Кровь и помада

«Сегодня я плыла на парусной лодке в компании её добродушного беззубого владельца. За скромную плату он показал уйму потрясающих мест и устроил целую экскурсию. А потом я увидела дельфинов! Представляешь? Живых — не на картинках энциклопедий. Я размахивала им вслед руками, как девчонка. Здорово!»

***

«Попробовала вчера вечером дуриан — здоровый тропический плод с шипастой оболочкой. Местные боготворят это исчадие ада! Оно воняет так, что... у меня даже слов нет, чтобы описать, что испытал мой чуткий вампирский нос от этого внеземного "благоухания". Но фокус в том, что есть фрукт нужно в первые несколько минут после очистки: тогда это поистине божественно. И всё-таки я лучше выпью бокальчик твоей свежайшей тёплой кровушки, чем ещё раз попробую этого "монстра"!»

***

«Я прибыла в горы. Сегодня здесь по склонам стелется туман: я лежала на горном лугу, укрытая им, словно одеялом, и видела чудесные сны».

***

«Скука смертная! Напилась до полуобморочного состояния и много курила. Как хорошо, что ты не видишь меня в подобные дни, мой милый мальчик! Окончательно уверился бы, какая твоя леди Микаса слетевшая с катушек распутная потаск (далее неразборчиво и много раз зачёркнуто) Забудь этот бред. Вчера я была пьяна, а написать чистовик не могу: здесь кончилась бумага в местной лавке. Ох уж эти деревушки в горах!»

***

«Я теперь обо всём подряд думаю лишь одно — понравилось бы это моему Эрену?»

***

«Заключила выгодный контракт для твоих родителей с известным модельером, давно покинувшим Марли. Эдмунд в честь этого даже расщедрился для меня на десять процентов ежегодной прибыли ателье. Скука смертная! Плевать мне на его деньги. Гори сраный бутик в адском пламени! Мне просто было любопытно, получится ли развести этого престарелого щёголя на целую осеннюю коллекцию. Он пялился на мои сиськи и шелудиво ухмылялся под скрипучий кашель. Пусть горит вместе с проклятущим ателье!»

***

«Никогда не бывает много вина! А ещё сигарет. И, кстати, танцев. Знаешь, сокровище, во всём мире танцуют уже совсем иначе. В Марли самые отсталые танцоры!»

***

«Я снимаю домик на побережье. Отсюда открывается дивный вид. Но прекраснее него только море в шторм! В такие минуты мне чудится, будто неистовые волны обретают твой голос и зовут меня по имени…»

***

«Сегодня я как следует надавала себе по губам. И рукам. В моей голове так много постыдных мыслей о твоей сладкой кро(зачёркнуто очень жирно) крепком алкоголе и разврате. В конце концов никто из нас не идеален...»

***

«Вчера ночью меня разбудил твой лучистый смех! Когда мы расстались, мне было страшно забыть его, я злилась на себя, на расхлябанную память. Меня окружает так много нового, удивительного. Каждый день встречи, каждый день прощания. Но ничто никогда не будет тобой! Вчера ночью я рыдала, пока не начала захлёбываться. Прости, любовь моя, я обещала, что не буду травить тебя клятым нытьём, но всё время нарушаю обещания, связанные с тобой! Я научусь быть сдержаннее, обещаю».

