Геометрическое сердце

Утро встретило его знакомым громыханием на кухне. Он подскочил, чувствуя пряный аромат. Может, мама все таки передумала? Он поднялся, цепляя очки на нос и путаясь в одеяле, быстрым шагом спустился вниз, действительно заставая маму в старом фартуке. Она мешала тесто. Когда-то мама часто пекла на праздники любой пирог, но она перестала так делать уже пару лет назад. Антон не сдержал благодарной улыбки и побежал в ванную. Кухню заполнил пряный аромат яблок. Он поздоровался, щенячьими глазами оглядывая стол. Спросив, что будет на завтрак, он был жестоко отвергнут мамой. Все таки зря он вчера не поел, и сегодня живот будто с ума сошел. Она ничего не готовила, ссылаясь на то, что он уже взрослый. В целом, он с ней согласен, но пошел кашеварить уже с видом побитой собаки. Весь его кулинарный потенциал закончился еще на Ромкиных пельменях, поэтому выбор остановился на яичнице. Вертясь у мамы под ногами, он кое-как доделал свой подгоревший завтрак, несколько раз при этом обруганный за то, что место занимает. Без Оли было как то тихо, несмотря на то что мама гремела посудой. Но даже из этой тишины он постарался выжать что-то хорошее. Все таки, от гипер-Оли очень легко устать. — Вечером пойдем по гостям, — начала говорить мама, — а домой все таки что-нибудь да приготовим. Не дело это совсем. Антон кивнул, жуя свой кулинарный шедевр. На вкус — отвратительно. — А кто тебя позвал? Рома? — невзначай продолжила она, а он застыл, услышав знакомое имя. Всю ночь он провёл с мыслями о нем (как бы Ромку икота не замучала) и старался принять то, что без него тут все было бы скучнее и сложнее. Поэтому нуждаться в нем, может быть, не так уж и страшно. — Да нет, Полина. Мама присвистнула, а Антон тут же закатил глаза, домывая свою тарелку. Все таки он поставил чайник на плиту. Хотелось выпить чай, чтоб смыть этот привкус гари. — Давай тогда я тебя провожу. Если захочешь, я покажу тебе дом, где я буду, чтоб ты мог прийти ко мне. — А папа? — cпросил он, не надеясь на хороший ответ. Мама помрачнела, и ничего не ответила. Поняв, что это было неуместно, он поспешил перевести тему, — Что мы будем готовить? Мама рассказала ему о паре салатов, и они принялись за готовку. Вдвоем, в приятной тишине, Антон почувствовал свое родство с мамой, и настроение было донельзя хорошим, несмотря на все, что вокруг происходило. Мыслями о Роме в такой момент не хотелось себя тревожить, но пока он нарезал картошку и болтал с мамой о мелочах, он вдруг подумал, как бы она у нему относилась, узнав об этой неправильной связи с Ромой. Стало грустно. Сознание рисовало самые ужасные картины. Его первой мыслью было «Значит, не допущу, чтоб они узнали», и, осознав это, ему захотелось дать себе пощечину за то, что это было не «Значит, надо от этого избавиться в срочном порядке». Почему же чем больше он об этом думает, тем теплее становится в груди, когда он вспоминает от Роме? Запретный плод сладок, не так ли? Чего стоило одно промелькнувшее воспоминание холодных пальцев на губах — в дрожь бросало. Они отпечатались ярче чем губы Полины и Кати, и как же было за это стыдно. Он чувствовал себя каким-то героем романа, только вот сюжет работает совсем не так, как ему бы хотелось. Чего греха таить, ему было даже стыдно за то, что не смог нормально отвергнуть чувства девочек, не то что уж их принять. Он даже не знал куда от своих деться, но среди этой какофонии назло промелькнул интерес, влюблен ли Рома в него. Захотелось стукнуть тебя по горящим щекам, и благо, мама отлично отвлекала рассказами о своих знакомствах тут.

