в котором сидела его подруга.       Можно пойти покуралесить, убрать с патруля своих друзей и дать ублюдкам избить человека.       Всё можно, правда, Николай? — отдалась в голове эхом фраза, которую он слышал от одного из уродов, с которым когда-то пришлось иметь дело, а оно вон как вышло…       Опустив локти и проведя ладонями сзади по своей шее, Ивушкин отчаянно рассмеялся, качнувшись в сторону и вдруг, остановившись возле раковины и шумно втянув воздух, Николай со всей силы неожиданно ударил кулаком в зеркало, которое, треснув, разлетелось на кучу осколков, а затем и одним ударом ноги снёс раковину, которая, ударившись о пол, тоже разломилась. Грохот стоял весьма громкий. Благо, вода была отключена.       От внезапно изменившегося взгляда Николая, по спине пробежались мурашки и стало очень не по себе. Тот буквально источал ярость и намерение что-то сломать. Вот так, со злости, просто выломать дверь, разбить стекло, подоконник, но даже этого наверное стало бы мало.       Немец всем телом сейчас ощущал, будто мышь, перед тигром, что лучше ничего не делать, просто молча стоять и не пытаться хоть что-то предпринять. Не оценит Николай попытки его успокоить, Ягер это понимал. Но также он понимал, что если Ивушкин все-таки решит пошуметь и выпустить пар, то это будет очень громко.       Внимательно следя за действиями студента, немец напряженно запахнул рубашку, удерживая руками, ведь практически все пуговицы были оторваны. Но вдруг услышав со стороны Николая истеричный смех, Клаус было сделал шаг вперед, но вовремя удержал себя. Лучше не приставать к человеку, когда у него такой выброс эмоций. Однако, резко вздрогнув от неожиданного звука битого стекла, Ягер не удержался и подскочил к Ивушкину, когда тот замахнулся ногой, с злобным рыком разбивая раковину и плитку на полу. — Н-николай, — хрипло, но сумев повысить голос, позвал того преподаватель, осторожно подходя сзади, но остальную речь говорил все тем же шепотом из-за боли в горле. — повернись пожалуйста.       В его взгляде сейчас было столько переживания и волнения о студенте, что казалось сейчас он сам источает эти чувства, только не агрессию, как Николай, а спокойствие и просьбу, даже мольбу, остановиться.       Выплеснув часть мощной энергии на ни в чем не повинное зеркало и раковину, Ивушкин, вдруг услышав прямо за собой просьбу, резко повернулся к Клаусу лицом, которое не выражало ничего. Даже его взгляд при повороте был устремлён куда-то в пустоту перед собой. Дыхание было тяжёлым от все еще колотящей его злобы.       Глядя на русского обеспокоенным взглядом, Клаус, осторожно подняв руку, мягко провел ею по щеке Николая, так и оставляя. Он хотел привлечь внимание Ивушкина, чтобы тот полностью сконцентрировался на нем, перестав, хотя бы на время, думать о гложущих его мыслях. А они были. И много, что можно понять по его глазам и такому сильному всплеску эмоций. — Николай, Коля, ты сейчас чем-то очень сильно взволнован? — это не бессмысленный вопрос, хоть он и мог предположить, чем именно. Просто вариантов было несколько, но самые выделяющиеся, что это из-за стресса на фоне угрозы отчисления или из-за того, что немца избили. С учетом последних действий, он склонялся ко второму варианту, ведь не будет же Ивушкин просто так рвать его рубашку.              Как это не удивительно, но одно нежное, неожиданное касание ладонью к своей щеке остановило Николая, вынудив его замереть и на мгновение даже забыть, как дышать. Он поднял удивленный взгляд на Клауса перед собой и смотрел так несколько секунд, пока не «вернулся обратно» и в зрачках вновь не проступил огонек души, который, к сожалению, иногда гаснет в его глазах и взгляд становится стеклянным, пустым, как и у всех представителей криминального мира. Живые трупы без души. Но у Николая все ещё имелась частичка, которая хотела жить, которая боролась и порой проявляла человечность, но которую он старательно задавил в данный момент, не желая встречаться с ней лицом. Потом, когда сделает все, что нужно.       Сомкнув губы в тонкую линию, Ивушкин прикрыл глаза на несколько секунд. Хотел заглянуть в себя и немного поубавить пламя гнева, удерживаясь сознанием за единственный сейчас маяк — ладонь Ягера на своей щеке, чтобы не сойти с ума. Когда он нашел, где именно в теле скоплена отрицательная, бушующая энергия, Николай мысленно представил, как она расползается в стороны и исчезает в воздухе, как дым от сигарет. Стало легче.       Вновь открыв глаза, он посмотрел уже обычным, нахальным под свою стать, взглядом на Клауса, будто мгновенно пришел в хорошее настроение. Его губы медленно исказились в доброй с виду ухмылке, но последующие слова говорили об обратном. — Они пожалеют о том, что сделали, — маниакальным голосом произнес Николай, чуть ли не прошептав слова Ягеру. Опустив подбородок, он медленно сделал шаг назад, уходя от прикосновения и не сводя не мигающего, ухмыляющегося взгляда с немца. Затем он решительно направился прочь из туалета, но вовсе не на пару по немецкому языку, а прямиком вершить «благое» дело.       Слегка поглаживая юношу по щеке, Клауса скорее забеспокоила очередная неожиданная смена эмоций, чем успокоила. Что ждать от Николая уже в странно хорошем настроении, он даже не представлял, но понимал, что сейчас лучше не отпускать его никуда, а то еще натворит дел…       И после его последующих слов, убедился в том, что правильно думал, не собираясь его отпускать хоть куда-нибудь в одиночку. «Они пожалеют» — явно наводит на мысль, кто они и как они пожалеют. Невозможно было даже подумать о чем-то другом, в связи со сложившейся ситуацией. Но все-таки, немец не желал, чтобы Николай шел мстить тем, кто над ним издевался в прошлый вечер. Чтобы шел на грех из-за него. Конечно, может он и не убьет никого, но с его вспыльчивостью он может запросто сделать так, что человек будет не жить, а существовать, привязанным к коляске или кровати.       Он не хотел, чтобы Ивушкин стал преступником поэтому, когда тот направился к выходу из туалета, резко подался вперед, хватая того за запястье и морщась от прострелившей руку боли. — Не надо, Николай. Зачем тебе это? Ты не сможешь никого из них найти, да и это не так важно… — нет, это важно.       Важно, потому что они в следующий раз могут наброситься на другого прохожего, и есть вероятность, что это может быть девушка, а представление, что они могут с ней совершить, наводит ужас. Но лучше, он подаст заявление в полицию, чем их будет искать Ивушкин, который и сам может пострадать от того же, что и он.       Николай, невольно скользнув взглядом по крепко ухватившей его руке, на которой из-под рукава тоже местами проступали синяки, и сжав губы в тонкую полоску от сочувствия и понимания как, должно быть, Ягеру больно от любых движений, вопросительно на него уставился.       Услышав вполне ожидаемую попытку его остановить, Ивушкин невесело усмехнулся, отведя взгляд в сторону, но вернув его снова назад, развернулся к Клаусу всем корпусом, тем самым сократив между ними расстояние, опять нарушив все личные границы. — До тебя, видимо, ещё не дошла информация, кто я такой, да? — увидев в удивительно голубых глазах Ягера проблеск понимания о чем речь, Николай чуть задрав подбородок и вздернув бровь, кивнул, тем самым ещё раз убеждаясь, что слухи весьма хорошая вещь с одной стороны, — Так вот чтобы тебе стало ещё яснее…       Аккуратно взяв свободную ладонь преподавателя, студент завел ее себе за спину, под край кожаной куртки и прижал к выпирающему основанию пистолета около поясницы, а затем убрал свою ладонь и выразительно посмотрел на Ягера. — Как думаешь, откуда у меня Rolex? На стипендию купил? — вальяжно спросил Николай, встряхнув вторую руку с золотыми часами на запястье, которых до этого не было видно из-за рукава, и мимолётно изогнул губы в колкой ухмылке, склонив голову набок. Помолчав какое-то время, чтобы дать Клаусу подумать, а затем, понизив голос до шёпота, Ивушкин, не отводя сверкающего взгляда, стал говорить: — На моей совести свыше пятидесяти человек — двадцать семь из которых погибли по моей вине, заживо сгорев в закрытом автобусе, в то время, как я в дупель пьяный и обдолбаный трахался с очередной шалавой в чужой хате! Ещё десятка из них остались инвалидами! Знаешь, кто это сделал? Знаешь?! Такие же, как я! — на последних словах Николай уже повысил голос, — Я бандит! И этот район принадлежит мне. И если какой-то самоуверенный урод вдруг решил творить беспредел на моей земле, он будет хлебать за это таблом по заслугам, потому что ещё раз вытаскивать обгорелый труп близкого мне человека из полыхающего огня, я не намерен, ясно?!       