Школьный бизнес

Уже прошло время и Достоевский заваривает вновь чай, только необычно, что на две кружки. Уже перед сном нужен чай, поэтому насыпая сахар в кружку для Коли брюнет не понимал как вообще возможно так портить сам вкус чая! Относив кружки в комнату, там ждал это все улыбающийся блондин. — Федя-я. Федь! Федушка. Феденька. Фе-е-едя. — начиная звать друга даже после его «а?», юноша приступил к молчанию только за кружкой горячего и слащавого чая. В квартире царила тишина и спокойствие, словно Коля как солнце освятил это лучиком добра и нежности. Курносый парень правда был добрым и позитивным, правда сама же жизнь не наградила, даже кусочек счастья. Федору становилось совестно за дальнейшую кражу бизнеса, ведь все у него спланировано, но и становилось все более жалостно этого мальчика, что радуется словно ребенок из-за кружки чая специально для него. Не по дружески же так поступать? А вроде никто друзьями их не называл, кроме общества и самого блондина.. вернее все кроме Достоевского. Выпив чаю ребята уже ложились спать, ведь 3-4 часа гулять практически не останавливаясь было достаточно много даже для такого активного мальчика как Гоголь, ноги подустали. Поэтому он вновь прилег по раньше к подушке. Чтобы волосы в особенности не мешали все локоны уже переплетены в косичку. На голове у брюнета хвостик с задними волосами, это для удобства. Ложившись по разные края, Федя спал обычно чутко, но вот уснуть не мог уже минут 10, а вот к нему после подлез спящий белобрысый в объятия. Мальчиком всегда был тактильным, но не нарушал личные границы, если объятия ими считались. Но а тут он спит и даже не знает, что это уже не стопка мягких подушек под пледом, а друг что еще и чаем напоил. Такая забота для него была очень важна, что и добровольно заставляло отдавать стараться делать тоже самое. Безусловно можно сказать, что такое внимание ценилось Достоевским. Засыпая в безобидных обнимашках такое было даже слегка миловидным. Он не хотел зла другу, но при своей ошибки все исправит и будет жить дальше, а вот насчет этого мальчишки рядом? Сомнения, что жизнь будет как раньше, ведь по новой обуви и всякой одежде было понятно, что заработок начинался. Свои ошибки совсем не трудно было загладить и просто забывать подобный период в жизни с таким веселым шутом. Хотя сам курносый парниша явно забывал людей плохо, в особенности под бежевой пижамой виднелись старые, уже зажитые порезы, что превратились в шрамы и уже практически не видные царапины. Они были в зоне между плеча и локтя, но под рукавом в обычном положении были не видны, только при обьятиях, когда рукав уползает к плечу. Смотря на это не было отвращения, ведь они были зажитые и уже давние. Как минимум пол года прошло, что было заметно. Было даже не по себе, ведь это друг, который единственный человек, что смог сдружиться. А тут и такое. В голову заползали мысли, вдруг курносый парниша режется по прежнему, но в других местах? Это наводила мурашки по рукам, но на удивление было тепло, хотя Достоевский постоянно мерз. В таких объятиях было трудно замерзнуть, поэтому даже не двигался в таком уж тепле. Лежа под одеялом, само оно отодвинулось слегка пониже, а рука брюнета немного отодвинула и блондина. Задрав рукав однотонной бежевой футболки по плечо, Федя смотрел на множества порезов. Они к самому плечу подходя и идя практически друг на друге, все были относительно зажитые. Вздохнув, парень посмотрел и на миловидной лицо блондина, который тихо посапывал прижимаясь поближе, а после вновь на его шрамы. Вновь укутавшись в одеяло, Федор отодвинулся подальше от него, на самый край, но лицом к товарищу, чтобы если что видеть всё. Вот прошло пару часов, оба спят в обнимку ближе к стене, вернее Гоголь обнимает друга, пока тот бездвижно утыкается носом в плечо Николая и чуть ли не по макушку в одеяле с положенной рукой на боках курносого. Но они никогда об этом не узнают, ведь крепко спят в тепле от друг друга и одеяла. Разве что возможно почувствовать во сне, но никто такого и не знал. На утро встал первый блондин, ведь и лег раньше на пол часа. Проснулся же в гордом одиночестве, как и засыпал. Брюнет спал на другом краю украв себе все одеяло. Выползая из маленького остатка одеяла, парень заплетал косичку, которая уже растрепалась за всю ночь. Ему покоя не давали те слова, словно его задраконили. Это вызывало ощущение, словно вправду все розовые очки ломались прямо у миловидного лица. Поправив рукав на футболке юноша вовсе не задумывался, ведь такое мог кто-то увидеть, но в его соображениях такого произойти не могло. Вовсе думал, что тогда уснул одновременно с другом. Протерев глаза, блондин встал с кровати подойдя к своему знакомому с другой стороны. Улыбнувшись взял в руки фломастер… на лице были нарисованы полоски в виде кошачьих усиков и весь нос, правда сам маркер был не черным, а розовым. После оттер салфеткой, чтобы брюнет в особенности не ругался. Личико было теперь чистым. Потом пришлось будить, хотя тот присел на край, чтобы было поудобнее. — Федя, вставай. Иначе сам тебя разбужу!— громко говоря все это, парень смотрел на серые глаза, что недовольно открывались и еле еле что-то видели. — поспать дал бы. Тоже поспи, явно же лучше во сне. — зевая, Достоевский привстал в позу бабочки заправляя передние пряди волос за уши, они успели развязаться из слабого хвостика. — вообще, кстати, до скольки я тут находится буду?