***

Вечерело. Даже папа вызвался помогать, хотя было видно, что они в ссоре с мамой и старательно пытаются не контактировать лишний раз. Наверное, поэтому все и празднуют Новый год в разных точках. Семья и без того ощущалась как разбитое зеркало, а теперь и Оля перескочила от Антона на другой осколок. Благо, на время. Стол готовили так, будто праздновать они будут всей семьей дома, и от этого у Антона камнем повисло ощущение боли. Кстати, только об этом подумал, и боль стала физической — палец порезал. Пока мама не засуетилась, он сам быстренько промыл руку под ледяной проточной водой (не очень надеждно, зная здешний водопровод) и замотал слабеньким пластырем, который он отрыл в единственном экземпляре в тумбочке у входа. Салаты были уже готовы, и Антон не замечал сперва, но сейчас, приглядевшись, он понял, что салаты были из старых продуктов, которые были ну очень уж вяленькие. А может и к лучшему, что он пойдет к Полине. Это его первый Новый год вне семьи, и он не знает, рад этому или нет. Стрелка часов неумолимо двигалась вперед. Мама начала готовить какое-то мясо (Антон молился, чтобы оно было не слишком старым), а он был послан убрать свою комнату перед Новым годом. Вздохнув, он пошел к себе, пускай в его комнате было не очень-то и грязно. Убрав все, что можно было, он задумался над своим внешним видом. В чем ему идти? Самое приличное, что у него было — это школьная форма. Но быть в ней уже как-то слишком? Выбор встал между рубашкой и серым свитером, который он ненавидел. Решил, что лучше все-таки первое. Одевшись (жилетку надевать не стал), он от скуки решил прибраться в Олиной комнате. Там все еще был бардак, и возвращатся в него ей будет не очень приятно. Как умел, Антон раскладывал все по местам и выкидывал мусор. В целом неидеально, но зато уже глаз не мозолит. В душе царила скорбь и тоска, хотя он понимал, что Оля непременно вернется, что она в самом подобающем месте при своей пневмонии. Но он не знал, какого ей там, какого цвета стены в этой палате, есть ли у нее там хорошие соседи, как она справляется с этой болью. Он вздохнул, держа в руках потрепанного медведя, и был зол и расстроен, потому что родители не брали его с собой в больницу. Не то чтобы он не находил себе места от отчаяния, просто не любил он, когда Оля не в порядке. Внутри будто отмирает чувство какой-то гармонии. Хотя, что уж говорить, гармония давно ему во снах только и снится. Проветривать Антон не решился (еще по шее получит), поэтому вышел, задумчиво-тихо прикрывая дверь. Мысли всех мастей его не отпускали, и невозможность ими поделиться разрывала. Заварил же он себе кашу. «Ну ты и эгоист, Антон» — пронеслись в голове слова, некогда сказанные мамой, и, смотря на себя в зеркало, он с ними согласился. Как бы он не старался думать о других, его мысли часто были о том, как это касается его. Впрочем, так ли это плохо? Но если раньше только Оля и родители заставляли его думать о их состоянии вне его поля, то с приездом сюда его стали интересовать даже Катины чувства, хотя чуть ранее и думать не хотелось о том, что она тоже человек. Хорошо ли это? Наверное, да. Но сейчас, терзаемый всем и вся, он просто не знал, куда себя деть, чтоб расслабиться. Он любит, любит, мать его, Рому, и с этим чувством ему тут не выжить. Никак. Что-то он совсем приуныл. «Зато с Бяшей все стабильно и в порядке» — приободрился он, наблюдая, как мама пытается накрасить глаза. Упаковав скромный подарок Полине в праздничный пакетик, он ждал ее в прихожей. Краем глаза заметил папу, что стоял и наблюдал задумчивым взглядом за ними. Даже стало его жаль, ведь отмечать он будет в компании пойла и телевизора, но, по крайней мере, он сам до этого довел. Наверняка между родителями случилась сильная обида, пока он был в школе. А может и не в школе... Во всяком случае, неприятно, но забивать этим голову не хотелось. Все равно им еще ехать в больницу. Все же ему казалось нечестным, что его не берут о неизвестным причинам. До Нового года оставалось шесть часов. Они с мамой вышли, поздравив папу с наступающим, и Антон погрузился в мрачную зимнюю атмосферу. Проводить время с мамой стало так непривычно, поэтому эти моменты словно согревали изнутри. И суровая тайга не казалась такой страшной. Снег падал большими хлопьями, но, как бы это не было красиво, Антону замело очки. Маму это очень забавило, и она заботливо выбирала линзы своими намокшими перчатками. — А как вы отдадите подарок для Оли? — он решил начать издалека. Не хотелось ей напоминать об этом, но интерес был сильнее. — В окно хотели, да только плохая это идея, — задумчиво сказала она, и шла так же неспеша, наблюдая вокруг за местами своего детства, — не хватало еще Олю простудить сильнее. Беззаконие у нас и так в семье присутствует, — закончила гораздо тише, но Антон понял ее с полуслова. Она говорила про отца. Чуть погодя, она вдруг сказала: — А хочешь днем все вместе к ней поедем? Увидиться нам не дадут, но можешь передать ей что-нибудь от себя. Антон почувствовал, как в груди начинает колотится сердце, и морозный воздух стал на мгновенье нипочем от отхватившей радости. — Спасибо! Правда!