***

― Что это там у тебя? Неужто мамочка ответила на нытьё? ― задиристо спросил Жан Кирштейн и выхватил из рук читающего Эрена письмо. ― Отдай сейчас же, придурок! ― крикнул тот ему в ответ. ― «Про-сти… лю-бовь моя», ― по слогам начитывал вслух Жан, уворачиваясь от попыток Эрена вернуть письмо. ― Любовь моя? Откуда у тебя, болвана, девчонка? Ты сам себе, что ли, это написал? Дружки Кирштейна начали гоготать. — Если бы ты за свои тринадцать лет прочёл что-нибудь весомее букваря, может, и у тебя появилась бы, — высокомерно съязвил Эрен. — Ну и какого хера ты тогда среди нас, отбросов, забыл, «голубая кровь»? — бробухтел стоящий в углу Райнер Браун. — Верни письмо, и закончим на этом. — Проигнорировав брошенное ему замечание, Эрен усмирил пыл и лишь гневно сверкал зрачками в сторону Жана. — Попроси вежливо, Стиллуотер. — Не зови меня так! — взревел Эрен и бросился на товарища с кулаками. Разнимать их кинулись не сразу: привычная до зевоты картина. Лишь когда Конни и Райнер устали от шума, они оттащили Жана, затем спокойно попросили его отдать письмо и «не связываться с этим графьём». В подобные минуты Эрен скучал по лицейским денькам: книжный клуб, полуночные разговоры о литературе и философии в гостиной общежития, прогулки с однокурсниками по лесу, дурачества во время репетиции театрального кружка — всё то, о чём он с упоением писал Микасе весь прошлый год. Эрен бросил это не раздумывая. Полный предвкушения и надежд он попытался влиться в новый коллектив, собрав в кулаке всю харизму и внушительный багаж знаний. Но реальность очень быстро врезала ему под дых — прямиком в наивную спесь. Несмотря на то, что Эдмунд через связи пригрел для сына уютное местечко и младший офицерский чин со всеми привилегиями знатного марлийца, Эрен записался в кадетский корпус для этнических элдийцев, заявив, что ему не нужны подачки и снисхождения: он будет обучаться на равных вместе с другими ребятами из низших слоёв общества. Стиллуотер был взбешён. Он заявился в штаб на следующее же утро, и дело могло дойти до скандала, но Эрен ни в какую не хотел уступать. Пришлось сдаться и натянуть маску благородного папаши, принимающего безродные корни своего чада. Ему не хотелось портить себе репутацию столь незначительным казусом. Однако вскоре Эрен пришёл к неутешительному выводу: он давно перестал быть «неотёсанным элдийским дикарём с Парадиза» ― он здесь совершенно чужой. Блестящее образование и манеры с потрохами выдавали в нём наследника знатного марлийского семейства. Но хуже этого было нарочитое снисхождение инструктора Кита Шадиса, который действовал явно по указке начальства и давал «сынку Стиллуотеров» всяческие поблажки. Эрен даже не знал, как из-за субординации подступиться к суровому офицеру, чтобы попросить прекратить это. Товарищи невзлюбили его, несмотря на все старания и дружелюбие. Пришлось бросить натянутые попытки понравиться всем и просто быть собой ― хотя бы меньше насмехаться стали. Зато во время совместных тренировок с марлийским кадетским корпусом он иногда заводил беседы с ребятами из знатных семей, которые меньше всего раздражали его из-за отсутствия привычной для своего круга фальши. Проникшись симпатией и сочувствием, марлийцы стали активно зазывать его к себе. Эрен решительно отказывал им. «Что я такое? Нигде не могу быть своим! С элдийцами не о чем поговорить, они раздражают чрезмерной грубостью и провинциальным мышлением. Марлийцы либо приторны и фальшивы, либо скучны до безобразия честолюбием и тягой к материальному. Я словно впустую трачу время. Ведь ещё не ясно, смогу ли в конечном счёте стать кандидатом в воины и получить заветную силу. Ну почему всё так