— хихикнув, улыбчивый парень выражал более теплые эмоции, в отличии от школьного времени. — а ты до скольки хочешь? — мне желательно тут до вечера. — делая из этого шутку, немного даже смеясь все сказанное было вообще серьезным. Вдруг, брюнет тяжело вздохнув от раздражения пододвинулся в плотную вставая на колени, чтобы быть на голову так выше. Концы темных волос доставали и до друга слега задевая, хотя пока еще отросли не так уж и сильно. — прекрати. Почему? Реальную причину назови, иначе сам узнаю. — положив ладони на плечи, юноша ждал ответа, хотя сам говорил тише обычного, может даже сказать шепотом, но между ними расстояние было минимальное, поэтому услышать было можно. Но ждал брюнет одного - серьезного ответа. Хотя у самого белобрысого на лице читалась тревожность и неловкость. — Федь, вот скажи, зачем? — глаза бегали, осматривая каждую часть лица Достоевского. Поднимая на него голову в мыслях говорилось, что рассказывать это странно. Будто бы его застыдят. — ну?— тихое настаивание на своем, сейчас сам Федор казался куда мягче, словно пытаясь это и показать. Сам же Гоголь опустил голову вниз, нехотя смотреть в серые глаза друга. — переста-а-ань. Батя пьет, пока не превратится в овощь он злой, а я не хочу спорить с ним. — протараторив это шепотом, блондин ждал того, что от него отстанут. Но боялся, что застыдят за подобное. В ответ было молчание, но аккуратные погляживания по плечам, ради спокойствия специально для такого тактильного парня. —Коль, тебе для этого мошенничество на школьниках? Денег мало в семье, только из этого? — говоря по прежнему тихо, брюнет присел, но был по прежнему очень даже близко и уже был практически на одном уровне с глазами друга. Тот же слегка поднял голову, которая была до этого опущена и кусая губу согласованно кивнул. — ты как маленький. Можно будет у тебя его забрать? Ты будешь на втором месте по этому всему, а деньги будут равны у нас двоих. — говоря это в более мягкой форме он смотрел на реакцию блондина. Тот поджал губы и накручивал кончик косы на палец. Двухцветные глазки словно наполнялись соленой водой, что было вроде как правдой, в первые минуты понять сложно. — зачем тебе это?— тихо, будто ком в горле говоря все это, блондин смотрел куда-то вверх пытаясь сдержать напор слез, что так давно не стекали по щекам. Они лились потому что нашелся повод, чтобы вылить остальные. Те, которые сам же парень подавлял уже как год. — у меня свои цели. Не лезь в них. — пытаясь преподнести все помягче, парень уже не знал что делать перед плачущим другом. Как никак другом. Перед другими людьми лишь ухмыльнулся, а тут совсем иначе. В ответ получил молчание. Блондин встал с края кровати отходя в ванну. Квартира были похожего строения, что и у Гоголя, поэтому и знал где какая комната находится. Перед зеркалом виднелось тоже лицо, те же щеки и разноцветные глаза, та же коса сзади.. но нос немного краснел из-за слез, а лицо кривилось пытаясь их сдержать. Шмыганье носом и слегка сбитое дыхание. Быстро закрывая дверь на замок, парень присел на бортик в ванне пытаясь успокоиться. Хоть бы не реветь. Ведь в голову закрадывались мысли, что это лишь использование, а не дружба. «Да и с чего я взял, что мы дружим? Он не говорил такого..»— проскальзывало в голове у самого блондина. Некоторое время еще проходит, а слезы так же тихо льются по щекам заставляя все лицо покрываться румянцем и краснеть. А вот уже и стук в ванну. — вылезай. Или хотя бы дверь открой. — достаточно грубый, но все тот же голос друга. — нет. — тихий ответ, что пытался скрыть дрожащий голос и наворачивавшиеся слезы. Вытирая их запястьем, парень лишь поднялся, смотря в зеркало. Заплаканная физиономия, слегка красные глаза и все лицо отдающее малиновый оттенок. — открой. Щелчок, словно вновь возвращающий натянутую и вялую улыбку. Не хотелось показывать свою «слабость», хотя было более, чем заметно. Брюнет тихонько зашел и посадил друга на бортик, слегка поглаживая по макушке и обнимая. Он не был любителем тактильности, но друга успокаивать было нужно, иначе совесть загрызет. — ну же, это просто был вопрос. — в голове проходили удивительные мысли, но как никак, рано или поздно необходимо будет забрать заработок. Как же сделать это мягче? Бока друга обхватили слегка дрожащие запястья курносого, который уже не пытался сдерживать водопад из глаз и прижимались с носом в одежду стоящего друга. Вот уже спустя время, когда подобные слезы закончились, Федор с ухмылкой посмотрел на белобрысого мальчика, что уже попросту шмыгал носом. — голова болит? А вот нефиг плакать с такого. Есть будешь? Спать? — отойдя и давай выйти с ванной комнаты, брюнет улыбался достаточно добро. —болит все. Я спатеньки. — протерев глаза, юноша быстро подбежал к кровати плюхнувшись туда. Голова сильно болела от слез и приходилось только спать или пить таблетки. А их сам курносый не любил. Достоевский же ушел на кухню, чтобы не мешать другу. Смотря на свою ляжку, что была под одеждой. В самом деле та была так же в порезах, этого он не стыдился, не скрывал, но и не говорил, пока не спросят. А если спросят - переведет тему.