***

По дороге он тут же узнал дом, на который ему указала мама. Антон уже слышал сплетню, из которой узнал дом его одноклассницы. Он уже смирился с тем, что ему там наверняка будут перетирать косточки. По маме было заметно, что она сама не очень то и в восторге от затеи идти туда. Но Антон, зная ее натуру, понимал, что она могла сама напроситься в гости, лишь бы доказать папе свою правоту. Справедливо, да только жаль, что такой неприятный выпал расклад. А может, он был таковым всегда. Вскоре уже показался Полинин дом. Разговор не нашел своего продолжения, и у Антона появилось волнующее ощущение, что он делает что-то не так. Что хотелось сейчас чего-то другого. Медленным шагом они дошли до нужной точки. — С наступающим, Антон. Ради бога, приходи, звони, пошли кого-нибудь если что-нибудь случится, ладно? — запричитала мама, а Антон лишь улыбнулся ей в ответ и закивал, — И к Полине не приставай. Она хорошая девочка, — строго отрезала мама, за что ему стало стыдно. Знала бы она, к кому правда хочется пристать, достать и не отлипнуть... Вслух лишь только сказал «безусловно» и прошел за калитку. Мама немного постояла там, после чего развернулась и ушла в нужную сторону. — С наступающим, мам! Пусть твои желания сбудутся! — вдруг крикнул он ей, и, благо, она услышала, развернулась и махнула ему рукой. Антон все еще смотрел ей вслед, уже стоя возле знакомой двери, навевавшей не очень приятные воспоминания. Но даже сейчас он чувствовал какую-то маячущую вину перед мамой. Ему стало слишком важно ее малейшее внимание, ведь он понимал, что наверняка в ближайшем будущем его не станет совсем. А каким бы уже взрослым он не был, ему совсем не хотелось, чтобы осколки разбитого стекла еще и поразлетались во все стороны. А они разлетятся, если хоть кто-то узнает, что он так сильно пытается задушить в своей душе. Собравшись, он наконец заставил себя постучать в дверь. Услышав знакомое копошение и легкий, едва ощутимый бег, у него получилось немного переключиться. Дверь медленно открылась, из которой стало видно Полин накрашенный тушью глаз. Увидев там Антона, она расслабилась, и радостно принялась его встречать, распахивая дверь в сопровождении радостных возгласов. Он улыбался, но испытать сильную радость у него не получалось. Полина о чем-то затараторила, но все слова будто бы проходили мимо него. Все таки он заставил себя собраться, чтобы не испортить праздник хотя бы Полине. Приобнял ее осторожно, и прошел внутрь дома, чувствуя смесь самых разных эмоций. Самые позитивные эмоции все таки были обращены к подруге, поэтому он решил выжать из сложившейся ситуации максимум пользы, пусть и местные стены пугали своими воспоминаниями. — Полиночка, кто там пришел? — послшался голос деда изнутри, и Полина сильно из-за этого смутилась. — Это Антон! — крикнула она, дожидаясь, пока он разденется, — Помнишь, я говорила, что позвала его? — Припоминаю... — донеслось изнутри, и у него пробежали мурашки по телу. Антон не знал, как смотреть деду в глаза, после его прошлого похода сюда. Тело сковало, но он сумел пойти вслед за Полиной. Внутри все было уже знакомо и чуждо одновременно. Он хорошо помнил истерику Поли, после которой она до странного спокойно себя вела. Вспомнился и Ромка, так глубоко обиженный и расстерянный в собственном гневе. Для Антона эти воспоминания невероятно ценны, несмотря на их черный тон. Может, потому что в этом месте все вокруг — серое. Оказавшись в такой же обстановке, что и тогда, он вдруг снова невольно стал размышлять о своей главной проблеме. Рома был сложный и непонятный. Бежать с ножом из-за великой любви, осознать через мизерное количество времени, что любви там толком и нет, потом и вовсе так.... Непозволительно и по-хамски сближаться. Дежавю вокруг вдруг натолкнуло его на мысль: мог ли Рома в самом деле его прирезать? Или же тут было нечто иное? Рассматривая ситуацию под другой призмой, Антон даже осмелился предположить, что так ранило Рому в тот злосчастный вечер. И при всей своей непонятности, этот человек умудряется быть плоским во всех своих гранях. Как открытая книга , да только с зашифрованным текстом. Антон бы не был бы так очарован им, если бы все было по-другому. Что же он такого сделал, что его хочется так понять? Антон вовремя остановил поток мыслей, когда в коридоре его остановила Полина. Она заранее предупредила и извинилась за дедушку, после чего прошла на кухню. Там был небольшой бардак от незавершившейся готовки и старый барахлящий телевизор. Он без раздумий вызвался