Анатомия ужасающего

Ричард Аптон Пикман тащился по улице со свёртком под мышкой. Посмотрев на часы, он нахмурился – ведь он опаздывал. Художник ускорил ход по ветхим аллеям, пока не нашёл знакомую дверь студии, которую снимал. Он проходил по комнатам с холстами, как вдруг услышал, как под ним что-то скрежетало и стремительно передвигалось. Она была внизу у колодца и смотрела на него, пока он спускался по лестнице. Тогда она встала в полный рост, и Пикману пришлось смотреть вверх, чтобы поддерживать зрительный контакт. - Задержался. Большинство гулей много не говорили, по крайней мере, на английском языке. Своими естественными вокализациями они могли создавать немало шума. Она же была более разговорчива, чем большинство её сородичей, но даже тогда трудно было от неё добиться чего-то большего, чем одиночные слоги. Однако она была остра как гвоздь, и глупо было бы полагать, что если у гулей ограниченная речь, то и интеллект у них соответствующий. Они многому его научили. - Я очень извиняюсь, моя дорогая. – Ещё несколько недель назад Пикман был уверен, что использование слова «дорогая» было признаком притворства; так он обращался ко всем своим моделям. Проходило время, и теперь уверенности в этом у него поубавилось. Он тогда поднял перед собой свёрток. – Просто мне было проблематично добыть вот это – знак моей благодарности. Она была его лучшей моделью. Может быть, не самой страшной из гулей, обитающих в недрах Бостона, однако среди своих сородичей именно она охотнее всех помогала ему. Большинство были слишком нетерпеливыми и сидели не дольше, чем для создания фотографии, ибо предпочитали рыть землю. Они приходили к нему, и он фотографировал их, а потом забирали своё подношение благодарности и уходили. Самые старшие гули с их сморщенными и покрытыми шрамами лицами оставались подольше и рассказывали фантастические истории, но рисовать или фотографировать их не позволяли. А ей нравилось сидеть. Казалось, она очарована идеей, что художник заинтересован в гулях так же, как желала учиться. Связь с миром её добычи. Она была самой близкой по духу моделью, желая стоять смирно, пока не примет подходящую позу среди любого количества диких поз. Так же её интересовал конечный результат, не считая восторженной реакции, которая была у её сородичей при виде художественного преподношения их дикого величия. Она вскрикивала и улюлюкала, как и все остальные, но так же и внимательно изучала холсты и подмечала, где хорошо вписывалась и как часто ей отводилась главная роль. Она позволяла ему говорить о процессах создания и о том, что он видел, когда смотрел на них. Он всегда искренне восхвалял её за терпение и помощь, а также за то, как прекрасно она выглядела на холсте. Она была его лучшей моделью и единственным гулем, заинтересованным в нём так же, как и он в них. Поэтому он приносил ей подарки. Она жадно выхватила свёрток из его рук и развернула. Всего час назад он свернул шею собаке. В Бостоне было неисчислимое количество бездомных собак, что делало их лёгким подношением для неё. Тогда она без всяких прелюдий широко раскрыла пасть; ещё шире, чем Пикман когда-либо видел, и приступила к трапезе. Сам Пикман пару недель назад попытался делать так же. Он готовил мясо, так как не мог заставить себя есть его сырым, как это делали гули. Но он всё равно попробовал; это была попытка имитировать их. В эти дни он мог бы вновь испробовать мясо в сыром виде. Художник не сводил с неё взгляда. Он часто использовал собаку как подношение, когда хотел нарисовать то, как она или кто-то из её сородичей поедали человека. Один из старших гулей сделал не очень-то тонкий намёк на то, насколько они были бы благодарны за такой подарок и каким вдохновением это бы послужило ему, Пикману. Хотя выполнить такую просьбу было бы гораздо сложнее. Пикман знал, какие взгляды на него бросали некоторые гули, думая, что он не этого не замечал. Они