Стекловата

1777 год.       Всего два года назад в Иркутске прошел страшнейший пожар: сгорел весь центр. Дугар даже ходить по тем местам не хочет, смотреть страшно. Восстанавливать ту часть его императорское величие пока не спешит, и черт знает когда всё-таки возьмутся. Людям жить негде, в самом центре чуть ли не пустырь с частями разрушенных зданий, не сгоревших до конца. Да и самому Дугару надоело уже с болью в груди просыпаться: ровно на солнечном сплетении расположился круглый шрам размером с его кулак. Боль будто знала, когда появлятся и начать кровоточить, чтобы в самый ненужный момент согнуть Дугара пополам. Верхнеудинск, конечно, выхаживал его как мог, но, пока не отстроят центр, шрам Иркутска заживать не хочет.       Страшно за себя почти не было, чтобы ни было, всё заживет, но за Руслана было. Причем сильно. Он помнит дым, заполняющий всё пространство, словно это было вчера. Ему надо было ехать сразу же, а не ждать удобного момента! Что он за друг такой? Как доносили гонцы, осталось пара десятков домов из нескольких сотен. Как он там? Живой? В сознании? Когда его отсроят? Насколько сильно повреждено его тело? Тысячи вопросов крутились в голове Ангарского, но ни на один он не может получить ответ.       Хотя почему нет? Он может приехать и все узнать сам. И именно сегодня тот день, когда без зазрения совести он может банально уехать к своему другу. Лошадь в упряжке, Ринчин и Сэсэг стоят рядом, чтобы его проводить. Дугар обнимает брата и сестру по очереди, хоть младшенькая и выказывает сопротивление, наказывает быть осторожными и далеко в лес не ходить и уезжает. Машет на прощанье, чуть улыбаясь, а, отворачиваясь, со страха кривит лицо. Ужасное чувство в груди, что не защитил, не смог.

***

      Благо, что сейчас не зима. Неделю он проводит в пути, во всё такой же любимой тайге. Хоть весенними видами он наслаждаться не мог, от одного нахождения здесь становилось чуточку легче. На сердце неподъёмным грузом висели отчаяние и паника, от внутренних переживаний боль в груди, раньше казавщаяся просто надоедающей, сейчас съедала все силы. Зная, что скоро прискачет к Красноярску, он слезает с лошади, желая пройтись и успокоиться. Он думать не хочет, что сейчас происходит с Русланом. Вина, взявшаяся из ниоткуда, душит.       На окраине города он оставляет лошадь в одном-единственном загоне и уходит блуждать между сожженных дотла зданий и почти целых домов. Первых было, к огромному сожалению, больше. Люди ютились и наполняли собой оставшиеся жилье, и Руслан, наверняка, будет по близости. Он идет по интуиции, надеяясь его найти. И, к счастью, находит: Енисейский сидит на терассе, прижимая макушку к коленям. Плечи голые совсем, он не замерз? И волосы, кажется, потемнели… но это не страшно, у самого Дугара огромный шрам посередине груди. Он подходит медленно, аккуратно, будто боясь спугнуть, и садится рядом. Как назло, дерево скрипит, выдавая его с головой. Руслан вздрагивает, рывком поднимая голову, и ошарашенно смотрит на незванного гостя.       — Здравствуй. Я тебя напугал? — Иркутск говорит тихо, но знает, что Руслан слышит. Енисейский пару раз бормочет его имя без пауз, словно не веря, что Дугар правда приехал. Он похож на котенка, возникает мысль в голове Ангарского, и он тепло улыбается.       — Нет. Нет-нет, всё хорошо, — Руслан смущенно поправляет алую прядку, но убирает руку сразу же, как замечает следящей за ней взгляд Дугара. Янтярные глаза в панике расширяются, а улыбка медленно сьезжает. — Что-то… — он осекается, вдруг задрожав, — случилось?       — У тебя по спине… течет что-то черное. Словно смог, — с каждой буквой у Дугара немеет челюсть. Енисейский сжимает бледнеющие губы, жмурясь, и снова утыкается лбом в колени, мелко дрожа. — Руслан! Черт…       Иркутск что делать не знает, лишь прижимает чужое тело к себе, мягко поглаживая по волосам. И вправду смог. У Руслана и волосы здесь сильно потемнели, плавно переходя в черный. Не будь это последствием пожара, Дугар даже сказал бы, что это красиво. А спина, еще хуже, вся перебинтованная. Ожоги. Потому и сидит Руслан весь всего, пытаясь горящую боль унять. Он наклоняется вниз, сталкиваясь лбом с плечом Красноярска.       Судорожно бормочет, пытаясь и себя заставить успокоиться:       — Не переживай, всё будет хорошо и вернется на круги своя… Волосы всегда отрастут, будут у тебя такими же яркими и красивыми, как и всегда. Ты и сейчас самый красивый для меня, Руслан. И я не вру.       — Всё ты врешь. Разве я, когда такой, красивый? — у него голос осипший, совсем тихий, сорванный на рыданиях, и только сейчас Дугар это понимает. Настрадался же он, будучи совсем один.       — Конечно, красивый, — он поднимается, заправляя волосы за ухо, чтобы ласково погладить Руслана по щеке. — Подними голову, пожалуйста, — Красноярск упирается, сильнее обхватывая свои колени, но Дугар настойчиво повторяет ещё раз. И Руслан, на удивление, слушает, поднимая бледнеющее от приближающейся истерики лицо. Иркутск аккуратно наклоняет его голову к себе, сталкиваясь лбами. — Нет никого прекраснее тебя, Руслан, и никогда не будет. Я всегда знал, что никто с тобой не сравнится.       Красноярск поджимает губы, отводя взгляд. Тянется рукой к Дугару, падая в его обьятья. Иркутск не сопротивляется, крепко прижимая его в ответ.       — Настрадался же ты, мой милый… — бормочет он, поглаживая дрожащую спину. — Но всё у нас будет хорошо. Я верю и ты поверь, Руслан. «Обещаю, Дугар, я верю».