Недовольный Николай тяжело дышал, находясь очень близко к лицу мужчины и заглядывая тому в глаза, будто пытался отыскать там что-то. Со стороны это могло выглядеть странно, но таким образом он просто часто пытался донести информацию до другого человека.              После такой выразительной речи Ивушкина и явного доказательства его слов в виде огнестрельного оружия за спиной, немец неверяще-удивленно глядел на своего студента, только сейчас, хоть и не полностью, понимая, что тот имел ввиду. Но как известно, люди не могут себе представить то, чего не видели собственными глазами, а с учетом склонности доводить все до идеала тем более. Именно из-за этого взгляд Ягера выражал скорее удивление, чем ужас и шок, потому что любой нормальный человек, который прекрасно все осознает, сейчас бы прекратил попытки что-то доказать студенту.       Но в мыслях Клауса это никак не укладывалось. Нет, пазл сложился, при воспоминание угрозы Ивушкина и ножа у горла, но довести до конца, и сделать правильный вывод у него не получалось. Возможно роль сыграло и нарастающее головокружение. Где-то на задворках разума пробежала короткая мысль, что просто так настолько долго голова кружиться не будет, но как появилась, также быстро эта мысль и покинула голову.       Шумно сглотнул, мужчина легонько дотронулся ладонью до плеча студента, осторожно заглядывая в его глаза. — Я понимаю, что ты хочешь сказать, Николай, — он говорил тихо, стараясь придать интонации успокаивающую окраску. — но ты ведь… — немец не закончил, внезапно осознавая, как никто другой, что его доводы не могут даже стоять в одном ряду с причинами Ивушкина так поступать.       Опустив голову ниже, он устало прикрыл глаза, но все также держал русского, слегка сжимая его за плечо. Он не мог спорить с Николаем, никакие слова не остановят его… —… Не считаю нужным питать чужие иллюзии о себе, — закончил за него фразу Николай и мягко подняв голову немца за подбородок, сказал, вновь заглядывая в глаза, — Мистер Ягер, будьте добры, сходите к медику, а то плохо выглядите и… не ставьте мне пропуск, отработаю, — попросил Ивушкин в этот раз по-доброму усмехнувшись на конце фразы и ловко выскользнув из чужих рук.       Покинув туалет, студент направился вовсе не на пару, а в сторону выхода. Нужно было отыскать подонков, пока ещё было время и отомстить в назидание остальным, если вдруг хотя бы одна мысль промелькнет в их головах заявится на район с подобными намерениями.       Поиск увенчался успехом через два дня: трое были пойманы не без помощи знакомых в полиции и своих людей, затем избиты до полусмерти и отправлены в больницу, за исключением одного, четвертого — их предводителя, который, как потом признался и был зачинщиком драки. Самый наглый, тупой и дерзкий.       Чтобы проучить подлеца, первым делом Николай отвез его в лес с целью закопать в трёхметровой, предварительно вырытой, могиле, но удовлетворившись жалобными криками, воем и мольбами под страховым быть закопанным заживо под землёй, Ивушкин остановился. — Так и быть, пощажу, — едко усмехнулся бандит, холодно глядя вниз на закрытый, деревянный гроб, откуда доносились звуки натурального рыдания и попытки выбраться. Но под «пощадой» Ивушкин всегда имел ввиду абсолютно другое значение этого слова.       Собственноручно избив придурка до полусмерти, Николай оставил его без нескольких зубов, с переломанными конечностями и многочисленными, ножевыми ранениям лежать у порога больницы с предупреждением о том, чтобы больше не возвращался в Санкт-Петербург, как и его дружки, потому что те, как оказалось, были вообще приезжими. В отпуск они катались, мерзавцы.       Домой Ивушкин вернулся только на третий день и то вечером, с головы до ног весь измазанный, пропитанный запахом чужой крови. Дико уставший и внутренне опустошенный, он медленно плелся по ступенькам между третьим и четвертым пролетами, таща за собой биту с засохшей на ней кровью. В свободной руке он нес весьма дорогие часы, снятые с главы той компашки, который теперь ещё два месяца, а то и три со своими друзьями будет отлеживаться в больнице.       Вынужденно смотря в глаза напротив, Клаус поджал губы, чуть отводя голову, чтобы тот перестал держать его за подбородок, уж очень неприятным напоминанием это было. От слов русского, он тихо фыркнул: — Еще как поставлю, — но в спину юноши он смотрел с сильным беспокойством, когда тот уходил из помещения.       Еще немного постояв так, думая об Ивушкине и с тревогой предполагая не самые удачные исходы событий, Клаус встряхнул головой, вдруг твердо сказав себе в мыслях, что все будет хорошо и с таким человеком, как Николай, с его-то осторожностью и умением постоять за себя, ничего точно не случится. Только внутри все еще оставались сомнения, от которых, увы, избавиться было невозможно.       Выйдя из туалета спустя минут пять после Николая, Ягер отправился в аудиторию, чтобы довести свою последнюю на сегодня лекцию, хотя с учетом его плохо работающих голосовых связок, после напряжения на первых двух парах, вряд ли он сможет долго говорить в полный голос. Придется отпустить студентов пораньше. Да к тому же ему еще нужно сходить в больницу, с его организмом явно не все в порядке.       Как он предполагал, так и случилось. Долго вести лекцию он уже был не в состоянии, поэтому дав всем более объемное домашнее задание, начал собираться домой, после чего, поехал в медучреждение. Только вот там тоже проблем стало предостаточно, когда при осмотре выяснилось, что травмы не только на лице и шее, а также на всем остальном теле в жутком количестве. Про реакцию врача на слова о постоянном головокружение можно даже не говорить.       Но к счастью, не считая тяжелой степени гематом на теле, ни переломов, ни трещин в костях или суставах не было обнаружено, что радовало, потому что ложиться в больницу крайне не хотелось, а также не требовалось и хирургическое вмешательство, вследствие множественных кровоизлияний.       Однако радости Клауса врач не разделял, ведь присутствовала и травма головы, от которой собственно и было такое продолжительное головокружение. Поэтому дав необходимые инструкции, как и что делать в домашних условиях, раз он так не хочет ложиться в палату, мужчина также раз двадцать за свою речь повторил, что как только станет хоть чуточку хуже, сразу звонить в скорую.       Ягер соглашался со всем, даже не пытаясь спорить, уж очень сильно хотелось просто прийти домой, лечь и заснуть, ведь на ближайшую неделю он взял больничный, поэтому в ВУЗ ходить не придётся, будет дома лечиться.

⊹──⊱✠⊰──⊹