запуталось? Раньше вещи казались проще и понятнее, а теперь я словно лежу у края обрыва, где малейшее дуновение ветерка столкнёт меня вниз. Если б я только мог рассказать о своих печалях Микасе… Но она с каждым днём всё больше кажется чужой. Стираются из памяти и улыбка, и жесты, и походка, и обволакивающий голос, и грозовой оттенок глаз… И то, как с театральной усталостью опускалась в кресло, как размашисто убирала за ухо прядь. И как скалила острые зубки ― лучшее дьявольское творение на земле! Я люблю это всеми своими внутренностями, каждой крупицей нелепого меня. Но я больше не влюблён. И мне до смерти грустно от этого». Словно матовый след алой помады на щеке, стирались из памяти детали, превращали дорогую леди Микасу в призрак его одинокой и жадной до ласки юности. Эти странные месяцы, полные печали и разочарований, спасала лишь дружба с Хисторией. Вскоре она познакомила его со своей подругой Имир ― прямолинейной, остроумной язвой. Эрен обожал её честность и весёлый нрав. Ему было комфортно взрослеть с девчонками. Только с Хисторией и Имир можно было открыто говорить обо всех неудобных, интимных вещах или пожаловаться на неудачи в кадетке: родителям он врал, что всё хорошо. ― Они постоянно попрекают меня деньгами! ― всплеснув руками, негодовал Эрен холодным декабрьским днём. ― Да не сдались мне все богатства Стиллуотеров! Если бы только мои товарищи знали, что я родился и жил точно так же, как они. Что я всего лишь хочу вернуться домой. ― Так расскажи им. Как мне и Имир. Может, они и говнюки, но вряд ли станут болтать лишнее, ― предложила Хистория. ― Я никому там не доверяю. Если кто-то из них проявит неосторожность и об этом узнает «мой папаша», мне крышка! Хрен с ним со скандалом: он же со злости снова посадит меня в подземелье или убьёт. ― Знаешь, легко рассуждать о том, как тебя не волнуют деньги, когда ты сыт и одет, а ещё владеешь рубиновой шахтой в тринадцать, ― с усмешкой вставила Имир. ― Просто смирись и прими, что никогда не станешь для этих ребят своим. ― Но и здесь я чужой. Хах, слишком дикий для марлийцев и недостаточно ― для элдийцев. Чертовщина несуразная ― вот кто я! ― Бла-бла-бла. Щенячьи драмки. И почему все пацаны в нашем возрасте такие, а? ― съязвила Имир и скрестила руки на груди. ― Стукни ей, пожалуйста, ― злобно процедил Эрен, глядя на Хисторию. Райсс деловито забралась на маленькую груду припорошенных снегом камней, занесла над макушкой подруги тонкую ручку. Но вдруг её лицо смягчилось, брови виновато сошлись к переносице, и Хистория, обхватив ладошкой Имир за веснушчатую скулу, притянула её к себе и звонко чмокнула в щёку. ― Это просто жалко. ― Эрен шутливо закатил глаза. ― Ну, я слабачка. Ты и сам об этом когда-то говорил. ― Ага, когда-то… ― А сам-то чего? Неужели нет кого-то, перед кем чувствуешь себя слабаком? ― поинтересовалась Имир. ― Девчонка, может, какая нравится? ― Прямо вот так я тебе и сказал… ― Но тебе же нравится! ― простодушно сдала его Хистория, хлопая невинными, оленьими глазами. ― Та блондиночка, с которой по воскресеньям на церковных службах пересекаешься. ― Ну кто тебя за язык тянул? ― Он моментально покраснел до кончиков ушей. Вжал голову в плечи и уткнулся носом в шарф. ― Ого, кто-то похитил его сопливое сердечко? ― Моё сопливое сердечко уже давно отдано кое-кому… Но да, мне нравится «блондиночка из церкви». Её, кстати, зовут Кристина фон чего-то там Брлфбдкранц, ― со смешком проговорил он, махнув рукой. ― Да-а-а, аристократишки и их дебильные фамилии, ― согласилась Имир. ― И как? Вы хоть целовались? ― А? Ты издеваешься?! Мы не говорили почти толком. ― Так заговори. Чего как пень тупой? Девушки не подкроватные монстры, не надо нас до усрачки бояться. ― Имир усмехнулась, присела на корточки, наспех слепила снежок и запустила в Эрена.       