находили его забавным и благодарили за бесплатную еду, но некоторые жаждали большего, чем сброд и бродячие животные. Поэтому он всегда держал при себе револьвер, когда шёл на сеанс с одним из этих существ. Она поедала среднюю часть туловища собаки, и её острые, жёлтые зубы поблёскивали от свежей крови. Сделав ещё несколько укусов и опустошив тушу, она скинула всё остальное в колодец, где после приземления трупа началась возня. Она всегда делилась со своей семьёй. Покончив с этим, оба направились в угол подвала, где она стояла или сидела в свете ацетиленовой лампы. Пикман рисовал её дюжины раз; она была его любимицей. Она склонялась над сломанной тушей животного, на корточках или четвереньках, подняв одну из когтистых рук или выгнув всё тело назад в безмолвном завывании на потолок, и он рисовал, ловя каждое мгновение и каждую деталь, которые только мог, а потом покрывал эскиз масляными красками. Она была единственной из гулей, которая в его лихорадочном воображении вскакивала на перевёрнутый вагон поезда метро. Она тянула руку из-под кровати пуританского ребёнка, ужас на лице которого был очевиден. Она сидела на надгробном камне, полизывая окровавленный череп, который держала в руке с длинными когтями. И когда Пикман озвучил дюжину своих идей, она давала ему знать об идеях, которыми хотела бы с ним поделиться. Идеями о том, что рисовать и как ей следует позировать. Если бы любая другая его модель предложила такое, он бы снисходительно спросил, хотелось ли им бы самим нарисовать это. Поза модели была выбором художника, и кто же им являлся? Никого из других гулей не интересовало его искусство настолько, чтобы делать такие предложения, а человеческие модели признали его экспертом до того, как наскучить ему. Но она была его лучшей моделью и не разочаровывала. Это было неожиданно; Пикман думал, что она будет фыркать, лаять на потолок, реветь или прыгать. Вместо этого она легла на пол животом к верху и опёрлась на локоть, положив вторую руку между ног и прикрыв гениталии. Она смотрела в потолок, стараясь изображать равнодушие. Пикман чуть не рассмеялся от абсурдности происходящего. Она была изображена в лучших видениях проклятия, которые он рисовал. И вот она лежала, подобно «Венере» Тициана, «Олимпии» Мане, «Обнажённой махе» Гойи, «Одалиске» Фортуни или бесчисленным другим вариациям картин в стиле «ню». Лежачая обнажённая фигура – классическая поза. Нечто такое, что великие мастера доводили до идеала задолго до рождения Пикмана, и из которого ничего нового создать было нельзя; даже Пикман не мог. Единственное... Ни у кого из них не было такой модели, как у него. Тициан, Энгр, Гойя... Ни у кого, кто приходил на ум, не было такого шанса, как у Пикмана. Насколько ему было известно, он являлся единственным художником, который попытался, и единственным, кому гули покорялись вместо того, чтобы сожрать. Таким образом, из старого можно было создать что-то новое. Он несколько раз отдавал дань уважения «Сатурну» Гойи и мог попытаться увидеть, как бы выглядел гуль в качестве дани его более лёгким работам. Всё это было из-за неё, но конечный результат получился ужасно прекрасным. Смесь её как чего-то первобытного, поджидающего ночью среди могильных камней, и классических изображений красоты – это нечто мощное. Картина совершенно не походила ни на творения старых мастеров, ни на других гулей, которых он рисовал. Он начал рисовать ужас, а теперь рисовал красоту. Пикман осознал, что дело было не только в её мрачном чувстве юмора, пытаясь высмеивать великих художников прошлого; да и он сам не чурался таких вещей. Это была её попытка намёка. У него появилась мысль, что неспроста она была такой хорошей моделью для него и так терпелива с ним. Он обрёл чудесную модель. Но она так помогала, что не могло дело быть только в бродячих животных, которых он ей приносил. Эта мысль его не расстраивала. До всего этого, до