      Вскоре прошло примерно около трех дней с начала домашнего лечения. За это время, все, что полезного сделал Клаус, это лишь смог понять, как ему относиться к Николаю.       Да, он согласился с тем, что тот преступник и слова его коллег не были сильным преувеличением, раз даже сам русский в этом признался. Да, на него повлияли слова Ивушкина о количестве людей на его совести. И да, он теперь в полной мере осознает, что все это время пытался наладить контакт с достаточно аморальным, как выглядит со стороны, человеком. Но нет, он не перестанет этого делать. Он понимает, он в чем-то даже осуждает Николая, но он не знает всего. И он ясно видит, что чистого кайфа его студент от своих дел не получает. А также Ивушкин сделает что угодно ради близких ему людей. И этот район, как бы жители не ненавидели Николая, он защищает. Защищает путем преступления, но делает все в силу своих возможностей. И Клаус может лишь скорректировать его действия в более гуманную и мягкую сторону, но никак не изменить полностью. Никогда не станет Николай послушным, а ломать его сознание ради этого — тоже насилие. И даже еще более жестокое.       Ягер останется таким же. Он будет следовать оставшемуся, вопреки всем принципам, желанию сблизиться с Ивушкиным. Он хочет стать ему другом. Ему больно думать, что часть своей жизни Николай является центром негативного внимания окружающих. Многие его боятся и это нормально, но у всех есть чувства, даже у преступников, видевших смерть не раз и не два. Только ассоциировать Ивушкина с преступником получается плохо, даже с тем, что тот отсутствует в квартире уже более двух дней, видимо «наказывая» тех четверых бандитов. От собственных мыслей в голове снова начинает бить тревога и необъяснимое желание вновь проверить, не пришел ли русский.       Выйдя из своей квартиры в домашних темных штанах и серо-зеленой футболке, немец, с неудобством поправляя бинты на шее, ведь там были открытые раны, которые ужасно плохо заживают из-за малой свёртываемости крови, сделал буквально пару шагов к двери напротив, нажимая на звонок. Ему ожидаемо никто не открыл. — Ну где тебя носит… — устало задал он вопрос в пространство, облокачиваясь на дверь спиной и прикрывая глаза, в голове крутились плохие мысли, которые так или иначе подразумевали смерть или сильные травмы.       Внезапно заслышав какой-то шум снизу, будто кто-то идет, устало передвигая ногами, Клаус прислушался, насторожившись. Кто мог так поздно возвращаться домой? Промелькнувшую мысль, что это Ивушкин, немец быстро отмел, слишком много раз он уже предполагал, что это он, а в итоге оказывалось не так. Но на удивление, это был все-таки Николай, только весь замученный и уставший. И он боялся это предположить, но видимо даже в чьей-то крови. Это повергло в ужас, особенно навела страху окровавленная бита.       Резко подскочив к русскому, когда тот только дошел до пятого этажа, Ягер едва успел удержать себя от объятий, ужасно желая дотронуться до студента и почувствовать его тепло. — Николай, почему тебя так долго не было? И почему ты не ночевал дома? Я тебя даже на улице ни разу не замечал… —волнительно, перепрыгивая с фразы на фразу, задавал бесконечное количество вопросов Клаус.       Совершенно не ожидая, что его кто-то будет ждать, а тем более беспокоиться о том, где он был, особенно Ягер после последнего между ними разговора, Николай дернулся от испуга, потому что не сразу заметил немца, который как будто из-за кустов на него выпрыгнул, а на самом деле из-за угла предбанника. — Ягер… — прикрыв глаза на несколько секунд, чтобы успокоиться, и проведя окровавленной ладонью по непослушным, золотистым волосам, что от одного движения назад вновь вернулись на место, студент поднял усталый взгляд на обеспокоенного мужчину и несколько секунд просто молчал, пытаясь понять какого черта тот не дома, какого черта стоит в одной домашней одежде, почему в конце концов тот в страхе не держится от него — бандита, подальше?       Понимая, что у него котелок слишком устал, чтобы мыслить, Ивушкин, тяжело вздохнув, взял ладонь Ягера и сунул в неё те самые часы, снятые с недавно избитого главаря гопников, который самолично, лишь бы его отпустили, предложил забрать. — Ты прям как мамочка… — тихо произнес парень на выдохе, чуть наклонившись вперёд и усмехнувшись. Он опустил взгляд и сомкнул своей грязной от крови, ладонью, пальцы мужчины на вещице, — Держи. Это тебе передали в качестве возмещения ущерба. Под сотку стоят…       На часах с кожаным ремешком, что он дал немцу, также имелась кровь бывшего владельца вещи, но если их хорошо отмыть, то можно было бы сдать в ближайший ломбард и неплохо так заработать, хоть это и было не совсем легально и гуманно, но тот придурок, с которого Николай их снял по доброй воле, был ещё менее гуманным, когда избивал невинного человека.       Обойдя Клауса полукругом, Ивушкин подошёл к собственной двери и стал копошиться в карманах в поиске ключей от квартиры. Биту, с местами свежей на ней кровью, он, подняв, прислонил к себе с правой стороны к груди локтем, уже не обращая внимания на то, что пачкается, потому что весь низ его футболки был пропитан темной жидкостью. Да какой там? Николай с головы до ног был в крови, отвратительный запах которой прямо-таки и витал в воздухе — он чувствовал его везде и, пожалуй, всегда.       Ему жутко хотелось завалиться в ванную прямо в одежде, напиться и забыться на ближайшие несколько часов, и плевать он хотел на какие-то там завтрашние пары, но ещё ему очень хотелось понять почему немец в такое позднее время… ждал его?       Беспокойно глядя на студента перед собой, Клаус просто ждал, когда Николай ответит хотя бы на один из его вопросов, только видимо тот был слишком уставшим, чтобы думать, а уж тем более разъяснять, что происходило все эти три дня. Хотя тут и разъяснять ничего не придется, немец прекрасно видел всю ту кровь на одежде и руках Ивушкина, а измазанная в ней же бита, лучше всего давала понять, где и для чего пропадал юноша. Но даже так, Ягер всё равно продолжал волноваться, что кровь на русском могла принадлежать и ему самому.       От следующего действия Николая, немец невольно содрогнулся, ощущая под пальцами часы с корочками засохшей крови, а когда тот еще сказал, что раньше часы принадлежали одному из тех типов, что его избили, а сейчас видимо сами лежат в больнице при смерти, и вовсе чуть не выронил вещь. — Николай, — позвал он юношу, поднимая свой взгляд с часов, но тот уже прошел дальше к своей квартире, поэтому догнав его, немец протянул данную ему вещь обратно. — мне не надо. Часы у меня есть, с деньгами все хорошо, а еще мне сейчас плохо станет из-за. этого.       И ведь ему правда может стать плохо. Конечно, он вид крови нормально переносит, но только в определенном контексте, а здесь явно этот определенный контекст не вписывается.              Ключ в замочную скважину Николай успел только вставить и провернуть несколько раз прежде, чем его вдруг позвал Клаус. Развернувшись полубоком, он с задумчивым видом, уставился на часы в руках соседа и просто молча забрав их, прошел в квартиру, видно забыв за собой закрыть дверь, отчего та просто стукнулась об косяк и так и осталась болтаться на петлях, словно приглашая зайти кого-угодно.       Ловко выпрыгнув из кед, бандит, оставив биту в углу, прошел до конца коридора в ванную, где в первую очередь принялся смывать с лица запёкшуюся кровь. Выглядел он действительно жутко. Хорошо, что ещё темнота на улице — так кого-нибудь перепугал бы до смерти. Ментов бы вызвали.       Алая кровь с его ладоней смешивалась с водой, становясь бледной и стекала в водосток.       Шумно втянув воздух сквозь стиснутые зубы от острой боли в костяшках — те были разбиты от сильных ударов, Николай, терпя, кое-как постарался смыть с этих мест кровь и грязь.       Черт, не хватало ещё заразиться чем-нибудь. Благо в шкафчике где-то была аптечка для тела и водка для души…              Хоть Николай и не приглашал его к себе, но и заходить также не запрещал, поэтому с молчаливого согласия Ивушкина он вошел в его квартиру следом за ним. Тем более и дверь тот оставил открытой.       Пройдя по коридору дальше, чтобы не стоять неловко на входе, немец заинтересовано осматривал интерьер. Но что его привлекло сильнее всего, так это огромное количество книг, а в особенности книг по немецкому языку. Странно ведь, что тот, кому не особо нравится этот язык, хранит в своей квартире столько пособий по изучению.       