Когда-то лишь в самых страшных кошмарах его тело менялось с такой стремительной скоростью, как сейчас. Эрен ненавидел переходный возраст и всё, что он с собой принёс: хотелось намываться чуть ли не трижды в день, постоянно клонило в сон, перепады настроения сводили с ума, а прыщи с кожи хотелось соскоблить боевыми клинками. К счастью, в училище было не так много времени на погружение в юношеские комплексы. Рано утром начинались занятия в классе, а после шли тренировки, которых постепенно становилось всё больше. По вечерам Эрену редко бывало весело из-за того, что он так и не смог ни с кем близко сдружиться. Со временем его отдушиной стали походы в кадетскую библиотеку, где за неимением хорошей художественной литературы он пристрастился к естественнонаучной. Труды по физике были несколько устаревшими, зато в биологии Эрен находил подлинное утешение, особенно в разделе анатомии, что давала ответы на его мучения, связанные с взрослением. В такие моменты хотелось схватиться за чернила и написать длиннющее письмо Микасе, по старой привычке попросить разъяснить всё, что было плохо понятно. Но он всегда останавливал себя: «Не хочу докучать ей своей глупостью. И она мой друг ― давно не преподавательница. А ещё мы, пожалуй… больше не так близки, как прежде». На выходных большинство учащихся разъезжалось по домам. Но в зимние праздники всех отпустили на целую неделю. Эрен отвык столько времени проводить со Стиллуотерами и невыносимо скучал, постоянно убегая в гости к Хистории. От безделья его думы полнились беспорядком, а чувства бесстыдно обнажались. Тело тоже хотелось обнажить. В предрассветные бессонные часы Эрен подолгу лежал голым, укрывшись одеялом до самого подбородка, и боялся прикоснуться к себе вопреки нестерпимому желанию. Ему было странно и почти боязно от того, сколь смелыми и фантасмагоричными становились его фантазии. Все они не имели чёткой формы. Он был либо наблюдателем, либо не самим собой: высоченным и плечистым сероглазым блондином, овладевающим безликой красоткой с пышными формами. Дрожь исколола вспотевшие пальцы. Руки так и тянулись к паху ― утолить голод по ласке, утолить мальчишеское любопытство. Эрен сдался на милость прихотям. Под веками захороводили постыдные и сладкие образы нагой плоти. Хотелось кричать, причитать, молить. Нельзя. Он вгрызся зубами в край одеяла, издавая приглушённые дикие всхлипы. Раньше это было иначе ― почти неосознанно: от скуки и переживаний. Теперь же Эрен точно знал зачем и почему. Воскресным вечером, перед отъездом назад в кадетское училище, он отправился со Стиллуотерами на церковную службу. Стой себе да зевай со свечой в руке — пустая рутина, лубочный самообман, знакомый до скрипа зубов. По правую руку кашлял лысый старичок с большой бородавкой на носу, позади урчал голодный живот Джулии, им в унисон подпевал хор юных воспитанников церковной школы. Шейный платок душил, и Эрен то и дело ослаблял его мёртвую хватку, пока наконец не снял под шумок. Шёлковый лунный свет проникал сквозь витражную розу, струился по стенам, вселяя блаженный трепет в сердца набожных прихожан. Прочие же предавались сплетням за колоннами, не обращая внимания на то, что свечи в их руках почти растаяли. Повернув голову влево, Эрен увидел на расстоянии вытянутой руки Кристину «фон чего-то там» — безмерно милую в своей очарованности богослужением. От её дыхания у румяной щёчки колыхался сливочный локон, под ресницами плясали тени, и Эрен вдруг ощутил себя выпотрошенным, уязвимым, счастливым. Его рот лихорадочно складывал