помочь доделать салаты. Разговоры растворялись где-то в районе ушей, и на многочисленные вопросы он отвечал запоздало и рассеянно. Полина с дедом были правда одиноки, поэтому Антон держался на плаву как мог, стараясь скрасить их праздник своим наигранным предвкушением. Внутри что-то не давало почувствовать себя на своем месте. Время утекало сквозь пальцы. Они то поболтают, поиграют, перекусят, и снова поговорят. Дед рассказывал свои байки, которые, на этот раз, Антон послушал, пускай и с внутренней настороженностью, в комнате Полина чудесно сыграла ему на скрипке, где они со светлой настольгией впомнили о своем первом поцелуе. Светлой настольгией, правда, там особо и не пахло. Полина — смутилась, ведь полностью интерес к другу исчезнуть по щелчку пальцев не может, и потухла, ведь после поцелуя был тот тяжелый для нее период, а Антон — поник, понимая, как чуждо ощущались девичьи губы, пугающий дед, и раскиданные блестящие локоны, мокнувшие от слез. И злые, злые Ромкины глаза. Тот вечер можно вполне назвать точкой невозврата — после нее под откос пошло все. Оба это понимали, поэтому продолжать спектакль смысла не было, и каждый посидел недолго, размышляя о своем. В результате своего мозгового штурма, Антон, успокоил себя тем, что девушки ему хотя бы не противны, поэтому, может, еще не все потеряно. Но для нее он лишь желал одного — счастья и свободы. И в ней ему хотелось быть только другом. Только возможно ли быть счастливым в месте, где все пытаются выгрызть место под солнцем, хотя вместо солнца там лишь розочка от стеклянной бутылки? В душе снова затянуло и на ум пришел другой человек. Время близилось к полуночи. Полина шепотом немного открыла занавесу их взаимоотношений с тем Мишей, и каких-то выводов сделать он не смог. Вроде нормальный, а вроде и странный. Поэтому предпочел ничего не обсуждать поэтому поводу, но все девчачьи восторги покорно выслушал. Когда уже стукнуло одиннадцать, все уже было готово. Дед все сильнее напрягал Антона, а четкое ощущение не того прочно засело в голове. Он как мог развлекался и развлекал остальных. Час до Нового года. Чувство чего-то утерянного нарастало снежным комом. Глаза лихорадочно поглядывали на часы. — Ох, бабушка была той еще бабой, — говорил дед своим хрипловатым голосом, и Антон вслушивался. Полина же, видимо, слышит это не в первый раз, поэтому ее внимание сосредоточенно на перемешивании карт, — Помню, обидел я ее, а она надулась и не говорила ничего. Не придал я тогда, Антон, этому значение, да сейчас жалею до сих пор, что пошел тогда не к ней извиняться, а дрова колоть. Так ее это глубоко ранило, что никогда больше не просила меня о помощи. А время вспять уже не повернешь. Может, ох, прожила б подольше... Антон застывшим взглядом уставился перед собой, и все последующие слова уже до него не доходили. Фраза «Время вспять уже не повернешь» баранами стучала по ушам и разуму, сердце забилось, решаясь на глупый, но самый желанный поступок. Сорок минут до полуночи. — Извините, прерву, но, я думаю, мне пора, — суетливо вдруг заговорил он, — мы хотели с родителями.. Погулять, встретить вместе... Полина поникла, но понимающе промычала. — Конечно, Антон, — заговорил Харитон, — ступай. Передавай привет Карине, — от имени мамы из его уст пробежали мурашки, вызывающие дискомфорт. Как бы сейчас не пришлось от тортика отмазываться, — Полиночка, проводи нашего гостя. В коридоре Антон наконец вдохнул полной грудью, преисполнимый своей четко поставленной целью. — А можно я с тобой? — вдруг сказала Полина. — Прости, но, все таки не стоит. Думаю, будет не очень если... — она перебила его жестом руки, а потом оживилась, и, приказав подождать, убежала к себе в комнату. Он, в недоумении, постоял, чувствуя нетерпение, и Полина тут же вернулась с небольшим пакетом в руках. — Ничего страшного! Я забыла главное, подарок приготовила, отдать не отдала, — с грустной улыбкой она протянула ему пакет, и в душе снова тянуло во все стороны. Антон порывисто обнял ее, и тут же отстранился. Было бы ее лицо таким же добрым, если бы она узнала о его мыслях о Роме? Эти мысли разочаровывали. Антон бы предпочел, чтоб они исчезли и не портили жизнь. — Спасибо большое. Извини меня. С наступающим, Поль! — дождавшись ответного поздравления, и даже прощальный крик деда, он поспешил выбежать на улицу с пакетом в руках. Было стыдно, стыдно за то, что бросил Полину одну, стыдно за свое глупое решение, стыдно перед мамой, но адреналин с таким упорством разгонял кровь, когда он бежал в знакомом