Но сейчас есть более важные дела, чем рассматривание книг, поэтому тихо ступая по полу, Клаус прошел к ванной комнате, негромко спрашивая: — У тебя есть аптечка? — кроме того, чтобы расспросить русского о том, что происходило все эти три дня, он сперва хотел проверить его на наличие травм и по мере возможностей, хоть как-нибудь помочь.       Только была очень большая вероятность, что Ивушкин просто выставит его из своей квартиры, чего совершенно не хотелось.       Выключив кран и встряхнув ладони от воды, Ивушкин было повернулся, но когда его взгляд наткнулся на чью-то фигуру прямо на пороге ванны, парень невольно вздрогнул, точно не ожидая, что немец зайдет за ним.       На мгновение, Николаю подумалось, будто Клаус всего лишь очередная галлюцинация его воображения — последствие принятие наркотиков в свое время, и чтобы в этом убедиться, он заторможено и не сильно ткнул пальцем Ягеру в живот, но когда почувствовал ткань домашней футболки и осязаемую материю под ней, то нахмурил брови и задумчиво уставился перед собой, что со стороны выглядело само по себе забавно. — Я чё, дверь не закрыл.? — пробормотал Николай. В его глазах промелькнуло воспоминание, что действительно не закрыл. Идиот. Нет, его не напрягало присутствие Ягера, разве что немного смущало, но более было важно, что вместо него, мог зайти кто-то совершенно другой и дать палкой по голове.       Как-то неопределенно угукнув самому себе, соглашаясь с мыслью об том, что реально идиот, подошёл к шкафчику, в котором имелась аптечка, но вместо нее, Ивушкин достал бутылку недопитой водки.       Одним движением, отпив немного жидкости, студент поморщился от резкого, обжигающего спирта в горле и вместо того, чтобы залечивать себе раны, как полагается, над раковиной облил водкой себе руки в тех местах, где была стерта кожа. Стиснув зубы от острой боли, тут же последовавшей за таким действиям, Николай промыл ладони водой и прямо в одежде улёгся в ванную с бутылкой алкоголя, намереваясь исполнить свой чудесный план. Тем более, что водка уже ударила ему в голову расслабляющим эффектом.       Не до конца понимая, что происходит и почему Николай так себя ведет, немец нахмурился, обеспокоенно глядя на русского. С ним очевидно сейчас было что-то не так. Он будто потерялся в пространстве, либо же эмоционально выдохся, чтобы обращать внимание на окружающих, опасность не представляют, значит все хорошо.       Размышляя, что ему сейчас сделать, он поднял взгляд на шкафчик, из которого Ивушкин минуту назад достал бутылку с водкой и недолго думая, подошел к нему, выуживая оттуда замеченную тогда же аптечку. — Николай, позволь помочь тебе, — хотя спрашивать наверное было бессмысленно, так как тот маловероятно, что ответит, да и возможно даже не понял вопроса.       Опустившись на бортик ванны, немец аккуратно взял свободную от бутылки руку Ивушкина, осматривая повреждения. Но вряд ли травмы только на руках, если они есть. А в данный момент Николай явно хочет отдохнуть, расслабиться, поэтому если Клаусу вдруг взбредет в голову раздеть русского, проверяя на наличие травм, то тому точно будет неудобно. Можно в конце концов просто спросить. — Тебя где-нибудь ранили? Вся одежда в крови. — Не в моей, — произнес Ивушкин, сделав очередной глоток и переводя взгляд из полуприкрытых век на свою ладонь в руке Ягера.       Поставив бутылку между колен, Николай немного приподнялся корпусом, чтобы достать из-за поясницы пистолет, который мешался и давил, и положить его рядом на свободный бортик, по другую сторону ванной. — Отправил их всех в больничку… — без какой-либо радости на лице поделился Николай, медленно укладываясь обратно затылком о край, — Петуху этому низкорослому, который это все затеял, минимум пол года теперь валяться с пробитыми батареями, — едко усмехнулся Ивушкин, вновь беря бутылку со спиртным, от которого его язык, как правило, развязывался даже от небольшого количества. Вновь переведя взгляд с белого, потресканного от краски потолка на Клауса, Николай спросил, сведя брови к переносице — А зачем ты меня искал? — Ты три дня уже отсутствуешь в квартире, — неосознанно продолжая держать руку Ивушкина, произнес немец. — после твоих слов, я беспокоился, где ты пропадаешь и все ли с тобой в порядке. Мало ли что может случиться, пока ты. отправлял тех людей в больницу.       Он старался не обращать внимания на вытащенный пистолет, который студент аккуратно положил на другой край ванны, но взгляд постоянно к нему возвращался с мыслями: «А не убил ли Николай кого-нибудь этим оружием?» Однако спрашивать на это счет не решался, скорее всего просто боясь услышать положительный ответ. — Ты сильно устал? — вместо крутящегося в голове вопроса, спросил немец. — Хочешь есть? Или еще чего-нибудь. — Впервые вижу человека, который так беспокоился бы за бандита, — пониженным тоном промолвил Николай после нескольких секунд молчания. Его крайне беспокоило такое странно-заботливое поведение немца, учитывая, что человек с инстинктом самосохранения на его месте, сменил бы вообще квартиру, лишь бы не видеть у себя под боком преступника, а этот… про какую-то там усталость и еду спрашивает, да ещё и переживет. Оперевшись об бортики руками, Николай поднялся и сел на край ванны, напротив Клауса и поднял сверкающий взгляд.       Не отводя глаз, Ивушкин сделал глоток с горла бутылки и вытерев тыльной стороной ладони рот, выдал на чистом немецком языке, без акцента, чуть ухмыляясь: — Мистер Ягер, мне двадцать лет. Уже год прошел как я живу один в этой квартире и способен сам о себе позаботиться, а вам бы стоило сохранять трезвый рассудок и задавать мне вопросы, которые хочется спросить, а не которые необходимо, а также держаться от меня подальше, — закончив говорить, Николай внимательно наблюдал за реакцией преподавателя, который с ним мудохался почти три недели на дополнительных занятиях, объясняя элементарные вещи, а тут его студент вдруг выдает на чистейшим немецком языке, без акцента целые предложения, да ещё и без запинки.       О, Ивушкин специально ждал этого момента, чтобы наконец дать понять Ягеру, что знает немецкий чуть ли не на уровне носителя и что больше не нуждается в дополнительных занятиях, а также в чьей бы то ни было помощи, потому что иначе Клаус рискует потерять самого себя рядом с ним, а Николай в очередной раз будет рисковать своим положением и постоянно быть на нервах. Один раз повезло, во второй раз могут и убить уже знакомые люди. Так, назло! Чтобы Ивушкин дал слабину и сорвался. И вот тогда ему придет конец, как и спокойствию района, чего он допустить не мог.       Услышав из уст русского чистую немецкую речь, Ягер даже не сразу понял, что тот говорит вовсе не на русском, ведь будучи носителем языка, в его голове прекрасно уложился смысл слов. Но спустя секунд тридцать после речи Николая, немец постепенно начал осознавать, что именно ему показалось странным. Как мог Ивушкин, который с первого раза даже не запоминал элементарные правила и постоянно спрашивал, как переводится то или иное слово, внезапно сказать это? Ладно, его дополнительные были эффективны, но не настолько же, чтобы Николай вдруг научился говорить, даже без акцента? Без акцента, без запинок, без каких-либо проблем, да к тому же с такой легкостью, будто это его родной язык? Это шокировало и удивляло настолько, что затмило суть слов русского, отчего первым заданным вопросом стал отнюдь не вопрос об убийстве, который ушел на второй план. — Какого. — но он все-таки сдержал ругательство, стараясь никогда не опускаться до такого. — Ивушкин, ты просто выучил несколько фраз? Или же все это время притворялся не знающим? Или. — он не мог подобрать слов, чтобы показать свое возмущение и удивление из-за всей этой ситуации. Встав с бортика ванны и скрестив руки на груди, он нахмурился и продолжил. — Вот разве ж так можно? Я, конечно, рад, что ты знаешь этот язык, но на дополнительных ты совершенно ничего нового не изучил, мог бы хоть сказать что. И зачем тебе это вообще? Ты был бы лучшим, ведь даже без акцента говоришь, чего не скажешь о остальных с группы. — он бы и продолжил еще свое возмущение, смотря на явно несколько довольное лицо русского, но всплывшие в сознании слова, заставили задуматься уже о другом.       