молитву — громче, с надрывом. Жидкий огонь растекался в груди, опускался к низу живота, устремляясь оттуда к пальцам ног. Не то лихорадка, не то исцеление. В нём пробуждалась странная сила, что собиралась медленно пожирать детство год за годом. Услышав, как сын впервые за проведённые с ними годы страстно выпаливал молитвы, Стиллуотеры с гордостью переглянулись и покровительственно опустили ладони ему на плечи. Эрен нервно вцепился в свечу обеими руками и запричитал ещё громче, испугавшись залпов собственного сердцебиения. В ногах неуёмная дрожь, в зрачках отражался ангельский локон. Кристина обернулась и вдруг одарила Эрена невинной улыбкой. Бах! Сердце, казалось, вырвали из грудной клетки. Эрен открыл рот и покраснел до кончиков ушей. Но всё-таки, преодолев дробящее на щепки смущение, он улыбнулся ей в ответ. «Будто маленький дьявол!» ― пронеслось в хорошенькой головке застенчивой Кристины. Мама с пелёнок твердила, что такая красавица обязательно будет помолвлена с марлийским мальчиком из хорошей семьи. У марлийских мальчиков не бывает такой смугловатой кожи, такого нечестивого оттенка бесстыдных глаз. Не бывает такой порочной улыбки. «Видимо, мне не по вкусу приличные марлийские мальчики», ― к своему стыду, заключила она. Прихожане начали потихоньку двигаться к алтарю, чтобы поставить свечи. Эрен легонько кивнул в сторону опустевших хоров, не сводя с Кристины пристального взгляда. Сама не зная почему, она последовала за ним, выскользнув из-под рассеянного внимания взрослых, увлечённых вечерним очищением души. Её душа жаждала греха. Эрен и сам себе был удивлён. Удивлён тому, как уверенно его ноги шагали по ступенькам. Наверху было божественно тихо, под потолком собирались запахи благовоний и дыма потухших свечей. Эрен затушил свою тоже, поставил её на балюстраду. Затем развернулся всем телом и взволнованно уставился на молчаливо мнущуюся Кристину. Шагнув к ней, он задул и её свечу, затем ухватился трясущимися пальцами за края её плаща, по-детски зажмурился и легонько коснулся губами её губ. Кристина вздрогнула, но не оттолкнула Эрена. Она знала, куда шла. И поцеловала его ещё. Восторг быть никем не замеченными! Не уличёнными в своеволии! Их губы задвигались смелее и алчнее. Внизу начался заунывный бубнёж: прихожане восхваляли господа. Слившиеся в поцелуе дети наверху ― дьявола. Отчего-то Эрен точно знал, что больше никогда не увидит Кристину. И отчего-то его не печалило это. Его печалило лишь то, что и об этом он не мог написать Микасе. Почти ни о чём больше не мог. И потому отправлял письма раз месяц, а то и в два, особенно не углубляясь в собственные чаяния. От Микасы письма приходили почти каждую неделю. Ни в одном из них она не упрекнула его в холодности, но отныне каждая строчка была пропитана невысказанной тоской. Эрен не писал и о том, как уже в четырнадцать изредка обнимался по углам с девчонками из кадетского училища, бегал на неловкие свидания и даже полюбил танцевать на балах и вечеринках по выходным. Правда, ни одна из девушек не вызвала в нём серьёзного чувства, а телесный контакт довольно быстро становился в тягость, несмотря на раздирающий голод по близости. Эрен не пользовался такой популярностью, как Жан или Райнер, но его это не беспокоило: он ценил свой крохотный романтический опыт, пытался осмыслить его в одиночестве или с Хисторией, клянчащей у него «всё-всё рассказать» при каждом удобном случае. Из-за того, что Род Райсс контролировал, с кем его дочь флиртует и общается в обществе, она не могла иметь лёгких интересов и выражать пробуждающуюся сексуальность. Да и чувства к Имир день ото дня становились всё запутаннее, и это пугало Хисторию.

