Кровь и помада

Безглазая чёрная ночь дремала в спальне Микасы. Микаса не смыкала застывших глаз. Ночь — распутная подруга, свидетель веселья и наслаждений: ей, видимо, тоже успело всё наскучить. Они обе были рады спровадить этот странный день. «Грёбаный мальчишка грёбаных Стиллуотеров! Угораздило же так вляпаться... Я должна навестить Эда послезавтра. Надеюсь, у его сына есть чем заняться в это время: Эдмунд весьма щепетилен в вопросах образования, и вряд ли у ребёнка из приюта оно хоть сколько-нибудь подобающее. Приеду утром, так куда вероятнее, что мальчик будет занят с репетитором... Боже, почему я до сих пор чую кровь? Она въелась в моё платье? Не удивлюсь, если и под кожу проникла…» Выдрать бы себе клыки и сжечь на костре язык! Куда спокойнее и проще. Микаса ёрзнула тыльной стороной ладони по пылающему от жажды лицу. Кровь. Её разводы пожирали кожу пальцев. Микаса поднесла к ноздрям кисть и с упоением вдохнула. Медленно выпустила наружу язык и проложила мокрую дорожку вдоль дрожащего безымянного пальца. Мало! Она принялась слизывать дочиста. Жалкое зрелище. Жалкий голодный демон. Как она могла так опуститься? «Даже не заговорю больше с этим молокососом. Тоже мне повод для волнения! У меня и без него хватает дел». Утром в её дом прибыл офицер полиции, чтобы сопроводить к шерифу. Микаса ничуть не переживала, лишь учтиво поинтересовалась, что стряслось, но молоденький офицер в её присутствии только заикался, краснел и бухтел нечто в духе «мне сказали, что это будет приватная беседа». Шериф Дот Пиксис был приятелем Микасы целых двадцать лет. Благодаря ему она могла жить бок о бок с людьми, не скрывая своей истинной сути. Пиксис был элдийцем, потому большинство его подчинённых в первую очередь хотело узнать, как он смог подняться так высоко по служебной лестнице и заручиться уважением как высокого начальства, так и городского управления. Но это так осталось тайной. — Выглядишь уставшим. Что за срочность? — спросила Микаса, входя в кабинет шерифа. — А у тебя что, по утрам много дел? — Особенно когда пасмурно, если ты забыл. — Присаживайся, Аккерман. — Пиксис кивнул на кресло рядом с рабочим столом. Он покряхтел, откашлялся и достал папку с документами. — Это отчёт о вчерашнем происшествии в игорном клубе на Лазурной набережной: двое убитых — мужчина и женщина, тела обескровлены, на шее и запястьях следы укусов. Тебе что-нибудь известно об этом? — Вот так, значит, без прелюдий? — Ты прямо как моя жена лет тридцать назад. Микаса хмыкнула и выпрямилась, достала отчёт и наспех пробежалась глазами по строчкам. — Я не убиваю ради забавы и питания, ты это прекрасно знаешь. — Ещё знаю, что мир стремительно меняется, старые соглашения распадаются, а я за всеми этими чудесами уже не поспеваю. — Но я ценю стабильность, Дот. Я живу дольше тебя и проживу ещё сотню твоих жизней. Уймы потрясений на коротких отрезках времени лишь нервируют. — Я просто хочу знать, что могу по-прежнему тебе доверять. — На его лице проступило привычное выражение дальновидного, осторожного дипломата. — Не забывай, что я сделала для этого города. — Я никогда не забуду. Ведь это причина, по которой ты не прячешься от людей, а я заминаю твои тёмные делишки. Таков был договор: он будет в силе до моей смерти и, надеюсь, после неё тоже. Микаса одарила Пиксиса долгим взглядом, после чего откинулась на спинку кресла и призадумалась. — Весь вчерашний вечер я провалялась в уличном платье на кровати, думая свои унылые думы. Мне известно, что в город захаживают бродячие вампиры, но они почти все благоразумны и знают, что здесь проживает около сотни охотников на нечисть, да и полиция вооружена до зубов. Это дело рук либо безумца, либо идиота, который не знаком с местными порядками. — А вдруг новообращённый? — Нет, исключено. У тех отсутствует контроль, они