Держаться подальше? Что он несет? Нет, это конечно логично, даже более, чем логично, но после того, как он уже привык к Ивушкину и воспринимает его совершенно не как постороннего или просто студента в своей жизни, «держаться подальше» звучит так. жестоко. Особенно, если развивать эту мысль, можно надумать себе столько плохих мыслей, что хоть в гроб лезь. Но Ягер не склонен сильно преувеличивать и поддаваться самобичеваниям, поэтому прекрасно осознает, почему Николай это сказал. «Держаться подальше» не в смысле, что он надоел Ивушкину или дело просто в нем, а в смысле, что ему опасно будет это делать. Всегда опасно сближаться с преступниками, а лучше сразу прекращать общение, но в случае с Николаем, он никак не сможет этого сделать. Он уже привык к нему, он уже проявляет к нему заботу, беспокоясь о нем. Он беспокоится о всех своих студентах, но не так. Например, ему сейчас совершенно все равно, где и с кем находится Анна с группы Ивушкина, но о самом Ивушкине он волновался все эти три дня, поэтому держаться подальше он не сможет физически, о чем он сразу сообщил русскому. — Николай, мне тридцать лет. Я также в состоянии о себе позаботиться, поэтому сам могу решить, от кого мне следует держаться подальше, — передразнил того Клаус, выразительно смотря в глаза Ивушкина.       Рассмеявшись с недоуменной реакции преподавателя, Николай, запрокинув голову, так и не ответил на вопрос зачем ему все это надо, если он может быть лучшим на курсе. Причем не только по немецкому. Как объяснить немцу, что ему не хочется быть ботаником в глазах других, а также что он лишь просто шагает весёлым маршем прямо в руки самой смерти, либо в тюрьму, и что оценки в данном случае не имеют никакого абсолютно значения, когда каждый день может быть последним? Да и смысл что-либо объяснять кому-то? Не сегодня, так завтра Николай словит пулю в лоб и на том и сказке конец. — Да вы что? — ядовито улыбнувшись, скептически протянул Ивушкин, вздернув густые брови, — Ну, раз вы сами можете принимать решения, то значит и должны знать последствия этих решений…       Оставив бутылку в ванной, Николай вылез, и перегнувшись через нее, взял в руки пистолет. Он отвёл назад затвор, который расположен в верхней части ствола, чтобы пуля попала в пороховую камеру, издав характерный щелчок, но с предохранителя снимать не стал, чтобы вдруг случайно не выстрелить.       Сделав быстрый шаг к Клаусу практически вплотную и толкнув его к стене, Николай ухватил упрямца сзади за шею и приставил дуло тому к подбородку. У Ивушкина не было цели убить Ягера — это было бы, как минимум, глупо. Он хотел просто напугать, чтобы Клаус понял сразу две вещи: что он может быть реально опасен, и что с ним поблизости всегда будет опасно.       Крепко удерживая упирающийся пистолет в подборок немца, и переминаясь с ноги на ногу, Ивушкин с серьезным видом, тяжело дышал Ягеру в лицо, следя за каждым изменением в мимике мужчины. — Что ты там балаболил про «позабочусь о себе», м? — Николай вновь изогнул уголки губ в ядовитой улыбке, уже откровенно насмехаясь над Клаусом, но не просто так, а чтобы у того наконец проснулся инстинкт самосохранения, либо до него бы дошло показать Ивушкину, что действительно может постоять за себя. К тому же, парень сейчас был очень уставшим и слабым, поэтому даже хватка на шее Ягера немного поослабла. Также у Николая была сейчас очень плохая концентрация внимания из-за алкоголя, и его мысли вдруг быстро утекли в другую сторону от такой близости с немцем, которую сам же и нарушил. Серьезный взгляд парня стал совсем рассеянным, когда он втянул носом приятный запах от Клауса — пахло каким-то ароматом цветочного геля после недавнего душа. В груди что-то странно защемило от этого, ускорив его сердцебиение и, видимо, совсем отключив мозги.       Очевидно, кажется, забывшись, он разглядывал лицо мужчины перед собой, отмечая про себя каждую особенность и позабыв о времени.       Когда Ивушкин взял пистолет в руки, то Ягер насторожился. Когда Ивушкин стал к нему подходить с соответствующим настроем, то Клаус на миг неосознанно запаниковал, но успокоил себя тем, что тот явно не выстрелит, тем более давнее изучение оружия, давало понять, что для убийства нужно совершить еще целых два действия. Однако когда Ивушкин резко толкнул его к стене, грубо приставляя оружие уже к подбородку, то Ягер оцепенел, начиная сомневаться во всех своих мыслях. Тем более юноша очевидно уже нетрезв, что можно понять по его взгляду и полуопустевшей бутылке из-под водки, а в таком виде много чего можно совершить, даже не понимая этого. И вот теперь-то немцу становилось по-настоящему страшно, а самоуверенность из голоса совсем пропала. — Николай, может ты все-таки уберешь пистолет от меня? — стараясь говорить более-менее ровно, спросил немец, надеясь на положительный ответ.       Только, видимо, Ивушкин совсем ушел в себя, задумавшись о чем-то своем, что даже не услышал вопроса, лишь рассеяно рассматривал лицо немца, не задерживая взгляд на глазах. Из-за этого сейчас представлялась наилучшая возможность прекратить все это, оттолкнуть Николая, забрать оружие, пока тот сейчас не концентрируется на нем и ослабил хватку на шее.       Но отсчитывая секунды до подходящего момента, Клаус внезапно почувствовал какое-то движение у шее, что послужило неким щелчком, поэтому уже рефлекторно, на адреналине, схватил русского за руку, выбивая пистолет не слабым ударом и резко переворачивая их, отчего теперь юноша оказался прижат к стене за запястье и плечо.       Мужчина смотрел на него таким же шокированным, от своих же действий, взглядом, находясь непозволительно близко к лицу Николая и удерживая его ужасно крепко, что сам подивился такой силе. — Ты сейчас нормально себя чувствуешь? — его явно беспокоила внезапная угроза Ивушкина, потому что более-менее адекватный человек не стал бы такое делать. Хотя кто его знает, что адекватно, а что нет, тем более в случае с этим русским.       Совсем не ожидая, что Ягер решится на подобные меры пресечения, Ивушкин округлил глаза в удивлении, будучи уже прижатым к стенке и обезоруженным.             Он тяжело дышал Клаусу чуть ли не в губы, находясь в сантиметре от его лица, и смотрел в змеиные глаза перед собой, не решаясь лишний раз сдвинуться.             Немец невероятно крепко сдерживал его, что даже если бы Николай и попытался бы что-то сделать, то все равно бы не смог это провернуть — каким бандитом бы он ни был, Ягер по телосложению все равно был сильнее Николая. — Вполне, — в конце концов произнес Ивушкин на выдохе, шумно сглотнув и на мгновение опустив взгляд на тонкие губы перед собой. Мир ограничился всего лишь этой одной ванной и Клаусом, по отношению к которому захотелось сделать нечто, что делают все люди по пьяни, но по пьяни ли ему хочется это сделать? Шумно сглотнув, Ивушкин прошептал: — Теперь ты понимаешь какого быть рядом, в моем мире…                  Поморщившись от лёгкой боли, которая сопровождала хватку Клауса за запястье, Ивушкин все же не решался сдвинуться, будто пригвождённый желанием так и остаться стоять здесь.       