***

Когда Эрену стукнуло пятнадцать, он с облегчением заметил, что его тело перестало напоминать гормональную катастрофу, а мышцы стали крепче. Из зеркала на него смотрел пусть ещё не мужчина, но уже вовсе не тот несуразный мальчишка с прыщавым лицом. А ещё пришло внезапное озарение: он бросит попытки подружиться с однокурсниками, сосредоточившись на предстоящем выпуске и поступлении на военную службу. Оставался всего лишь год в училище, а значит, он на сотни шагов стал ближе к заветной цели. Однако взросление принесло кое-что ещё. Печаль. Совсем не ту, что он испытывал прежде, тоскуя по родным краям. Что если дома больше нет? Куда он хочет вернуться? Прошло шесть лет. Целых шесть лет! Эрену было даже трудно представить, как всё могло измениться на Парадизе. Изменились мама с папой, знакомые дворы, приятели. И Армин. Должно быть, теперь их разделяет настоящая пропасть! О чём они будут говорить? Останутся ли так же близки? И потом, как именно сила титана поможет ему вернуться домой? Ещё неизвестно, получит ли он её вообще. А если получит, то ему останется всего тринадцать лет… Эти вопросы душили по ночам рыданиями, которые Эрен пытался заглушить, уткнувшись лицом в подушку. Не думать. Не терзаться. Всё потом. Сейчас главное идти вперёд и не оглядываться. Вечер пятницы и привычная поездка домой неизменно возвращали почву под ногами. Разбитый и уставший, Эрен всё же согласился отправиться с родителями на приём в доме одного модного художника, прославившегося не только своими эпатажными работами, но и современными вечеринками, где не танцевали устаревших бальных танцев, зато слушали грампластинки с набиравшим популярность джазом да говорили о современном искусстве. Присутствие друга обрадовало Хисторию, налетевшую на него с объятиями, что не осталось незамеченным её отцом, не сводившим с дочери осуждающего взгляда: Рода раздражало, что наследник Стиллуотеров и не думал свататься за юную Райсс, да и сама она не проявляла к нему должного романтического интереса, зато позволяла себе вольности в обращении с Эреном. Он отказывался принимать подобную «дружбу», но до последнего лебезил перед Стиллуотерами, не теряя надежды однажды породниться: финансовое положение Райссов постепенно приходило в упадок из-за легкомысленных трат Рода и нежелания искать новые возможности наращивать богатство. ― Ты без сюртука? И даже без галстука? Ещё и брюки на подтяжках. Такой современный! ― приложив ладошки к щекам, восхитилась Эреном Хистория. ― Не буду же я до гроба таскать только несчастный костюм-тройку или форму… ― И господин Эдмунд не проел тебе плешь? ― Он вроде понемногу привыкает, что ему со мной не справиться. Поначалу, конечно, грозился отобрать деньги, но я лишь посмеялся, что в кадетке они мне не особенно нужны, потому как базовые потребности солдат обеспечивает государство. К тому же моя шахта приносит неплохой и стабильный доход: уж эти деньги моему «папаше» не принадлежат и вовсе. ― Я бы тоже хотела избавиться от проклятущего корсета. Обожаю блузки современного кроя с яркими юбками… ― Она печально вздохнула. ― Давай я как бы между прочим скажу твоему отцу, что мне такое нравится? Он и так вечно задницу надрывает, чтобы нашу дурацкую семейку ублажить. Уж ещё один такой шанс точно не упустит. ― Здо́рово, конечно, но я не могу постоянно полагаться на твою помощь. Что мы тогда за друзья такие? Мне обидно, что ты постоянно выручаешь меня, а я просто… бесполезный шмоток коровьего навоза! ― Хистория капризно поджала губы и со злостью уставилась себе под ноги. «Никогда раньше не задумывался над тем, как она порой напоминает мне Армина», ― осенило вдруг Эрена. ― Ты заставляешь меня смеяться. Большего и не прошу. ― Эрен улыбнулся и подставил ей локоть. Затем склонился к ушку Хистории и с задором шепнул: ― Давай надерёмся сегодня как следует? Хочу узнать, каково это ― быть пьяным. А вместе куда веселее. ― Совсем сдурел? Вдруг нас родители поймают? ― И что они сделают? Будто мы первые за всю историю подростки из богатых семей, которые налакаются в разгар праздника. Эрен подошёл к одному из круглых столиков, что были расставлены по всей гостиной, и схватил пару пустых бокалов. Ему на плечо вдруг мягко опустилась рука Джулии. Госпожа Стиллуотер сердобольно поправила сыну ворот рубашки, но тот флегматично отмахнулся от её заботы. — Не нужно. — Просто хотела помочь, — ласково объяснила Джулия и стала заламывать себе пальцы. — Сегодня ночью тебе снился кошмар: я слышала громкие причитания, когда шла в гостиную за графином