убивают грязно, без разбора, а, судя по отчёту, ваш неизвестный хорошенько позабавился со своими жертвами. Вдобавок он весьма осторожен. — Дрянь какая-то, а не расследование намечается!.. — Запасайся серебряными пулями да деревянными кольями, шериф. И держи ухо востро, — с искренним беспокойством посоветовала она. — Если буду нужна, двери моего дома всегда открыты для друзей. Выйдя на улицу, Микаса презрительно фыркнула выглянувшему из-за плотных туч солнцу. Дневной свет неприятен для глаз. Что ж, это малая плата за возможность разгуливать в любое время суток. Куда больше её волновал пришлый любитель жестокого веселья. «Не вовремя. Неудобно. Я искала новизны, но уж точно не проблем. Как видно, "бойся своих желаний" — извечная истина».       За окном воровато шептались капли дождя, пасмурный свет едва просачивался в гостиную, а в сердце Микасы вползала непрошеная тоска, когда она глядела на зевающего за чашкой кофе Эдмунда и вспоминала, как в юности любила подремать на библиотечном диване сиротского пансиона, в котором провела семь лет. Семь хрупких странных лет. В памяти засияли прозрачные солнечные лучи и залитый ими цветочный луг, пахнущий тёплой горькой травой, засияли большие карие глаза Саши Блаус, речная гладь в глубине леса и выпитая до капли, обнажённая, разграбленная и обласканная грубыми руками юность... Микаса всё ещё ясно видела перед собой его озорные смолисто-чёрные кудри, строго очерченный профиль, тонкий улыбчивый рот и полуночный взгляд: это сейчас она обманывала себя, что блеск внутри его зрачков был ледяным... Дьявол, он был самым тёплым, самым страстным! Крохотные искорки, скачущие в ореоле. Она была в них влюблена! До боли. До унижения. — Это открытка? С мёртвыми цветами? — В его глазах сходили с ума обожаемые ею тёплые искорки. — С очень особенными мёртвыми цветами. И атласной ленточкой. Смотрите не потеряйте! Микаса не сомневалась — потерял. Разорвал, растоптал, заплевал и бросил в огонь! Лучше бы он и её саму бросил следом, чем сотворил с ней... всё это. Всё это... Микаса сморгнула слезу и осеклась — утёрла кружевом перчатки под нижним веком, но тотчас успокоилась: Стиллуотер был слишком занят перечислением расходов на производство и не обращал на свою гостью никакого внимания. — ... А они ещё требуют поднять заработную плату. Грабёж! — резюмировал Эдмунд, подкручивая ус, и сделал последний глоток из чашки. «Он отправлял мне издевательски приторные послания, всегда подписываясь "твой К.", и я целовала завитки изящного вензеля, прижимала к трепетной груди... Как же долго я потом проклинала чёртову "К"! Под колючим морозом — проклинала. Пожирая крыс в трущобах — проклинала. Даже когда скакала на чьём-нибудь члене, чтобы выбить навсегда из головы грёбаные искорки, — проклинала... Мне не избавиться от него. Он и сладость, и мерзость. Он у меня под кожей. И я стану свободной, только если смогу убить его. Если смогу...» — Так что думаешь? — Эдмунд внимательно поглядел на неё. — А? — Микаса вышла из оцепенения. — Насчёт? — Ну, насчёт требования рабочих лесопилки повысить зарплату. Я говорю, мы не можем сейчас позволить себе такую роскошь: расходы весьма велики. — Ты слишком упрямишься. Да, расходы были выше среднего, но и прибыль за минувшие три месяца возросла в полтора раза. Можно пойти хотя бы на незначительные уступки: сытые и довольные люди работают на своего нанимателя гораздо эффективнее голодных и злых. И это укрепит твою репутацию в глазах рабочих, — надавила она на самое ценное для своего собеседника. — И как мы с твоим сочувствием ещё не разорились?.. — сыронизировал Стиллуотер. — Ты трезво смотришь на вещи, Эд, но видишь прибыль лишь здесь и сейчас. Я же привыкла смотреть наперёд и точно знаю, что улучшение благосостояния людей ведёт к развитию цивилизации. — Издержки