Почему-то в этот момент, нахождение Николая настолько близко, что можно было почувствовать на губах его теплое дыхание, совершенно не вызывало желание отстраниться, а даже, боже упаси, поддаться этой атмосфере, как под наваждением. Но вот разумная часть мозга, очень хорошо понимала, что если он «поддастся», то ничем хорошим это не закончится, поэтому пробежавшую мысль полностью сократить расстояние, он загнал куда подальше. — Да, Николай, я очень хорошо понимаю, что значит быть в твоем мире. Может ты не поверишь, но эти три дня я все время думал об этом. О твоих словах, о слухах, что ходят про тебя, о словах моих коллег держаться подальше, — Клаус отпустил плечо русского, вместо этого осторожно стерев капельки засохшей крови со лба юноши. — но знаешь, если мне человек дорог, я могу его осуждать, могу каждый раз напоминать о морали, но я не оборву связь с этим человеком, даже если мне не нравятся его способы решения проблем, я его никогда не оттолкну, хотя бы потому что мне самому будет больно, — слегка улыбаясь, немец совсем перестал держать Ивушкина, едва касаясь его запястья.       То, что он сказал не было какой-то задуманной речью, он не проигрывал этот текст в голове по несколько раз, он просто сказал то, что буквально лилось из души, то, что хотелось сказать.       От не пойми откуда взявшегося желания прямо сейчас припасть к губам, черт возьми, своего преподавателя, Николая выдернули прозвучавшие слова, вернув всецело внимание в реальность.       Он не до конца понимал, что именно Ягер имел ввиду под словом «дорогой человек» в отношении него, а точнее какой именно из контекстов, но спрашивать не стал — только смотрел на мужчину как-то удивлённо. Наверно, потому что не привык, что кому-то есть до него дело настолько близко, и что кто-то готов не уйти от него — бандита и хулигана. — Ты либо мазохист, либо садист в одном флаконе, — заключил Николай, по-доброму усмехнувшись и мотнув головой, мол «твое право», и смотря на Клауса ещё несколько секунд, прежде чем отошёл от стены к ванне, на ходу снимая с себя верхнюю одежду и бросая ее на пол. Оставшись в одних брюках, в шутливом тоне, не поворачиваясь, спросил: — Со мной мыться будешь?             Наклонившись вперёд, Николай упёрся одной ладонью об бортик ванной, а другой затыкал сливное отверстие для того, чтобы набрать воды и смыть наконец с себя всю грязь и кровь. — Для тебя, кто угодно, Николай, — усмехаясь, и то ли шутливо, то ли серьезно, проговорил немец, по выражению лица которого было совершенно невозможно понять, а точно ли это была шутка?              Но не акцентируя на этом свое внимание, Клаус развернулся к Ивушкину, заинтересованно и даже несколько хищно наблюдая, как русский раздевается. Непонятно чем это желание было вызвано, может и беспокойством насчет ранений, хоть Николай утверждал, что на одежде не его кровь, а может и чем-то таким, что Ягеру пока неизвестно. Но в любом случае, в его голове проскользнула шальная мысль, что тело у Ивушкина очень привлекательное, и здесь ужасно сильно подойдет фраза: «В моем вкусе», даже с учетом того, что раньше Клауса привлекали только обладательницы милого личика и тонкого голоска.              Но эти мысли пронеслись в его голове за долю секунды, что развить их дальше просто не представлялось возможным, как и волноваться из-за этого. Но вот где-то в глубине сознания все-таки сохранилось то странное и неизведанное чувство, вследствие которого и начались настолько откровенные мысли о собственном студенте.              После слов Николая, губы немца растянулись в ухмылке и тот, вмиг оказавшись рядом с юношей, наклонился к его уху, зашептав: — Это приглашение? — параллельно своим словам, Клаус мягко положил ладонь на нижнюю часть поясницы Николая, слегка поддевая кончиками пальцев край его брюк.       Довольная ухмылка в миг растаяла на лице парня в то время, как его желудок вдруг сделал кульбит и по телу табуном пробежались холодные мурашки, когда он услышал шепот с опаляющим дыханием немца прямо над своим ухом, а мягкую ладонь мужчины — в очень опасном для Николая положении, которая могла бы двинуться ещё ниже, откуда возврата уже не будет.       Неосознанно задержав дыхание, Ивушкин стоял так, размышляя над сложившейся ситуацией какое-то время. Такое поведение Клауса было для Николая более, чем неожиданным. С одной стороны он понимал, что это возможно немец над ним так просто издевается, подыгрывая шутливому флирту, а с другой — ему было интересно…а что если нет? От одной только мысли, что все это может быть более, чем серьезно, сердце Ивушкина забилось быстрее, кажется, норовя пробить ему грудную клетку. Соображать стало трудно из-за лёгкого страха— в особенности свою роль сыграло небольшое содержание алкоголя в крови. Он даже не заметил, как покраснел скорее больше от действий Ягера, чем от спирта.       У него было всего два выхода: либо ответить положительно и уповать на то, что все это лишь игра, но с риском, что это может перетечь совсем в другое русло, чему глубоко в душе Ивушкин, понимал, что был бы не против, либо промолчать и покраснеть ещё больше от стыда.       Шумно сглотнув, Николай мысленно выбрал первый, чтобы проверить Клауса на серьезность намерений. Сначала он захрипел, пытаясь вспомнить как говорить и тихо произнес «да» на выдохе, уставившись широко распахнутыми глазами на бортик ванны, об который опирался рукой.       Разрядить обстановку, как раз то, что и было сейчас нужно. Расслабиться, стать менее серьёзными, этого всего можно было добиться с помощью легкого, скорее дружеского, флирта, который начал Ивушкин, а Клаус лишь продолжил. Но с тихим ответом Николая, все приняло немного другие обороты, что уже можно сомневаться в шуточный атмосфере их разговора, которая отчего-то снова превратилась в некое подобие романтично-интимного настроя.              Клаус не был особо против продолжить, ему даже понравилось, как Николай отреагировал на его слова и действия, только если б это не было настолько двусмысленно и как-будто переходящее через какую-то невидимую границу их отношений, то возможность продолжить выглядела бы лучше в несколько раз. А так, сейчас самое время прекратить этот сомнительный флирт, пока дело не дошло до чего-то большего и одновременно неправильного. — Не думал, что ты предпочитаешь такое, но соблазняй меня сколько хочешь, по моему предмету автомат все равно не получишь. — лучшим вариантом было просто перевести все в шутку, что Ягер и сделал, главное только, чтобы Ивушкин не решился продолжить, вновь создавая неприемлемую атмосферу.              Отстраняясь от Николая, немец все-таки не удержался от легкого, почти невесомого касания позвоночника юноши, проводя кончиками пальцев вдоль него, до самой шеи.       Стиснув зубы до сдвигов желвак на щеках от слов Ягера, Николай покрылся лёгким румянцем пуще прежнего. Будь они немного в другом месте, в другое время и Ивушкин не был бы под градусом, то съязвил бы что-нибудь остроумное в ответ, но он смог только судорожно вдохнуть, почувствовав почти невесомое касание вдоль своего позвоночника, от которого словно искры разошлись по телу, бросив его в лёгкую дрожь.       Николай искренне не понимал, почему его тело и сознание вдруг так реагирует на Клауса, черт возьми, своего преподавателя, да ещё и мужского пола, что а ж колени подогнулись и ему пришлось в итоге опуститься на кафельный пол рядом с ванной, когда немец все-таки вышел, прикрыв за собой дверь. Шумно вдыхая и выдыхая воздух, Ивушкин смотрел перед собой в пустоту с широко распахнутыми глазами, пытаясь проанализировать ситуацию, но из-за сильной усталости и расфокусированного внимания — мысли распадались, не складываясь в единый пазл. Единственное, к чему он пришел это то, что если бы ему не нравился Клаус, то такой бы реакции на близость не было, потому что он был с многими девушками и, как правило, если одна из них ему не нравилась, то было лишь ощущение безразличия, даже к касаниям. Но что если с мужчинами другой принцип? — Да бред, бред всё это! — прошептал парень, поднимаясь с колен. Вытащив бутылку водки с ванны, Николай поднес ее к носу, чтобы проверить на наличие дефектов, которых мог до этого не заметить, и не долго думая, вылил оставшуюся жидкость в раковину, подумав, что такая реакция была лишь из-за алкоголя, который обычно обострял все чувства.       