Под тенью Сан-Илии

      Крепкие и толстые дубовые ворота в несколько метров высотой стояли распахнутыми. Свет факелов, хоть и яркий в ночи, всё же являлся лишь огоньком посреди уже подступившей ночи. Но окружение отнюдь не было тихим — люди, хоть и не многочисленные, стекались к городу даже в столь поздний час. Крестьяне, возвращающиеся с полей, путешественники с висящими за спиной мечами, старые жрецы, караванщики, мужчины и женщины разного рода, сказать о которых что-то конкретное я не мог, — поток всех этих людей направлялся в город, за каменные стены. На входе, под высокой аркой, стояли несколько стражников, досконально осматривающих лица людей в поисках нежелательных элементов. Конечно же, речь по большей части о монстродевах — далеко не секрет, что некоторые из них обладают способностью принимать людской облик. В первую очередь, это, конечно, суккубы, либо особи, обладающие выдающимися магическими способностями, и, конечно, те, кого люди называют демонами. Но нередко их облик несовершенен, и можно увидеть некие отклонения — необычно яркие глаза, длинные уши, конечности непропорционального размера. Но, разумеется, это всё касается исключительно женщин — только в женский человеческий облик способны трансформировать своё тело монстродевы. По крайней мере, я ни разу не слышал ничего, что бы этому противоречило. Поэтому к женщинам здесь особое внимание — многих бедняжек заставляют раздеваться чуть ли не догола (боюсь представить, каково им в зимние морозы), досконально осматривают их тело, и никогда в жизни я бы не сказал, что церковные ублюдки делают это без удовольствия. Красные от стыда девушки стоят в одном нижнем белье, посреди толпы людей, а эти «слуги Богини» подолгу сверлят своими грязными взглядами их самые укромные места, возбужденно сопя звериными ноздрями — это совсем обычная картина перед воротами Сан-Илии.       Но не стоит надеяться, что мне ничего не угрожает, раз я мужчина. Для меня тоже сейчас начинается самое интересное испытание — так или иначе пройти мимо стражников. Всё-таки я член местной банды, которая грабит множество торговцев этого города в течение уже нескольких лет, и грех подумать, что у стражников нет никаких ориентировок на меня, даже несмотря на то, что мы во время ограблений надеваем шлемы, частично скрывающие наши лица. «Надо было всё-таки пойти с братьями» — в очередной раз мелькнула навязчивая и укоряющая меня самого мысль. Действительно, платить бы пришлось гораздо меньше. Вообще, как ни удивительно, Сан-Илия, город Богини, центр веры в Илиас, настолько же святой, насколько коррумпированный. И в этом ключе нужно сказать большое спасибо Фриду — человеку, который всегда знает, кому и когда подкинуть монет. Знает настолько, что имеет свой дом в этом городе, прямо под носом у стражников, которые уже несколько лет отчаянно пытаются выследить нашу навязчивую банду. Так что после осознания этого святой город кажется не таким уж и святым. А когда разговор заходит о трущобах и доках Сан-Илии, то… скажем, святого в том месте и того меньше. Именно поэтому братья Зарун и Люф преспокойно живут там несколько месяцев каждый год, не опасаясь за свою жизнь. Было бы не таким большим преувеличением сказать, что то, что происходит в трущобах, почти не контролируется святым советом. Не потому что они не хотят — нет, скорее, не могут достать своими высокими речами о «святом» дотуда. Грязные улицы, ветхие дома (скорее хибары, лачуги из прогнившего дерева с протекающей крышей), местные жители, чья жизнь — ежедневный тяжелый труд за несколько жалких золотых — не думаю я, что в них много веры. Почему-то мир устроен так, что наиболее рьяно верят те, кто богаче остальных и может влиять на жизни других с помощью своих денег. Этого ли хотела Богиня? Не знаю. Но знаю то, что именно это она получила. В общем, путь мне именно в трущобы, в это место святого города, где процветает насилие, нищета, убийства и поголовное пьянство.       