неестественно долгой жизни. И слишком громкие слова, — с плохо скрываемым пренебрежением ответил Эдмунд. — Ладно, я обдумаю твоё предложение. Но сперва хорошенько ознакомлюсь с отчётом нашего бухгалтера. Он должен закончить сегодня к вечеру. Из коридора донёсся звук торопливых шагов, а следом старческое причитание. Шаги сорвались на бег. Всё ближе и ближе. — Леди Микаса здесь?! — раздался звонкий мальчишеский голосок. — Юный господин, немедленно вернитесь в класс! Это просто безобразие, чума на мою седую голову... Щёлкнула ручка, скрипнули петли — двери распахнулись, и на пороге показался Эрен со своей широченной улыбкой и румяными щеками. Встретившись глазами с отцом и гостьей, он выпрямился и деловито откашлялся. Затем с видом утончённого аристократа опустил веки и завёл за спину сжатую в кулак руку, отвесив сдержанный поклон. — Глядите, каков теперь, а! — с воодушевлением произнёс он и стал ожидать реакцию на своё представление. Эдмунд выжидательно молчал и сердито глядел на мальчишку, желая пристыдить его за чрезмерный пыл. Микаса ощутила кожей повисшую в воздухе неловкость и улыбнулась одним уголком губ. «Никаких лишних эмоций, всё под контролем, он сейчас уйдёт», — мысленно успокаивала она себя. Не дождавшись похвалы отца, Эрен поклонился ещё раз — даже лучше, чем в первый. Позади него перетаптывался преподаватель и тихо скулил, чтобы юный господин вернулся на занятия. — Ну всё? Ты закончил, сын? — с толикой раздражения спросил Эдмунд. — Имей, наконец, уважение к своему учителю и вернись в класс. Прерывать разговоры взрослых неприлично. Между ними как будто происходила никому не известная борьба. Сама не зная почему, Микаса вдруг участливо улыбнулась Эрену и похлопала. — Достойный поклон, мой милый мальчик. — Мой мил... что? Право, леди Микаса, что за пошлость? — запричитал преподаватель, театрально схватившись за сердце. Губы Эрена разомкнулись и что-то беззвучно произнесли ― как в день их знакомства, пытливый взгляд устремился прямо на Микасу: в глазах затрепыхались жаркие искорки… Нет, они вовсе не походили на те, в которые она была влюблена вечность назад, и теперь Микаса безошибочно угадывала по ним искренность. Эрен был искренен. ― Довольно, юный господин, идёмте в класс! ― Учитель говорил строго, но пискляво и брюзжаще: он казался своему ученику нелепым. ― Ваши уроки ― скучная дрянь, терпеть их не могу! ― Ох, бедовый мальчишка… Мы должны успеть до вечера, иначе вы с родителями опоздаете в церковь к вечерней воскресной молитве. Учитель схватил Эрена под локоть и дёрнул за собой. Полные страстного восторга глазища ― маленькие изумрудные бесенята ― по-прежнему смотрели на Микасу. Неотрывно. Своевольно. Бесстыдно. «Смотрит так, словно уже не ребёнок», ― подумала Аккерман и поёжилась. Ей стало спокойнее, когда Эрена увели. Но ядовитое чувство тревоги от неестественности происходящего проступило на языке горьким тленом. ― У вас с ним недопонимание? ― деликатно поинтересовалась она. ― Я бы сказал, отсутствие связи. Мы не видели, как он рос, не выстраивали годами близость. Возможно, мы немного строги к мальчику… Но мы учимся. — Он елейно улыбнулся. Не улыбка ― жжёный сахар. Сладость вперемешку с гарью. Случайно ли? Пока не сковырнёшь, не узнаешь. Микаса не горела желанием: она и без формальностей знала, что Эдмунд насквозь пропитан фальшью. Но её тошнило от его попыток слепить из маленького человечка свою убогую копию. Из этого яркого, шумного, трогательного чертёнка выбьют с потрохами жизнь, а вместо неё вложат холодный кусок мрамора. Зато прилично. Зато подобающе. «Сопротивляйся. Не сдавайся им. Никогда-никогда», ― сказала Микаса одними лишь губами, глядя туда, где минуту назад стоял Эрен. Вечером, во время просмотра бухгалтерского отчёта вместе с Эдмундом, она наблюдала, как мальчонку вели через