направлении, что этот навязчивый стыд вытеснялся все дальше и дальше. Морозный воздух отрезвлял, темнота ночи пугала, совсем недалеко было видно и слышно людей, но тут Антон почувствовал себя самым свободным человеком, хотелось улыбаться во все зубы и бег превратился в полу-прыжки. Он бежит, летит туда, где ему место. Где сердце либо наконец разгладит свои острые углы, либо закоченеет навсегда. Находиться в изломанном состоянии ему крайне надоело. Так пусть грани уже наконец примут нужную форму! Заветный дом приближался. Тревога и страх неудачи кричали успокоится, но назад идти уже было поздно. Оставалось ничтожно мало до курантов, а по снегу бежать ужасно тяжело, поэтому Антон ускорился из всех своих сил. И вот перед ним дверь, за которой то, что волнует разум и сердце. «Время вспять не повернешь» — вновь пронеслось в ушах, и Антон, запыханный и красный, порывисто постучал в дверь. Никто не открывал, поэтому он начал колотить активнее и сильнее, пока наконец не послышался щелчок замка, от которого, наверное, у него самого остановилось сердце. Из проема высунулся весьма недовольный Ромка, готовый уже навешать подзатыльников нарушителям спокойствия, но, увидев за дверью помятого Антона, вытаращился как олень на свет фар. — С наступающим! — быстро выпалил он, чувствуя, как бросило в жар и мурашки, — Вам не нужна компания? Ромка как рыба ошарашенно открыл и закрыл рот, пуская Антона в дом. — Кто там, Ром? — крикнул голос с знакомой кухни, и Антон ощутил параллель с Полиным домом. Тут же было в разы приятнее, было тут что-то и кто-то, что будоражило кровь и заставляло чувствовать себя как никогда хорошо. — Антон! — ответил он ей, и тут же переключил внимание на самого виновника торжества, — Ты чего вдруг? Случилось чего? Он помотал головой, чувствуя себя в хламь пьяным, хоть ни капли алкоголя в рот ему не попало. Сняв куртку и засунув Полинин мешочек в табакерку, он подошел к Ромке и уткнулся лбом в его плечо. Страшно, но узнать его реакцию было необходимо как воздух. Лоб упирался в шершавую поверхность шапки, но подключившаяся щека, которая тоже захотела почувствовать ткань футболки в области ключиц, все чувствовала прекрасно, как и ритмично-быстрое биение чужого сердца. От этой простой свободы тактильности повело. Ромка застыл, а потом донельзя нежно положил руку на его затылок. Это отрезвило, но отстраняться, когда уже так далеко зашел, не хотелось. Он трепетно ожидал, что тот прижмет его к себе, но Ромка легко стянул с Антона шапку и отошёл, взболашенный и смятенный, но все с той же своей особой добротой в глазах. Захотелось стукнуть себя по лицу от стыда. — Долгая история, — замялся он, не зная, с чего начать, — спроси у теть Тани, можно ли мне отметить с вами. Мама знает! — поспешил заверить он, но Ромка и так понял с полуслова и быстро направился на кухню. Эти секунды ожидания под едва слышные переговоры ощущались как ожидание наказания после пакости. Благо, он себя ждать не заставил, и вскоре показался в коридоре. Рома была слегка растерян, но рад, и это вызывало одновременно восторг и стыд. Антон словно бежал по лезвию, перепрыгивая через ломающиеся стены, и как бы не было страшно, чувство крыльев за спиной оказалось невероятным. — Мама разрешила, — сказал, оценочным взглядом проходясь по всему его телу, — А ты чего это в гости и без гостинцев? От неожиданно серьезного и недовольного лица Антон растерялся, потеряв все свои великие мысли. Вот сейчас стало правда стыдно, потому что он об этом не думал вообще. А Полинин подарок отдавать, даже не зная его содержимого, было бы жестоко. Все-таки была надежда, что для Ромы это неважно. — А надо было? Тот сначала угрожающе кивнул, но не выдержал и все таки заулыбался. Вот же жук несчастный! Антон порывисто хохотнул, но все же добавил: — Пойдешь со мной обратно, пирогом отплачу. — Да че ты, Тошка, — сказал Рома в своей манере, но звучало это совсем по-другому, ведь голос был осторожный и вкрадчивый, — Ты ж свой, — сказал он, замечая, что Антон расплывается в улыбке облегчения, — Обращайся когда надо. И ничего, что это пятнадцать минут до курантов. — Спасибо, — честно сказал Антон. Все таки было страшно, что Рома его не пустит под предлогом их уговора, и даже такие провокационные действия (которые, в свою очередь, наконец позволили чувствовать себя хорошо), его не разозлили, — В следующем году наговоримся, пойдем уже. Ромка пошел сзади, сдерживая неправильную и ненужную улыбочку, причитая: — Мало без подарка, так еще и в школьной форме...