воды... Если, хочешь поговорить об этом... — Не хочу. И это ерунда, не переживай. Джулия печально улыбнулась и пропустила сквозь пальцы волосы Эрена. Он впервые за все эти годы сосредоточился на её лице: боль и стыд ― они уродовали и иссушали тонкие аристократические черты. Что-то неведомое поднималось в его душе, что-то, чему Эрен не хотел отдавать власть. Жалость? Сострадание? Прощение? Нет, о прощении не может быть и речи. Но нечто на удивление тёплое, чего он никогда не чувствовал к Эдмунду. Должно быть, потому что в господине Стиллуотере не было и грамма любви. ― Как ты вырос. Я даже не заметила… Будто ещё вчера укрывала тебя одеялом после воскресной службы, когда ты был крошкой. Так смешно спал! Ножка из-под одеяла всё время торчала… Глаза Джулии слегка увлажнились, и к горлу Эрена подступил ком. Он знал, что никогда не простит ни Эдмунда, ни её, но с горечью понял одно ― госпожа Стиллуотер любила его. Или, по крайней мере, хотела любить по-настоящему. Мир, в котором жила Джулия, извратил всё светлое, что могла бы излучать её душа. Эрен стиснул зубы и подавил в себе желание заплакать. Крепче стиснул ножки бокалов, схватил бутылку белого вина и вернулся к Хистории. Спрятавшись за шторой, они вдвоём довольно быстро прикончили бутылку на двоих и сильно захмелели. Поначалу полное отсутствие контроля над собственным телом вызвало у обоих лёгкое чувство тревоги и желание скорее протрезветь. Но чем дальше, тем веселее становилось смеяться над ерундой, говорить первое, что пришло в голову, и соревноваться в удерживании равновесия. Хозяин дома, приметив двух расшалившихся юных гостей, сгрёб Эрена и Хисторию к себе и скомандовал приглашённому фотографу сделать снимок. — Почему не танцуем, господа? — поинтересовался художник своим гибким и игривым голосом, после чего намотал на указательный палец рыжий ус. Затем отпил шампанского и поставил пластинку с незнакомой бодрой мелодией. «Кудесник! Шарлатан! — подумал Эрен. — Многоликий бог праздных увеселений». Его не на шутку взволновал зазвучавший странный ритм, будто созданный в ином измерении. Ноги так и намеревались пуститься в пляс! Вот только он не знал, какие подойдут движения. Но увидев, как художник выхватил из толпы свою размалёванную приятельницу в неприлично коротком платье чуть ниже колена, Эрен узрел дикий сплав ярких фигур и тесного контакта танцующих. «Так вот о каких танцах писала мне Микаса!» ― догадался он, затем взял за вялую ручку Хисторию и бросился неумело подражать хозяину дома. Райсс хохотала, запрокинув голову, и от смущения двигалась зажато, но всё-таки переставляла ноги с большой охотой, чтобы не отставать от друга: она была просто обязана стать ему равной! Часть публики изумлённо накрывала ладонью рты, украдкой шептала «распущенность, непотребство». И всё же каждого из них околдовала незнакомая вольность: втайне мечтая позволить её себе, гости прикрывали зависть осуждением. ― Проклятый джаз, у меня от него голова трещит, ― пожаловался супруге Эдмунд. ― Фривольность и безвкусица. Эрену нельзя забывать о манерах, он же Стиллуотер! Но Эрен не был Стиллуотером. И ему было наплевать! Как только музыка сменилась, он схватил Хисторию за рукав и незаметно провёл за собой в коридор. Петляя между лакеями, друзья с хохотом неслись навстречу баловству и глупым детским проказам. После непродолжительной прогулки по поместью, они очутились в одной из дальних комнат, освещённой тусклыми керосиновыми лампами, и моментально разинули рты: широкое пространство напоминало библиотеку из сказок, переполненную картинами, сувенирами, статуями, книгами и диковинными потешками со всего мира. ― Ты только погляди! Мы словно внутри огромной волшебной шкатулки! ― крикнул Эрен и вскинул руки. ― Да этот дядька самый настоящий чудак! Зачем ему столько барахла? ― Наверное, ему просто интересно всё на свете. Хочет сохранить память об этом. ― Знаешь, вряд ли нам стоит здесь находиться… ― Хистория неуверенно оттянула край рукава. ― И мы просто уйдём? Не поглядев, что этот колдун тут припрятал? ― Эрен состроил хитрую мину. ― По-моему, тебя уже просто пьяная храбрость одолевает. Нас из-за неё поймают и хорошенько надерут по задницам. Ухмыльнувшись, словно маленький чертёнок, Эрен прошёлся вдоль манекенов, облачённых в доспехи, вытащил у одного из них меч и принялся дурковать. Хистория, поначалу недовольно поставившая руки в боки, понемногу заражалась его «пьяной храбростью» и стала бродить между стеллажами с книгами. Зайдя в секцию с золотой табличкой, на которой был выгравирован