гостиную к лестнице. Джулия попыталась взять сына за руку, но тот нахмурил брови и отмахнулся от неё. Затем он с немой мольбой уставился на Микасу, и она заметила, как Эрен сжал добела руку в кулак. — Эти дурацкие службы такие же скучные, как уроки господина Свинье, — отвернувшись, обратился он к матери. — Пожалуйста, перестань издеваться над господином Севиньи. Он прекрасный педагог, и твоё поведение попросту неблагодарное, — спокойно сделала ему замечание Джулия. — А походы в церковь тебе сейчас особенно необходимы, чтобы приобщиться к марлийской религии и избавиться от невежества. Эрен скорчил рожу в сторону и зашагал по лестнице нарочито драматичным тяжёлым шагом. А за ним, петляя сладким шлейфом, устремился тонкий запах крови. Микаса хищно облизнула губы и тут же накрыла их ладонью, задержав дыхание. Горло царапала жажда, воспаляла внутренности. «Должно быть, проткнул себе от злости ногтями ладонь. Проклятый мальчишка!.. — мысленно выругалась Микаса. — Тише. Успокойся. Он не виноват в том, что ты кровожадный монстр. Ему, наверное, сейчас гораздо хуже, чем тебе». Глаза едва не налились багрянцем. Микаса проморгалась и тряхнула головой, сделав резкий выдох — вытолкнула из лёгких наваждение. — Он не верит в единого бога? — спросила она Эдмунда, чтобы отвлечься. — Нет, он... Мальчик элдиец, — несмело пояснил Стиллуотер. — А они... ну, ты сама знаешь: элдийцы дикари и верят в эту свою прародительницу, которая якобы даровала им силу титанов. — Вот оно что... Удивительно, как вы решились взять из приюта такого ребёнка. — Да жене взбрела в голову идиотская блажь! — Эдмунд нервно усмехнулся. Микаса мимолётно сфокусировалась и заметила, как участились его дыхание и сердцебиение: Эдмунда явно что-то беспокоило насчёт мальчика. «Должно быть, до сих пор считает его "сомнительной инвестицией". Хах, вполне в духе Эда!» Она покинула дом Стиллуотеров незадолго до ужина. «Пора бы и мне утолить голод», — не без удовольствия решила Микаса, вдыхая сырой тёплый воздух летней ночи. Она уже решила, с кем её проведёт. Клацнула зубами, после чего капризно закусила губу и величаво поплыла тенью в сторону мещанского района. На набережную высыпали проституки, торговцы наркотиками да зазывалы в игорные клубы. Микаса помнила их лица лучше, чем лица тех, кого встречала днём. Пройдя несколько кварталов, она остановилась полюбоваться четырёхсотлетним готическим собором: его роза¹ и остроконечные башни волшебно сияли в россыпи лунного света. На ступенях храма, покачивая полуобнажёнными бёдрами, также разгуливали продажные девочки, а за углом блевал пропойца в лохмотьях. «Кажется, марлийского бога устраивает его ночная компания, — с усмешкой рассудила Микаса. — Куплю вина и выпью за этих бедных грешников сегодня». Ей невольно подумалось о том, что несколько часов назад в этом соборе, непокорно цокая и вздыхая, кроха Эрен неискренно молился всемогущему Господу, в которого ни капельки не верит. Мотнула головой. Зажмурилась. Этим мыслям не место среди будничного разврата. Взяв в одной из местных лавчонок поганое кислое вино, Микаса вскрыла бутылку и сделала несколько глотков, не отходя от продавца. Его развеселило, как роскошно одетая красивая дама глушила пойло, словно беспутный пьяница, и он угостил её кусочком камамбера² в придачу. Звякнув дверным колокольчиком, Микаса вышла наружу и зашагала вверх по улице. Впереди показалась черепица крыши небольшого дома с массивным балконом. Микаса обожала выпить на нём после долгих утех! Когда вспотевшую кожу обдувало прохладой, а вокруг талии крепко сплетались сильные ручища. Руперт Блэк был охотником на нечисть. А ещё любителем эля и бурного секса. «Держи друзей близко, а врагов ещё ближе», — с иронией думала Микаса об их абсурдной и забавной связи. В отличие от большинства охотников, передававших