того, как он нашёл своё истинное призвание, Пикман рисовал множество обнажённых портретов – сначала как ученик, а потом как мастер. Изгибы полных грудей и бледная кожа, которые женщины обнажали перед ним с принудительной улыбкой на лице – все они давно перестали быть для него возбуждающими. Это превратилось в бизнес. Но накачанная женщина-гуль, тело которой было обтянуто кожей так туго, как барабан, что-то в нём пробудила. Её грудь было плоской, и он мог сосчитать рёбра. От середины торса до места пупка тянулись три пары сосков. Ниже этого находилась её рука, закрывая все детали. Она не походила ни на одну женщину, которую он когда-то рисовал, но тем не менее, она была женщиной. Мысль об этом была опьяняющей, и не раз, когда Пикман заканчивал рисование, и они прощались на ночь, он неловко шёл домой, чтобы избавиться от напряжения, которое она у него вызывала. Он не мог делать этого в студии, так как гули могут услышать или почуять что-нибудь. Мысли возникали несвоевременно, и он фантазировал, как делал это когда-то, в подростковые годы. Только безупречные и безмозглые девушки, о которых он тогда фантазировал, больше никакого интереса для него не представляли. А она представляла. Тем не менее, они обыгрывали тему по-разному. Она принимала бесчисленные классические позы, демонстрируя ему своё тело, извиваясь и искривляясь. Очевидно, что где-то она уже видела много старого искусства – по её словам, в книгах. И во время позирования она смотрела на него почти так же, как и её сородичи – голодным взглядом. Только художник чувствовал, что бояться её не стоило. И он добросовестно рисовал её, потом благодарил и отправлялся домой, чтобы разобраться с мыслями в голове. Сегодняшняя ночь ничем особым не отличалась; вот только его модель, по всей видимости, раздражало то, насколько забывчивым был художник, и решила перейти от классического искусства к истинной непристойности. Вместо того, чтобы встать в позе контрапост, чуть повернувшись в другую сторону и скрыв ногу, или прикрыться руками, она села на пол и широко растопырила конечности. Это не выглядело классически или со вкусом. Однако, это было интригующе. Пикман уделял внимание каждой детали – тому, как её клыки были ярче всего выражены среди остальных зубов. Тому, как блестели её глаза в тусклом свете. Тому, как чешуйчатая рука лежала на ноге, и большой палец почти касался тёмной щели между её ног, и хорошо видимой точке розоватой плоти на её верхнем конце. Она обнажила перед ним всё, и Пикман не торопился с рисованием, сосредотачиваясь на каждой мелкой детали её тела. Конечно, он видал всё это раньше – ведь она не носила одежды, но никогда так не демонстрировала себя во время разговоров, и когда позировала, то прикрывала все детали или оставляла в тени. Она не хотела отвлекать от главной сути картины. Мысли, что крутились в голове, пока он стал добавлять детали в эскиз, были теми, что ему обычно удавалось сохранять до прибытия домой. Пикман переводил взгляд с холста на неё, чувствуя, как у него стало вставать. Это было бы весьма неловко, словно он вернулся в подростковые годы, когда рисовал натуральные портреты в учебных целях, но всё же продолжал своё дело. Она же пыталась вызвать реакцию, и Пикман особо не собирался испытывать чувство стыда из-за её успеха. Ему пришлось прекратить рисование, когда она встала и пошла к нему, принюхиваясь к воздуху. Пикман собирался спросить, что она делала, как чудовищная женщина сделала несколько широких шагов и оказалась вплотную к нему. Он медленно отложил кусок угля, но не потянулся за револьвером в кармане. Он был уверен, что голодный взгляд на её лице был не из-за еды. Она сгорбила плечи, поджала уши и, толком не глядя на него, крепко стиснула зубы. И тогда со скоростью, которой он явно не ожидал, Пикман был прижат к стене, и его модель закрыла ему вид, при этом тяжело дыша. Она могла бы голыми руками