***

Тётя Таня, благо, приняла его радушно, хоть и была немало удивлена. Разговор шел как по маслу между ними тремя, и Антон только и благодарил судьбу, что к ним не приехали какие-нибудь родственники. Было по-настоящему легко, пускай на Рому было страшно бросить взгляд, его присутствие тут в такой знаменательный праздник уже будоражило все в теле. Он ни разу не пожалел о содеянном. Прибежал он поздно, так что пока поел совсем немного. Да и наглеть не надо было. Тетя Таня же уже взволнованно готовила маленькие бумажки и спички. Даже Рома позволял себе расслабиться в эти мгновения, но Антон все еще чувствовал, что тот старается максимально держать дистанцию. Это правильно, только вот колит больно. Не больно когда он смеется и рассказывает что-то из своей жизни, подначиваемый коментариями мамы. Она с таким энтузиазмом описывала его наказания, что позавидует даже самый яростный садист. По барахлящему телевизору началась речь, и все разом притихли. До этого было коллективное убеждение Ромы, что пепел в шампанском правда работает, и только сейчас он неохотно забрал маленькую бумажку из маминых рук. Антона поражало, как за такой короткий срок тетя Таня умудрилась разговаривать с ним как с давним другом и выложить кучу интересного о своем сыне. Жаль, правда, почти все нелепые ситуации были связанны с улицей и ее правилами, но в этом поселке по-другому никак. Ромка сидел с лицом настоящего проигравшего, ведь только что речь шла о том, что он всегда на Новый год отказывается писать желание, а потом берет и пишет. Перед Антоном уже стыднее слово не держать. Конечно, хочеться доказать свою стойкость, но кто пойдет против мамы... — Антон, а тебе можно вообще шампанское? — суетливо спросила тетя Таня, на что Рома хитро заулыбался. — Можно, — Антон замялся, чувствуя себя неловко. Он совсем не ценитель алкоголя, но если он и дальше планирует сосуществовать с Ромой в одном помещении, то определенно нужна небольшая помощь. Взяв в руки карандаш, он принялся думать над своим желанием. Первой мыслью было пожелать, чтобы их образовавшаяся с Ромой связь оборвалась и все встало на круги своя. Но от этого желания не было легко и надежд оно особо не давало. Да и вряд ли это поможет. Бросив взгляд на задумавшегося Рому, он подумал, о чем тот мог бы написать. Все затихли и напряглись, когда наступили последние слова. Как только забил бой курантов, все принялись черкать на бумажках свое желание. Антон решил, что лучше загадать то, что ему правда необходимо: «Пусть Оля больше не болеет» Воздух наполнится запахом жженых спичек, и он постарался быстрее поджечь свой листочек. Его коробок был уже много раз использованный и спичку никак не получалось поджечь. Он уже было начал нервничать, как Ромка поднес свою горящую бумажку к его. Взгляды пересеклись, пламя перешло на его бумажку, и Антон мимолетно посмотрел туда. На Ромином желании виднелось корявое «оцикл». Часть уже была охвачена общим пламенем, но Рома все еще не убирал руку, тоже наблюдая за этим. Антона позабавило то, что из всего списка он попросил мотоцикл. Чтож, в его стиле. Когда огонь уже приближался к пальцам, он суетливо отодвинул свою бумажку и бросил ее в бокал, даже не дав ей сгореть до конца. Ромка сделал тоже самое, залпом хлеща алкоголь, и Антону стало с этого зрелища не то дурно, не то хорошо, но, отогнав свои мысли, он сам поспешил выпить свою и так небольшую порцию с пеплом. Глотку обожгло горьковатым вкусом, а бумажка прилипла к языку, и он, решив не терять время, подлил немного шампанского в свой бокал и запил, морщась. В этот же момент торжественно заиграл гимн, и Ромка разразился улюлюканьем и аплодисментами, тётя Таня тепло поздравляла их и чокалась бокалами. Антону было так хорошо сейчас, да и в груди грел алкоголь. Он не стесняясь активнее общался и уплетал чужую еду. Мысленно пообещал себе потом обязательно подарить что-нибудь Роминой маме за праздник, только вот где взять денег он не знал. — А вы готовили со своей мамой оливье? — неожиданно сказала тетя Таня во время обсуждения газет. — Ну да, — ответил он, косясь на Рому, который закрыл лицо обеими ладонями и пытался сдержать смех, — А что? — Зря! Говорят год обезьяны будет, за оливье она нашлет пердеж и диарею, — сказала она серьезно, а Ромка не выдержал и бессовестно заржал, пробивая на смех Антона тоже, — Да не смейся, оболтус! Это гороскоп! — Ромка был красный как помидор, и Антона уже самого распирало, но из последних сил он пытался дослушать женщину, — Это, Антон, между прочим, тоже физиологический процесс. — Понял... Буду знать... — А говорят обезьяна за просроченный майонез тоже диарею насылает! — выкрикнул Ромка, и теперь закрывать руками лицо пришлось уже Антону.