своё дело из поколения в поколение, Руперт не относился к этому наследию с должным уважением. Охота — всего лишь ремесло и возможность пустить кому-нибудь кровь «во благо». Он видел во встречах с хорошенькой вампиршей пользу и возможность весело проводить время без обязательств. Сегодняшняя ночь ничем не отличалась от предыдущих. Микаса и не искала иного — лишь приятного постоянства. Здоровый и выносливый, Руперт выдерживал несколько заходов за ночь, чтобы сполна удовлетворить свою ненасытную гостью. Он пыхтел над ней, как ездовой жеребец, грубовато тискал, зато дарил набивший оскомину стабильный оргазм и подставлял мускулистую шею, чтобы Микаса могла испить вполне неплохой крови. Кончив первый раз, Руперт победно хмыкнул и откатился в сторону, перекинул на одно плечо копну русых с проседью волос и закурил дешёвую сигарету. Его тело блестело от пота, а член, слегка пульсируя, приходил в состояние покоя; от шеи до самого паха пролегла размазанная дорожка крови, с которой Микаса собирала пальцами багряную влагу и отправляла в рот. — Ну давай, малышка, говори уже, зачем пришла? — без лишних церемоний спросил Руперт, потянувшись за блюдцем, в которое сбрасывал пепел, и положил его себе на живот. — Если я скажу, что соскучилась, ты мне поверишь? — Нет, конечно. — Он гортанно хохотнул. — Славно. — Микаса перехватила из его руки сигарету и затянулась. — Ты наверняка уже в курсе, что случилось на днях в игорном клубе на Лазурной набережной? — Да, один тип из полиции рассказал. Попросил сотрудничать. Если хочешь знать моё мнение, это дело рук очень старого вампира, неместного. И жутко самоуверенного! — Ты описал сейчас добрую половину всех вампиров... — Я не бросаюсь словами на ветер, красотка. Этот ублюдок хитёр и осторожен. Я почти уверен, — и не я один — что ему принадлежит ещё парочка менее громких убийств, произошедших неделей ранее в нескольких кварталах отсюда. Две проституки из одного и того же борделя. Уж о них твой лысый шерифчик не так рьяно переживал! — Ты не знаешь Пиксиса. Не смей приписывать ему отсутствие гуманности. — Да срать я хотел на этого лысого хрена, малышка. Тебе виднее. В общем, я поспрашивал девочек из салона, не показался ли им кто из клиентов в те дни подозрительным или чем-то выделяющимся. Разумеется, ничего путного не ждал и зацепился лишь за черноволосого синеглазого франтика, что был там оба раза, когда произошли убийства... «Твой К.» Скачущие искорки полуночных глаз. Смолисто-чёрные кудри. Сладчайшая патока лживой улыбки. — Это игра такая, да? — вопрошала она, сидя перед ним на коленях и глядя в его настырное лицо. — Да. Это всё игра. «Твой К.» Мёртвые цветы и раздетая юность. Россыпь синяков на упругой молочной коже бедёр. Она считала это любовью. Глупая голая девочка! Грязно. Мерзко. Холодно. «Щекотно. Голова кружится…» — Дурашливый детский голосок обвил вокруг её шеи тонкие смугловатые ручонки. Измученный рассудок отчаянно укрылся за их теплом. «Мало ли на свете черноволосых синеглазых франтиков? Он давно наигрался с тобой и исчез. Ты ничего не значишь для него. И никогда не значила». — Чего молчишь, красотка? — Задумалась о том, что этот кабан отвратный, — солгала Микаса и кивнула в сторону криво висящей над дверным проёмом головы кабана. — Тебе не нравится мой грозный, устрашающий вепрь? — Руперт сложил на груди руки и загоготал. — Пошлятина. Давно не видела такой безвкусицы. Микаса вскинула над головой руки, выпятив румяную от ласк грудь, и потянулась с тихим стоном. — Ты приходишь сюда потрахаться, а не наслаждаться интерьером. — Но я люблю красивые вещи. — А я люблю шлёпать твою задницу. — Пошлятина... — со вздохом разочарования повторила Микаса.       