оторвать ему конечности или зубами разорвать горло. Вместо этого она прижала его к стене, принюхиваясь и тяжело дыша. - Желание. – Художник практически подпрыгнул, когда массивная лапа покрыла его пах и стала тереть. Женщина-гуль одобрительно заворчала, чувствуя, что у него встало от одного только взгляда на неё. – Я почуяла. Пикман лишь пожал плечами. Она была гораздо сильнее его. К тому же, он ожидал этого. Он не мог отрицать, что она возбуждала его так, как моделям-женщинам уже долгое время не удавалось его возбудить. Всё, что было нужно, это первый шаг с её стороны. - Нравишься мне, - прорычала она, продолжая массировать его пах. – Хочу тебя. Из того, что он знал о гулях, её очарование им с трудом можно назвать отклонением от нормы. Да, люди являлись удобным источником пищи, но гули находили в них пользу для гораздо большего. А он? Годы назад до его теперешнего объекта восхищения его обзывали развратником за несколько случаев развлечения с моделями, а если бы эти робкие трусы, которые чурались его из-за создаваемого им искусства, видели, какие скандалы он планировал в данный момент... Художник слепо протянул руку к ней, не сводя взгляда с лица. Он нащупал кожу и мышцы и стал вести пальцами вниз. Мышцы под его пальцами напряглись, как напряглась она сама, когда его пальцы коснулись её сосков. Она почти неуловимо трепетала изнутри, когда он добрался до места между её ног. Её челюсть так же была напряжена, и женщина-гуль глубоко выдохнула. Она почти захныкала, когда его пальцы скользнули к её клитору, медленно делая круговые движения по чувствительной точке, а средний палец двигался вверх и вниз по длине половых губ. Она практически текла, даже от самого лёгкого прикосновения. Две руки стиснули хватку на его плечах достаточно сильно, чтобы он содрогнулся, пока она продолжала издавать жалобные звуки от его манипуляций. И когда он запустил внутрь средний и безымянный пальцы, она ослабила хватку, напряглась и завизжала сквозь сжатые зубы. - А ты весьма чувствительна, - заметил Пикман, заставив её дрожать. Она была влажна, вся дрожала, но её тело не было тёплым. Она похныкивала и постанывала, пока он работал пальцами, а потом надавила на его плечи достаточно сильно, чтобы он опустился на колени. Она пыталась двигать бёдрами одновременно с движением его пальцев, стискивая и ослабляя хватку, пока он не сводил с неё взгляда. Пикман подался вперёд, и она завизжала, почувствовав его язык, после чего приподнялась на своих когтистых пальцах. Её голос снова опустился до рыка, когда он убрал руку. Она резко посмотрела на него широкими глазами. Пикман поднялся на ноги и стал расстёгивать рубашку. Поняв намёк, она развернулась и отошла от него на пару шагов. Пикман же разглядывал её спину, как тугая кожа подчёркивала мышцы, шевелящиеся с каждым шагом, а также хорошо видимые зазубрины её хребта. Он никогда толком этого не замечал, сосредотачиваясь на том, чтобы она лежала неподвижно, но в том, как её бёдра покачивались во время ходьбы, было что-то женственное. Женщина-гуль остановилась и опустилась на четвереньки, выжидающе глядя через плечо. Не стоило заставлять её ждать. Пикман снял с себя рубашку, скинул башмаки, а потом избавился от брюк. Она голодным взглядом смотрела, как он подходил к ней. А он должен запомнить это выражение для своего будущего творения. Он водил рукой по её спине, прощупывая хребет от лопаток до хвоста, который был поднят перпендикулярно земле. Мышцы, которые он столько раз рисовал, напряглись под его ладонью. Она дрожала от его прикосновения; и какой бы агрессивной она ни была поначалу, теперь стала почти что уязвимой в его руках. Такой опыт мог достаться разве что только некоторым мужчинам, если такое вообще было возможно – иметь такую власть над чем-то настолько первобытным, как его модель. Он продолжал своё дело, легонько касаясь её промежности, и она задрожала. Только дьявол