Подойдя к воротам, я мельком посмотрел на командира. Всё же оставалась небольшая надежда проскользнуть без лишнего шума в надежде на усталость солдат и низкую видимость, ограниченную огнём факелов. Но морда, которую я увидел, оставила мои надежды позади. Филипп, старый мой знакомый, которому я вспорол бы брюхо при первой же возможности, со своим обычным проникающим в каждую щель взглядом стоял на обочине дороги. Острое как у хищной птицы зрение, феноменальная память (могу поклясться, он помнит трусики каждой девушки, которую раздевал перед толпой во время «осмотра») и невероятная, близкая к безграничной тяга к деньгам — он был бы прекрасным слугой порядка, если бы не последнее. Нет смысла даже пытаться пройти незамеченным — он уже увидел и узнал меня, хоть и не подает виду. Вот он уже повел рукой в мою сторону. Выглядит как обычный непримечательный жест, но я его увидел.       Я присел на противоположной от него стороне дороги, положил копьё, снял мешок, достал пару горсток измельченного табака из металлической коробочки и, аккуратно завернув их в кусок бумаги, начал шарить в своих пожитках в поисках небольшого флакона с огненными слезами. Достав его, я снял замысловатую стеклянную крышку, капнул на самокрутку, резко затряс её рукой. Место, куда приземлилась капля, на секунду вспыхнуло, затем огонек исчез, и я учуял хорошо знакомый запах. Затянулся и закашлялся. Хорошо пошло. Через какое-то время повторил действия, с досадой обнаружив, что выскребаю последние остатки сушеных листьев. Сидеть становилось прохладно, и я поёжился, но нужный момент уже подходил — людей, стекающихся к воротам, становилось всё меньше. Меньше свидетелей. Как будто его это беспокоило — нет, скорее, он просто решил меня помучить.       — Тааак, уважаемая, подойдите-ка сюда, — раздался немного грубоватый, но без скрываемого злорадства и понимания своего превосходства голос Филиппа. Я поднял голову. На дороге стояла невысокая черноволосая девушка лет шестнадцати, в скромном синем платьице почти до земли, поверх которого был накинут широкий кожаный платок. «Бедняга» — подумал я, зная, что сейчас будет.       — Есть у нас сомнения насчет вас, так ведь, ребята? — ребята дружно закивали. — Давайте-ка мы удостоверимся, что вы, милая моя, человек, — произнося последние слова, Филипп всё ближе подходил к девушке, а лицо его всё сильнее искажалось в похотливой улыбке.       — Н-но… — девушка явно занервничала и хотела что-то сказать, но, видимо, зная, что сейчас будет, резко замолчала, решивши не испытывать судьбу. Молча кивнув, она, глядя в пол, сняла платок, свернув его и положив на землю. «Явно не в первый раз здесь» — подумал я — «молодец, что молчит и не сопротивляется, себе дороже было бы». Не поднимая взгляда, она наклонилась немного, сняла свои маленькие потрепанные туфельки, поставила рядом с платком. Пуговки на платье ловко выходили из петелек, и через мгновение платье также оказалось свернутым на земле. Поток народа немного поредел — кто-то глазел на бедняжку, а кто-то под шумок проходил, пока стражники не смотрели. Подойди я к проходу сейчас, я бы и сам мог проскользнуть мимо без особых проблем, но теперь, когда меня уже увидели, любое моё резкое движение однозначно заметят. От досады я сплюнул и снова вгляделся в девушку. Под платьем оказалось… обычное женское тело, еще не совсем созревшее, но уже с небольшими формами. Стоя окруженная прохожими и гвардейцами со всех сторон, она молча смотрела в пол, не проявляя никаких эмоций. Одной рукой она прикрывала свою небольшую грудь, которую ранее скрывало только платьишко, второй — свои сероватые трусики.       — Руки в стороны, живо! Я должен убедиться, что ты не монстрово отродье, хе-хе! — грубо прогремел Филипп, и девушка, вздрогнув, повиновалась. Раздвинув руки, она обнажила толпе свою милую молодую грудь и соски, уже успевшие затвердеть под прохладным ветром, взгляд её всё также был прикован к земле, а лицо не выражало абсолютно ничего. Спустя минуту, во время которой служители Богини смотрели с вожделением на эту девочку, Филипп сказал:       — Прекрасно, я не вижу никаких отклонений, милая моя, — он придвинулся еще ближе, почти вплотную. — А теперь, посмотри-ка мне в глаза. Я знаю, глаза тварей отличаются от людских!       — Д-да, господин… — девушке явно стоило невероятных усилий поднять глаза на мучителя, оставаясь неприкрытой, окруженной взглядами, которые больше всего на свете сейчас желают снять с неё последнюю тряпочку, оставшуюся на её теле и скрывающую самое тайное её место. Наслаждаясь бессилием своей жертвы и ее полным мольбы взглядом, Филипп едва сдерживал удовлетворительную ухмылку на лице. Вдоволь насмотревшись, он резко отпрянул, отвел взгляд и, сделавшись безразличным, проорал:       — Что столпились, проходите! Мешаете работать! А ты что стоишь, гражданка? Можешь одеться. Мы искренне приносим свои извинения за доставленные неудобства, Богиня благодарна тебе за терпение. — девушка молниеносно накинула платье, платок, надела туфли и быстрым шагом, почти срываясь на бег, зашагала вглубь открытых ворот. В это время Филипп продолжал обращаться к толпе:       — И помните, что Богиня Илиас защитит нас всех от темных выродков, я лично готов принести в жертву свою жизнь за волю её! Так отдайте же уважение Богине и нам, слугам её, что оберегают святой город от мерзкой тьмы!       Спустя еще какое-то время поток совсем сократился.       — Дальше вы сами, я отойду, — сказал Филипп своим товарищам и направился в мою сторону. Я наконец встал и, разминая затекшие ноги, встретил его порцией сарказма.       — Ну здравствуй, служитель Богини, — сказал я, смотря прямо ему в лицо. — Давненько не виделись, да? Не помню, чтобы тебя раньше тянуло на таких молоденьких.       — Лучше бы никогда не видеть такое отребье, как ты. — сказал он. — Я не нуждаюсь в твоём осуждении. Если бы ты читал священные текста Богини, ты бы знал, что для магии монстродев нет никаких возрастных рамок — двухсотлетний суккуб запросто может превратиться в десятилетнюю девочку. А затем высосать всё твоё семя своей несозревшей киской. Я лишь защищаю этот город и его людей, и тебе, неверующему идиоту, просто не понять важности моей миссии.       — Как красиво задвигаешь, всё-таки. Так сколько?       — Сто монет.       Я порылся в мешке, достав пять монет номиналом 20 М, и протянул Филиппу.       — Ты что, идиот? Каждому.       Так и знал. Жадная сволочь, едва ли и по 40 монет своим товарищам отдаст в итоге. Ну что же, в конце концов, такие сволочи умирают первыми, и, как правило, от рук своих же «друзей». От таких мыслей я невольно улыбнулся, когда наскребал требуемую сумку.       — Что, радостно тебе? И правильно, пожертвования Богине нужно делать с радостью в душе — он принял мои монеты, пересчитал и быстро сунул в один из карманов своей белой кирасы. — Вали, пока мы не смотрим в твою сторону, ублюдок. И увижу тебя за пределами трущоб — перережу тебе горло без лишних слов.       Я молча отряхнулся, подвесил на плечо свой мешок, взял в руку копьё и, с опорой на него — дневная усталость всё больше давала о себе знать — молча зашагал вглубь арки.