Решив, что сил на принятие ванны нет, Ивушкин просто принял душ с приятным гелем, смыв с себя всю грязь и запёкшуюся кровь. Из ванны он вышел спустя полчаса, предварительно закинув вещи в стирку и обернув полотенцем бедра, под которым были одни боксеры. Вытирая мокрую голову другим, сухим полотенцем, бандит с несколькими татуировками на боках и правом предплечье, которые скрывали более уродливые шрамы, прошел в свою комнату, чтобы взять чистую одежду.       Пистолет, который валялся на полу ванной, Николай перед этим спрятал куда подальше.       Решив все-таки выйти из ванной комнаты, чтобы не смущать Николая, а то после его слов, юноша совсем уж залился краской, немец отправился рассматривать его квартиру. Теперь такое великое множество книг и пособий по немецкому языку не казалось странным, даже наоборот Ягер стал понимать, откуда Николай настолько хорошо владеет этим языком. Возможно он даже с детства начал его изучать, ведь собрать такую обширную библиотеку за короткое время не представлялось возможным, да и сейчас мало кто пользуется книгами, все в интернете есть, разные курсы, обучающие статьи, в которых более понятно напишут и расскажут, чем в печатных изданиях. Интересно даже, кто его обучал.       Клаус понимал, что не очень красиво что-то трогать в чужой квартире, в особенности без разрешения хозяина, но все-таки вытащил из любопытства книгу в черной обложке. Это оказалось даже не пособие по изучению, а простая книга на немецком языке. Сначала даже в голову пришла бредовая мысль, что это книга «Моя борьба», ведь та также была в черной обложке и с ярким печатным названием в середине, к тому же эту книгу Клаус читал совсем недавно, но когда был в Германии, привезти ее в Россию, увы, не представлялось возможным, если, конечно, не хочешь попасть в тюрьму за пропаганду. И так при въезде были некоторые проблемы, а с этой книгой их стало бы еще больше.       Пролистав, немец понял, что это какой-то роман о любви, при том с военной тематикой, но он не представлял особо никакого интереса, поэтому аккуратно поставив книгу обратно на полку, Ягер стал ждать русского на кухне, не решаясь больше ходить по его дому. Заходить в комнаты было бы уже не просто нарушением личного пространства, а неуважением и даже оскорблением, чего Клаус определенно не хотел делать. Поэтому уставившись в окно, он начал не особо заинтересованно смотреть на едва заметные в небе звезды. Когда Николай вышел из ванной, немец даже не сразу обратил на него внимание, залипнув на движущихся облаках, и понял, что тот освободился, только уже когда Ивушкин вошел в кухню, параллельно одеваясь. — Привет, — как-то невпопад вырвалось у Ягера, который снова засмотрелся на обнаженный торс русского, не в состоянии отвести взгляда. Свои ощущения при этом ему очень не понравились, показавшись явно странными и неправильными по отношению преподавателя к студенту. Почему-то в этот момент их роли он воспринимал только по этому принципу.       Уже без полотенца на бедрах, в домашних штанах, но все ещё с голым торсом, Николай прошел на кухню, где был включен свет и где, как оказалось, сидел Клаус в ожидании него. — Салют, — хмыкнул Ивушкин в ответ, подозрительно зыркнув на уставившегося явно не ему в глаза, немца — именно это он и ожидал, когда решил не надевать верхнюю одежду, чтобы во-первых, проверить Ягера на наличие неравнодушия к нему, как если бы вместо Николая была девушка, а также, чтобы поиздеваться в ответ на шутку в ванной, если Клаус все же действительно что-то чувствует. — Ужин? — поинтересовался он, заглядывая в холодильник, откуда стал доставать кастрюлю, масло, овощи и яйца, чтобы сделать яичницу, а то есть пустые макароны крайне не хотелось. Было странно предлагать Ягеру поужинать вместе, но есть одному, на глазах второго, было бы неудобно и более того весьма не прилично. Он был не против того, что Клаус в принципе здесь, у него в квартире, но учитывая их статус, как преподавателя и студента, а ещё странные, непонятные чувства, которые испытывал Николай по отношению к немцу совсем недавно, он чувствовал себя чрезмерно неловко и постоянно под прицелом пристального, изучающего взгляда голубых глаз.       Стараясь отвлечься от довольно непристойных в их ситуации мыслей в сторону Николая, немец отвернулся, глядя куда-то в стену, будто там было нечто более интересное, чем подтянутое тело Ивушкина. Но даже мысли о его теле влекли за собой целую цепочку представлений, что одновременно удивляло и нервировало Клауса, слишком его сознание начало заострять внимание на довольно обычных вещах. Нет, обычно никто не ходит перед ним с голым торсом, но и если бы ходили, то между людьми по крайней мере одного пола, это можно считать нормальным, к тому же вряд ли Ягер стал бы следить, как по телу другого человека, медленно скатывается небольшая капля воды. Аккуратно очерчивая ключицы, спускается ниже…       Нет, слишком сильный хаос в его мыслях. И кто его сделал? Ивушкин, всего лишь пофлиртовав с ним пару минут, да выйдя в полуобнаженном виде. Он вроде и не пил, а реакция… Передернувшись, как от холода, немец на миг прикрыл глаза, успокаиваясь и приводя мысли в относительный порядок. Не хватало ему еще странно и двусмысленно себя вести перед студентом, а держать лицо он более-менее сможет, если постарается. — Я не против поесть, если ты будешь готовить, — возвращая свой взгляд на юношу, с ровной улыбкой произнес Клаус, смотря исключительно ему в глаза.       Подойдя к столу, за которым сидел Ягер, Николай, задержал взгляд на улыбающимся мужчине, а затем, забирая нож и отходя к кухонному столу, ехидно усмехнулся.             Стоя спиной к Клаусу и выкладывая макароны на тарелку, с ухмыляющийся видом, Ивушкин вдруг запел после недолгого молчания, явно угадав состояние немца и что именно тот пытается скрыть, а теперь просто откровенно издевался, параллельно проводя манипуляции с едой: — Люби меня на завтрак и на обед, Люби меня сегодня и через век. Люби меня в глаза и «за глаза». Люби меня, когда меня любить нельзя. — наложив вторую тарелку, Николай, проскользнув на носках по полу, быстро поставил на плиту сковороду и продолжил петь, чуть забавно пританцовывая и не представляя, что ходит по краю самой пропасти, — Люби меняяя — холодную, Люби меня — голо-о-о-дную. Люби меня, как любят голуби! Люби меня — меня любииии.! Уай па па Ла па Ла па! — Помыв овощи, он стал нарезать их на доске, пока готовилась яичница и пытался не засмеяться.       Уже вроде бы успокоившись, когда лишние мысли покинули голову, русский, как назло и будто бы специально, запел песню с весьма сомнительным содержанием. Тем более, для того, кто ее слышит впервые, фраза «Люби меня», является очень однозначной. И Ягер уверен на сто процентов, что Николай выбирал такую песню не только чтобы развеять скуку и тишину, а также смотрел на ее содержание и на то, как она может повлиять на немца. Клаус прям чувствовал самодовольство Николая. — Любишь такие песни? — стараясь не показывать всплеска эмоций от прослушивания из уст Ивушкина слов о любви, почти равнодушно поинтересовался немец, все с той же улыбкой. — Знаешь, согласен, иногда прям хочется напеть что-то такое. Например: «От моей жгучей любви, Тебя не может освободить демон, От моей жгучей любви, Тебя не может избавить ни Бог, ни чудо…», — слегка напевая в такт вспомненной, как раз кстати, мелодии, Клаус не сомневался, что Ивушкин легко переведет ее.       Он был уверен, что это минимум смутит Николая, хоть такого намерения особо и не было, немец просто хотел дать понять юноше, что песенками с таким контекстом его не возьмешь, но неосознанно на лице все равно выступила ухмылка, подтверждая, что он явно был доволен этим их своеобразным соревнованием.       