Рутина. Скука. Зато деньки стояли приятные для деловой беготни и прогулок по парку. Дети резвились на зелёных лужайках. Но Микаса ни разу не видела, чтобы Эрен отдыхал. Она частенько встречала его за учебниками на парадной лестнице снаружи или в гостиной дома. Он нервно кусал изнутри щёку или грыз колпачок пера, на что Эдмунд ворчливо сетовал «зубы поломаешь». Одиночество в степени. Сверходиночество. Пытка скукой — она была Микасе хорошо знакома. Глаза Эрена зажигались лишь в тот миг, когда она встречалась с ним взглядом. Иногда он по излюбленной привычке что-то беззвучно складывал губами. Непроизнесённые мольбы? Проклятия? Насмешки? Ничего не значащая нелепица? Но однажды в тёплом сумраке раннего сентября Микаса услышала, как ей в спину отчаянно и нежно ударилось «не уходи». «Не уходи». Не уходи безразлично и тихо. Не уходи в темноту. Не уходи так, словно меня нет. «Не уходи». Ни одному человеческому уху не под силу уловить столь тонкое сплетение звуков. Но она не человек. Микаса обернулась. Её ждал Руперт. В своей охотничьей лачуге, пропахшей кислым элем, табаком и порохом, с этой ублюдочной головой кабана над дверным проёмом и огромным балконом. Ждал — голый и готовый, в ворохе несвежего постельного белья. Рутина. Она показалась Микасе пошлее, чем обычно. «Прости меня», — сложили в ответ её губы. Бух! Эрен припал лохматой головой к перилам и неподвижно глядел на Микасу, кровоточа печалью. Она развернулась и зашагала в сторону набережной. «Не уходи. Не уходи...» Шли недели. Листва одевалась в золото. В городе стало тихо, и о летних убийствах почти успели позабыть. Благотворительный вечер в доме Стиллуотеров — что может быть тоскливее? Никаких танцев: только выпивка и нудные разговоры. Микаса терпела их исключительно потому, что они приносили полезные для бизнеса знакомства. Поднявшись на внутренний балкон, она увидела Эрена, наблюдающего за приёмом: он сидел сгорбившись над грудой тетрадей и учебников, а вокруг, словно осенние листья, были разбросаны фантики от конфет. — Привет, — добродушно поздоровалась Микаса, сложив веер. — Красивая заколка, — ответил Эрен и очертил над головой окружность. — Она была на вас в тот вечер, когда мы впервые встретились... Вернее, когда я впервые увидел вас. Микаса улыбнулась и невольно прикоснулась к украшению в своих волосах. — Почему ты здесь? — Она кивнула на учебники. — Мне сегодня нельзя на праздник: надо уроки делать. Господин Эдмунд сердится, когда я бездельничаю. — И у тебя хватает терпения? — Очень скоро его не останется. Но к этому моменту у меня должно быть что-то, чем я смогу ответить моему «папаше». — Он сделал пальцами кавычки. — Это... умно. — Я вовсе не умён. Дурак дураком. Вот Армин был... В общем, глупенький я. И неусидчивый. Он явно повторял чьи-то слова о себе. Должно быть, учителя Севиньи, решила Микаса. — Армин — твой друг? — Угу. Из приюта. — Его лицо помрачнело. Эрен принялся выводить пером на запястье тонкие чернильные узоры. — Скучаешь по нему? — Микаса подошла вплотную и опустилась на колени подле Эрена. — Частенько. — Это очень грустно ― терять тех, кто дорог. Эрен злобно оскалился, надавил на перо, и его серебряный кончик начертил рядом с чёрным кружевом алую отметину. Воздух наполнился дыханием райского сада — святого, нежного ада. Микаса повела носом и задержала дыхание, мысленно осыпав дурную голову мальчишки десятком проклятий. — У вас что-то с глазами, леди Микаса, — вежливо заметил он. — Голод. Всего лишь голод. — Она зажмурилась и тяжело сглотнула. — Я не причиню тебе вреда. Я сейчас уйду... Треск отстёгнутой пуговицы. Шуршание хлопковой ткани. Неуёмный стук маленького сердца. Смех внизу клокочет. Звон бокалов сотрясает стены. Звуки громкие, словно резня в преисподней. Микаса разомкнула веки и увидела, как Эрен, засучив рукав рубашки, с самым радушным выражением безумно сверкающих глаз протянул ей свою истерзанную руку. Серебро луны стекало по