***

Время близилось к двум часам. Он был весел — может, алкоголь сыграл свою роль, но он был по-настоящему счастлив вести разговоры и играть в незамысловатые игры с компанией, которую так требовала душа. Бяшу бы еще сюда. Историю своего бессовестного появления он рассказал, только правды в ней было ничтожное количество. Антон даже разрешил себе расслабится и любоваться Ромой столько, сколько влезет, но от стыда все таки не перебарщивал. Тот же, видимо, сам был искреннен, хоть и слегка подавлен. Его мама сказала Антону по секрету, что он на все семейные праздники такой. — Мам, мы сходим ко мне, —прервался неожиданно Ромка, обращая на себя внимание Антона сжатием в руке плеча, — Футболку ему дам, глаза мозолит рубашкой своей. — Первый раз увидел цивилизованного человека, — осуждающе выдохнула тетя Таня, — идите, только вернитесь, мне же скучно одной. Ромка закивал головой, и настаивающе посмотрел на Антона, намекая. Ну, он и сам был не против. Просто немного страшно. Страшно снова почувствовать эту интимную атмосферу в этом проклятом коридоре. Недолго думая, он пошел следом. Знакомый запах повсюду заставил вздохнуть чуть глубже. Заходя в комнату, Антон снова подметил, что там было относительно чисто. Ромка торопливо прошел к своему шкафу, выуживая оттуда какую-то серую футболку с принтом, и бросил ее прям в чужие руки. Антон развернул ее, и на темно-сером цвете красовалось очень потрепанное жизнью изображение магнитофона. От нее пахло адеколоном и немного потом. — Фу, ты их стираешь хоть иногда?— проворчал Антон, на что Ромка не на шутку возмутился, подходя ближе: — На домашнее порошок еще драгоценный тратить, — фыркнул, — тебе ж самому неудобно в этой... Рубашонке. Понимаю, ты в ней хорош, но как на собеседование, а не в гости. Ко мне в гости. Антон как олень постоял, переварил, но голова отказывалась перестать раз за разом прокручивать «ты в ней хорош», и, чувствуя слабо распростроняющийся по телу жар, он все таки начал поочередно расстегивать пуговицы. Ромка учтиво решил порассматривать свой шкаф. Антон осторожно сложил свою рубашку на кровати, чувствуя прохладу голым телом. Он был рад, что так все вышло, ведь в плотной ткани и правда было дискомфортно. Да и малая надежда, что переодеться — лишь предлог для чего-то иного, была. Ромка, наглец, все равно невзначай кидал в его сторону беглые взгляды. Видел бы Антон, так точно бы врезал ему от стыда. Футболка села в самый раз — ни больше, ни меньше — и стало правда комфортнее. Аж кожа задышала. На запах, он, конечно, пожаловался в шутку, потому что его домашняя одежда пахнет похоже. Теперь деться было некуда. Обстановка так напомнила ту, в которой они признали свою проблему, и вот он опять тут — прибежал как верный пёс по зову сердца. — Может все таки расскажешь что случилось? — заговорил аккуратно Ромка, — В жизнь не поверю, что тебя просто так пустили. Ты ж как бешеный прибежал. — Не буду, — фыркнул Антон, но вниманию снова по-неправильному обрадовался. — Вредина, — передразнил его Рома, но задумался и продолжил, — А я тебе что-то от себя расскажу. — Секрет за секрет? — Именно. Антон слегка расслабился. С Ромой неизбежно появлялось такое дурманящее чувство важности, что не было сил ему противостоять. Да и надо ли? Может, судьба у него такая — быть отвергнутым обществом. Прямо как Чацкий. Но жизнь ведь не книга, может, ему повезет, и его уличная Софья от него не отвернется. На самом деле быть отвергнутым самим Ромой было для него болезненней, чем от остальных. Смотришь на него — и мысли в голову не приходит, что он сможет оставить его одного. Даже сейчас ждет с видом щенка. Может Рома в своем роду Онегин? Выберет ли он общество, которое презирает, но является его частью? Антон перехотел проводить параллели с литературой, когда представил себя Ленским. Да и чего культурное наследие омрачнять такими мыслями... — Тогда ты расскажешь что-то личное, пойдет? — вкрадчиво произнес он, садясь на застеленную кровать, и, дождавшись неуверенного кивка, все таки начал, — Мама пустила меня к Полине, а