мог заставить Пикмана перестать ублажать её пальцами, убрать руку, а потом раскрытой ладонью шлёпнуть около хвоста. Звук почти разошёлся эхом по стенам подвала, а руку саднило. Единственной реакцией чудовищной женщины были поворот головы и взгляд через плечо. В её глазах виднелось раздражение. - Перестань дразнить! – зарычала она, и Пикман подпрыгнул. Тогда-то его осенило, что прелюдии уже достаточно. Поравнявшись головкой члена с её вагиной, он схватил её за бёдра и ощутил напряжённое от ожидания мышцы. Она завизжала, когда Пикман вошёл в неё. Её влагалище было довольно узким, и он не знал, было ли это комфортным для неё или нет. Он сам учащённо задышал; ведь она была такой холодной. Где-то минуту оба оставались неподвижными, пока она не подалась вперёд, а потом назад. Она повторила это ещё несколько раз, пока Пикман не стал двигаться сам. Плоть и кожа бились друг об друга, пока они сношались. Она перестала двигаться, когда это стал делать он, за исключением сгорбленных плеч, лая и стонов с каждым толчком. Он оказался прав – она действительно была весьма чувствительной. После одного особо сильного толчка у неё прогнулись руки, и передняя часть её торса упала на пол. Пикман наклонился вперёд, обхватил её тело и продолжал двигаться, руками ощущая напряжение мышц её живота. Его толчки были медленнее, но более сильными, и к этому моменту её торс и нижняя челюсть касались пола, а когтистые руки оставляли на полу параллельные царапины. Он просто вдалбливал её в пол. Всё это казалось таким сюрреальным и невероятным, даже для него самого. Не просто потому, что этот живой кошмар казался таким чудесным. Это было нечто древнее и мощное, как она, которая была так настойчива, когда они только начинали; и теперь она лежала на животе, издавая почти мяукающие звуки, пока он имел её. Она брыкалась и визжала; от её трели и улюлюканья у Пикмана звенело в ушах. Её внутренние мышцы сокращались вокруг его члена, хоть и не болезненно для него, однако он чувствовал пульсацию некоторых, так как все остальные ткани её тела, похоже, обмякли от этой последней попытки. После минутной паузы её вопли прекратились, и Пикман снова схватил её за плечи так сильно, что у него побелели кулаки. Ритм его движения теперь был хаотичным и неистовым; он спешил присоединиться к ней с другой стороны, пока она вяло лежала на полу и тяжело дышала. Он даже и не пытался предотвратить свой оргазм. Он просто крепко держал её и продолжал толчки, пока не кончил. Как только он выпустил остатки семени, мужчина устало склонился вперёд над ней. Пока она так лежала, словно тряпичная кукла, Пикман навис над ней. Её уши подёргивались, когда он дышал ей в шею, и этот вид забавлял его. Где-то минуту они оставались в такой позе, пока она наконец не повернулась на бок, и Пикман скатился с неё на пол. Он лёг рядом, глядя в потолок и дыша как дикое животное. Она же съёжилась на полу, отрешённым взглядом смотря куда-то вперёд. Однако когда Пикман положил руку ей на бок, она резко переключилась на него и медленно поднялась на все четыре дрожащие конечности. Она подползла к нему, широко открыла рот и нежно сомкнула на его уже обмякшем члене. Пикман буркнул что-то невнятное, пока язык гуля обвивался вокруг его органа и двигался взад и вперёд. Он просто лежал и ждал, пока она очищала его, а когда закончила, то положила голову ему на живот. Она была довольно тяжёлой. - Знаешь, ты прервала меня до того, как я успел закончить эскиз. Она же просто украдкой глянула на него, положив массивную лапу на его ногу. Коготь царапал его кожу, но недостаточно сильно, чтобы порезать. Пикман положил руку на её шею сзади, что удалось ему с удивительно большим трудом. Его силы были исчерпаны. - Я вынужден настоять, чтобы завтра ты снова позировала мне, дабы мы могли... закончить рисунок, - сказал он, на что она ответила коротким, лающим смехом. И она согласилась. - Завтра.