Ивушкин вдруг утих, когда немец за его спиной запел песню с более красноречивым и немного пугающим смыслом, если вдаваться в подробности, что заставило его недоуменно глянуть себе через плечо на Ягера, что сидел с явно довольным видом и одними только глазами будто говорил «1:1» в этом их маленьком бою.             Николай понял, что как бы не старался, у Ягера очень сильная воля и вывести того на чистую воду и понять, что у того на уме, наверняка гораздо сложнее, чем сдать чертов экзамен по немецкому, а лезть с голой жопой на танк ему не хотелось. К тому же, даже если Фриц что-то и чувствует за гранью обычной дружбы и тщательно это пытается скрыть, значит на то есть причина, либо ждёт от него самого признания, что между ними точно что-то есть и оба это понимают, но Николай слишком упертый, чтобы даже себе в этом признаться, а тут другому человеку!              Нет, не правильно это всё! Он препод, я студент! — внутренне встряхнул с себя бандит и уже молча, с сосредоточенным видом готовя ужин. От его былого веселья не осталось и следа. Он будто вновь закрылся, вновь ставь серьезным и отстраненным.             Погрев макароны в микроволновке, Николай разделил пожаренную яичницу с добавленным укропом по тарелкам. Затем порезал овощей и поставил обе тарелки на стол. Достав с холодильника кетчуп, Ивушкин опустился по другую сторону стола и вдруг спросил: — Мне ходить на дополнительные? — в другой раз он мог бы в своей манере и не спрашивать, если бы от этого не зависел его доступ к экзамену.       В отличие от Ивушкина, Клаус по-прежнему был относительно весел после своего ответа русскому, отчего тот видимо растерялся. Обменялись своими музыкальными вкусами, как говорится, но наверное Ягер подобрал слишком уж выразительную мелодию, смысл которой явно превосходил значение шуточной песни Николая. Но пусть это будет ему уроком. Второй раз уже восхищаясь готовкой своего студента, немец принялся за еду, обнаруживая себя довольно голодным. После вопроса Николая, он поднял на него свой взгляд, будто ты говоря, какой он наивный, что думал отвертеться от дополнительных занятий. — Да, Николай, тебе нужно ходить на них, в конце концов с твоими хорошими познаниями в этом языке ты можешь стать больше, чем просто на уровне носителя. — следя за обреченно-разочарованной реакцией юноши, произнес Клаус. — Будешь ходить в таком же порядке, как ходил и до, поэтому, через неделю, буду ждать тебя в своей аудитории по окончанию пар.       Вилка, с макаронинами на ней, вдруг замерла на пол пути в рот парня. Отложив ее обратно в тарелку, Николай откинулся на спинку стула с обречённым выдохом, понимая чем ему грозят эти дополнительные занятия. Если в конце семестра вдруг выяснится, что по немецкому языку у Николая отлично, а по остальным еле еле поставлены зачёты и удовлетворительно, то это вызовет вопросы у преподавателей, после чего пойдут слухи по всему вузу и за его приделы, и тогда, ему придется объясняться, как недалёкий бандит вдруг получил отлично по одному предмету? Денег дал? Зачем? Дружбу водят? Пойдут слухи о предвзятости. И что же тогда? Остаётся последний вариант, о котором уж точно Николай не хотел, чтобы распустились слухи. Ведь тогда конец его жизни произойдет незамедлительно и самого Клауса тоже.             Притом, студент понимал, что чем чаще их будут видеть вместе, тем больше вероятность, что кто-то может это использовать против них самих, как это вышло с подругой, которая сгорела заживо в автобусе, потому что была с ним знакома. Этого парень точно допустить не мог, но и получить недопуск к экзамену тоже не мог — хотелось выть от безысходности, но в голову парня все же пришла идея, которая хоть частично могла бы решить ситуацию.              Приняв нарочито гордый вид и сложив руки на груди, Николай вздернул подбородок и пристально уставился на кушающего немца. — Я готов с тобой заниматься, если я тебя так…волную, но при условии, чтобы это происходило у тебя дома, и чтобы ты в конце семестра и года, поставил мне удовлетворительно, а не отлично, — с серьёзностью в голосе произнес Николай, умом понимая, как это абсурдно прозвучало с учётом, что это по сути нужно ему самому изучать язык, а не Ягеру и что максимально странно просить поставить себе трояк, когда мозги варят на все шесть, но ему некуда было деваться — Клаус загнал его в угол, откуда только потолок пробить можно, отчего становилось не по себе, как в закрытом гробу, будучи живым. Будто какой-то ошейник на шее постепенно затягивался всё сильнее, а рука, что держала цепь, возвращала на место, не давая свободы.       Ивушкин даже понадеялся, что Клаус может быть поведется на его абсурд и скажет " Чё, с дуба ебнулся? ПФ, бегал я ещё за студентами, уговаривая их учиться…» и отпустит. Да вот только Ягер не идиот. Сама его фамилия означает «охотник», а такие никогда не отпускают свою добычу из рук.       Оторвавшись от поедания ужина, так благородно предоставленного ему Ивушкиным, Клаус удивленно-непонимающе посмотрел на того. Немец предполагал, что тот поставит какие-нибудь условие, но настолько. необычное он не ожидал. Конечно, все люди со странностями, но сейчас Ягер воочию видел студента, желающего получать по оценкам удовлетворительно, вместо отлично. Возможно, на то были и свои причины, скорее всего связанные с его криминальным статусом, но немец упорно не видел связи между этими вещами. Какая разница Николаю, если у него по одному предмету оценки будут выбиваться? Ладно, это будет странно, но тот же спокойно может сказать интересующимся, что просто приплатил за это. Или же имеет хорошие отношения с преподавателем. Конечно, у самого Ягера могут возникнуть проблемы из-за этого, но. Он что, беспокоится, что доставит проблем?              Из-за внезапной догадки от цепочки мыслей, немец чуть не выронил вилку, во все глаза смотря на юношу. Это вроде вполне обычно, что один не хочет доставлять другому проблем, но почему-то сейчас это выглядело, как нечто особенное. — Я согласен с тем, чтобы поставить тебе удовлетворительно, если это твое желание, Николай, но все-таки давай лучше дополнительные занятия проводить не на дому, — негромко сказал Клаус и чуть подумав, добавил. — у меня возможно появятся еще студенты, которым необходимы такие занятия, поэтому будет легче делать все в одно время. Нет, конечно, если ты настолько сильно захочешь побыть наедине со мной, то занятия можно провести и у меня в квартире, вопрос в том, какое занятие это будет. — двусмысленная фраза буквально сама вырвалась, но немец не особо беспокоился по этому поводу, почему-то на душе было такое спокойствие, а подобные шутки не воспринимались неловко.       В груди от ответа Ягера как будто отлегло, но от двусмысленности последующей фразы, Ивушкин смерил немца долгим взглядом, размышляя над тем, что это могло бы значить. И когда в его голову пришло, что ему уже просто слышится то, что он хочет слышать, а не то, что на самом деле, Николай расслабился, опустив взгляд в тарелку и неловко улыбнувшись. Наверняка фриц имел ввиду про эффективность занятий в вузе и дома. Возможно, что дома они будут периодически болтать и шутить в неформальной обстановке, отчего эффективность учебы будет падать. И тем не менее, где-то рядом с этим предположением на фоне маячило, даже навязчиво зудило и то, что этот хитрый лис мог иметь ввиду абсолютно другое.       Николай так и не притронулся к еде, когда вновь почувствовал касания по своей спине, словно отпечатки, которые сознание запомнило, как воспоминание и невольно выпрямился. Понимая, что может привлечь нежелательные вопросы, Ивушкин взял тарелку и поднялся для того, чтобы поставить ее в холодильник. — Кусок в горло не лезет… — пробормотал Николай, нажимая на кнопку чайника, чтобы погреть воду. Не поворачиваясь лицом, дабы не показывать свою задумчивость о чем то, студент вытирал полотенцем мокрые волосы и будто заворожённый, смотрел на греющийся чайник, внутренне пытаясь понять, что с ним такое происходит.