чёрно-алой дорожке влаги, огибающей загорелое запястье. Прекрасно. Мерзко. Чудесно. Ничтожно. Чернота зрачков Эрена пролилась на изумрудную радужку и поглотила её. Внутри этой черноты зияла пустота, и на самом её дне доверчиво трепыхалось обожание. Любование в степени. Сверхлюбование. Эрен поднёс ручонку ближе к лицу Микасы. «Зачем я только заговорила с ним? Испоганила. Загубила. Убила чистоту. Ненасытное уродливое чудовище». Она припала жадно, самозабвенно, бесстыдно. Горечь чернил смешалась с райской сладостью, потекла к пылающему горлу, сквозь зубы по подбородку. В целом мире нет более гнусного монстра! Она не причинит ему вреда — лживая шлюха. Она сейчас уйдёт — гнилая, подлая дьяволица. Проворные пальчики ласково убрали ей за ухо нависшую прядь. Сожаление и чувство вины пронзили наполнившийся желудок. Микасу едва не стошнило. От себя самой. Она вынула из плоти клыки, сдавленно прорычав, и зажала ладонью рот. Беспечная детская нежность. Она ужаснула Микасу. — Только не извиняйтесь, — начал успокаивать её Эрен, — мне не больно. — Да прекрати! — рявкнула Микаса и клацнула зубами. — Глупый, глупый, глупый... — запричитала она, качая головой. Глупый. Совсем как та раздетая, искусанная и оттраханная во все щели девчушка, которой она когда-то была. «Мне не больно», — говорил её воспалённый от поцелуев рот. «Мне не больно», — думала она, восторгаясь проклятыми искорками полуночных глаз. Микаса спешно поднялась и двинулась к лестнице. Прочь от своего греха. «Не уходи», — сплелось вокруг её стана призраком тонких рук. Она не обернулась. Теперь ему будет больно. Так лучше. «Неужели тебе настолько одиноко, что ты готов дружить с кровожадным монстром, лишь бы не свихнуться?»

***

— Негодный мальчишка, сейчас же вернись! ― изрыгали ему вдогонку Стиллуотер и Логан. Им его не догнать. Сам ветер дал ему крылья — нестись через площадь, лететь над домами. Свободнее птицы, быстрее ручьёв! Эрен раскинул руки и улыбнулся ослепляющим закатным лучам. Сегодня он не станет молиться чужому богу. Ведь можно хоть немного, хоть капельку принадлежать себе? Всего один вечер... Его, конечно же, накажут. Быть может, Эдмунд даже затеет порку: от этого щеголеватого чёрта всякого можно ожидать. Но всего-то немного, всего лишь капельку... Он знал эту дорогу. Знал, куда она его приведёт. В городе такой храм был всего один. Элдийцы молились здесь своей богине. Тяжёлый свет уходящего солнца брызнул на ступени храма, пролился внутрь до самого алтаря. Прихожане, стоявшие в круге, держались за руки и заканчивали вечернюю молитвенную песнь. Когда-то этот ритуал казался Эрену смешным: пока мама и папа стояли в круге, он обычно носился вдоль стен храма, рассматривая древние фрески. Никто не ругался на него. Это в марлийском соборе ничегошеньки нельзя: стой себе да бубни под нос с дурацкой свечой в руке; и, не приведи боже, ты помешаешь молиться какой-нибудь крайне религиозной старушенции, бубнящей подле! Да, когда-то поющие в круге казались смешными. Но сейчас Эрену до слёз, до воплей хотелось стоять вместе с ними и петь громче всех. Поклонившись друг другу, молившиеся разбрелись по кучкам и неторопливо зашагали к выходу. Храм опустел. Эрен прошёл к алтарю и обратил взор наверх, к выдолбленному в стене женскому лику. Его грудь наполнилась и радостью, и тоской, словно шипящим раскалённым маслом. Плюхнувшись на колени, он сложил руки в замочек, сомкнул усталые веки и тихо заплакал. «Милостивая прародительница, я не прошу даровать мне избавления, — прошептал Эрен в плотно сжатые пальчики, надеясь, что звучит очень серьёзно и важно, как взрослый. — В конце концов, ты очень занятая женщина. Но прошу, подари утешение маме и папе. А мне... Пожалуйста, дай хоть немного силы, чтобы храбро держаться, пока не придёт время расплаты для моих похитителей».