***

Пикман чувствовал, что после вчерашней ночи просто обязан выразить благодарность своей модели. Бездомное животное едва ли подойдёт для этой цели; ей было нужно что-то более основательное. Бродяга рядом со студией прекрасно подойдёт. Никто не будет его искать или оплакивать. Это будет даже не убийство. Такие люди сами идут навстречу смерти от алкоголизма. И тут интуиция дала о себе знать. Осматривая улицу в поисках бездомного, достаточно отчаянного, чтобы заманить в подвал, Пикман заметил кое-коего другого – хорошо одетого человека, что выглядело неуместным для северного района Бостона, который в основном населяли люди низкого класса. Художник не глядя пересёк улицу, идя тихими шагами и всё ближе подходя к мужчине. - Доктор Рид? Тот чуть было не подпрыгнул от неожиданности, когда Пикман назвал его фамилию, и художник испытал от этого удовольствие. - Ричард? Что вы делаете? – спросил пожилой человек, учащённо дыша от испуга, а потом замолк. Пикман внимательно изучал его и приметил маленький участок белой кожи на руке доктора там, где должно было быть обручальное кольцо. Северный район Бостона – не место для такого уважаемого человека, как доктор Рид, если только у него не было веской причины здесь находиться. - Прошу прощения, я не хотел вас напугать, друг мой, - добродушно улыбнулся Пикман. Их последнее прощание не было дружным. Пикман считал Рида бесхребетным дураком, а тот, в свою очередь, думал, что Пикман уже не совсем человек. Может быть, он был прав. – Я просто направлялся в студию, которую здесь снимаю. - У вас здесь студия? – переспросил Рид, не зная, стоило ли ему быть шокированным или нет. С одной стороны, у Пикмана было достаточно средств, чтобы заниматься рисованием где-нибудь ещё. Денег у него было достаточно, и это – одна из причин, по которой ему не нужно было пресмыкаться перед жалкими вкусами таких людей, как Рид. Но с другой стороны, хоть Рид и был слишком уважаем для этой части города, он не испытывал никакого уважения к Пикману. Скорее всего, он считал, что Пикману здесь самое место. Он понятия не имел, насколько был прав. - Конечно, друг мой. Эти здания... Некоторым из них столько же лет, сколько и этому городу, - с улыбкой ответил Пикман. Может быть, она захочет поделиться с ним. Это был шаг, которого он никогда не делал, чтобы имитировать их, а именно – каннибализм. Но теперь... – Я нахожу старые места Бостона очень вдохновляющими. И старые вещи тоже. Этот город имеет такую удивительную историю. Какими бы разными они ни были, Пикман и Рид имели кое-что общее – любовь к истории города. Этим можно было бы воспользоваться. Рид извинился и собрался уходить, но Пикман положил руку ему на плечо и настоял, что должен был хотя бы показать ему свою студию. Искусство Пикмана уж точно не придётся Риду по вкусу, учитывая его реакцию на ранние творения художника. Однако эти дома северного района, некоторые из которых построены несколько веков назад, действительно вдохновляли. Произнеся нужные любезности, Пикман извинился за своё поведение ранее, без каких-либо намёков на горечь. Хоть ему и было неприятно, он всё же сказал, что сокрушался по поводу того, что всё изображённое на его картинах было... излишним. По всей видимости, этого оказалось достаточно, чтобы хотя бы вызвать у Рида любопытство. Вместе они отправились по грязным аллеям с разбитыми окнами в сторону подвала, где Пикман создавал свои лучшие творения. Ведь Рид был одним из членов Клуба Искусств, который изгнал его, очернил его. И теперь он был у Пикмана в долгу. К тому же, уважаемый критик искусства станет подходящим подарком для его лучшей модели.