сама ушла к Мироновым. Дома просто... Разлад. А мне очень хотелось сюда. И все так повернулось... Удобно. Вот. Считай, я сбежал. Ромка слегка опешил, обдумывая сказанное. Чуть замялся и, как показалось Антону, застеснялся. — А ты не из тех, кто сдерживает свои хотелки. Антона кольнуло обидой от этой фразы. Да если бы он только не сдерживал свои хотелки!.. — Ты тоже можешь не сдерживать их. Новый год ведь. Ромка по-болезненному усмехнулся, складывая локти на спинке своего стула. Антону захотелось потрепать его по удобно уложенной макушке, но это было бы слишком. — Знаешь, без бати так хуево и хорошо одновременно, — вдруг начал он, — До войны он хорошим мужиком был, твердым, но любящим. А после... А после все пошло наперекосяк. Как с катушек слетел, — его голос едва заметно дрогнул и понизился, а у Антона сердце сжалось в болезненном сочувствии, — нас с мамкой как швырял, сам ходил как... Как зверь дикий. Не знаю, что с ним там случилось, но это пиздец как было страшно, Тох. Антон притих, выслушивая. Сознание рисовало образы, и он понял, что Ромка действительно пережил нечто более страшное и глубокое, чем может показаться. — А что с ним стало в итоге? — осторожно и тихо спросил он, понимая, что Ромка сейчас открыт как никогда раньше. — Да сторчался в дурке, че уж там, — он зарылся носом в локти, чем напомнил бездомного кота, — Просто вспоминаю иногда, как он возил нас с мамкой фейерверки запускать, — невесело усмехнулся, — да с драндулетом все своим возился, та еще перделка. Вечно кряхтела, будто щас развалится на ходу, но ниче, ездила. Я даже гонял на ней пару раз. — Получалось? — Ну да. — А в дурку то за что упекли? — Соседа чуть не кокнул. Показания помню брали, — он задумчиво уперся взглядом в стену, — Только не говори щас ничего. Ты теперь знаешь, и, будь добр, знаниями своими не разбрасывайся. Ромка собрался духом и встал со стула, направляясь к двери. У Антона сработал инстинкт, рефлекс, да Бог только знает, что это было. Он порывисто вскочил и налету захватил Рому в объятия, прижимая его за затылок к своему плечу, другой рукой хлопая по спине. Это могло бы быть опасно, будь Антон не Антоном. Но Антон есть Антон, такой непонятный, родной, и Ромка, постояв пару мгновений в ступоре, крепко вцепился в него в ответ, пряча болезненное выражение лица в чужом плече. В этих руках раны заживали. Отталкивать его стало сродне чему-то болезненному. Наблюдая за проигрышной войной Антона с самим собой, его руки тоже опускались перед этим чувством. В конце концов, он тут — и Антон крепко держит его и шепчет что-то на ухо. Мысли улетучиваются, и накопленная боль наконец выходит через пару-тройку слез, впитавшихся в его же футболку, через крепко сжатые на чужом теле руки, через зарывшиеся в макушку пальцы. Все свои отрицания вдруг показались ему настоящей глупостью. Давно спрятанные эмоции вдруг ударили в голову, и противится им было невозможно. Они опьяняли, и больше не было страха, что его слабостью воспользуются. Ромка искренне и нежно улыбнулся, впервые позволяя себе просто жить. Он осторожно потерся своей щекой о чужие виски, вызывая у Антона ответную реакцию. Так и стояли пару мгновений не отлипая, вкладывая все свои накопленные чувства и негодования. Стыдно, все еще страшно от этих отклонений, но стало легко и до ужаса хорошо — этого отрицать уже никто не смог. — Нас тëть Таня заждалась небось... — Точно. Щас вставит. Пойдем, — кивнул неловко Ромка, открывая свою дверь. Чуть задумался, развернулся, — С Новым годом, Тоха. — С Новым годом, — повторил он, как завороженный, чувствуя, как счастье задохнулось где-то под ребрами. Он не знал, к каким последствиям все это приведет, но решил, что если Рома будет согласен идти с ним, то он готов к суровой реальности. Зачем бегать, если можно вот так обниматься? До вопиющего не по-пацански, до вопиющего искренне. Этого хватило, чтоб чувствовать себя живым, в том месте, в то время. Со слабой улыбкой Антон опять пошел вслед за Ромкой, уже чувствуя сонливость. Только вот где ему спать, он еще не подумал.