женский силуэт, она схватила первую попавшуюся под руку книгу и испуганно взвизгнула. ― Какой кошмар! Боже… ― Эй, что случилось? ― с беспокойством спросил Эрен и примчался на голос подруги. ― Ты можешь себе представить, у него тут в книжке… Она резко вытянула вперёд дрожащую руку, ткнув в лицо Эрена разворотом. Он молча захлопал глазами, и его брови несколько раз изогнулись причудливыми фигурами. Преодолев смущение, он забрал книгу и пролистал её, затем встал рядом с Хисторией, чтобы ей тоже было видно, и начал застенчиво посмеиваться. ― Ну… Тут в общем… Они и вправду делают «это»? ― пробормотал Эрен, вертя книжку в разные стороны. ― Делают. Прямо на всех страницах. Восточный сборник эротических поз. Это было что-то запредельное для мальчика и девочки, которым взрослые не хотели ничего объяснять про плотские наслаждения, а самоудовлетворение клеймили грехом. Эрен и Хистория в тишине изучали каждую страницу, в унисон тяжело задышав. Никто из них и не думал осуждать друг друга за любопытство, за то, что находили увиденное прекрасным. ― Ой, это что, две девушки? Такие красивые, ― вытаращив глаза, пролепетала Хистория, обведя трепетным пальчиком линии обнажённых тел. Отчего-то Эрену показалось, что он разгадал, о чём она думала в эту секунду. Он с пониманием улыбнулся ей. После перевернул страницу. ― А тут двое мужчин, ― неловко констатировал он. ― Мой отец сжёг бы эту книгу! ― А Эдмунд, наверное, утопил бы её. В нашем золотом унитазе. Они посмотрели друг на друга и громко засмеялись до надсадных прихрюкиваний. Грязно-жёлтые лапки света касались их румяных щёк, прятались в складках одежды, обнаруживали истинные чувства, которые легко угадывались на лицах друзей. Желая отдаться собственным фантазиям в одиночку, они разбрелись по залу. Хистория гладила обнажённые статуи, заглядывала в их застывшие глаза, ища в них ответы на мучившие её вопросы. Эрен прошёл в секцию с живописью. Нагромождение нагих тел. Религиозные мотивы сменялись бытовыми. А в глубине экспозиции пёстро выделялась чрезмерно откровенная эротика. Эрен прежде и помыслить не мог о любовных практиках, что кричали ему в лицо с некоторых полотен. Вжав голову в плечи, он брёл на отяжелевших ногах, несмело поглядывая в сторону изображений, пока на него не снизошло озарение: он здесь совершенно один. Сердце неистово билось в груди от предвкушения, от приятного и запретного чувства новизны. Выпрямившись, как на плацу, он принялся изучать картины с лихорадочной дерзостью. Повернув в закуток, Эрен увидел старинное зеркало с лепниной, изображавшей души в чистилище, а под ним ― большое полотно с глядящей прямо на него черноволосой дьяволицей. Будто околдованный пьянящим зовом, он приблизился к нему, жадно всматриваясь в каждый мазок, каждую линию: слившаяся воедино с крепким красивым юношей, вампирша пила кровь из его шеи, пленительно глядя с картины на смотрящего; на ней не было ничего, кроме золотого чокера с роскошными красными камнями. Голод и похоть внутри похожих на оникс зрачков. Кровь и оргазм. Сон наяву. Распутная грёза. Эрен приоткрыл рот и безотчётно дотронулся до полотна, спрятав за ладонью раскрасневшееся лицо. Сердце билось так гулко, что отдавалось молоточками в ушах. Вслепую скользнул пальцами вверх и совершенно точно понял по выпуклым мазкам, что обвёл грудь незнакомки. Ему сделалось стыдно и сладко. «И всё-таки я лучше выпью бокальчик твоей свежайшей тёплой кровушки…» ― запрыгали под прикрытыми веками строчки из писем, что он запер в ящике секретера. «Моей». Горячая вязкая тяжесть бухнулась в низ живота. По спине опустились мурашки. «В моей голове так много постыдных мыслей о твоей сладкой кро…» — произнесла память её неповторимым голосом. «И в моей. В моей голове тоже много постыдных мыслей», ― шёпотом ответил в пустоту Эрен своей леди Микасе и рухнул на колени, обхватив себя за плечи и дрожа всем телом. Издав неконтролируемый стон, он надавил ногтями на шею: хотелось ощутить прикосновение, отдаться. Губы неподвластно складывали молитвы богу, в которого он не верил, и призывали лишь одно ― чтобы в кожу впились острые клыки. Превратившись в нечто незнакомое, его растраченная детская страсть собралась из осколков ― вновь обретённая и полная тёмных уголков.

***

Талос¹ был одним из важнейших портовых городов Марли, стратегическим пунктом, а также золотой тюрьмой для Эрена вот уже шесть лет. Каждый день сюда прибывали корабли со всего света. Когда-то Эрен мечтал, что однажды вырвется из-под пристального взора Логана на прогулке, сядет на пароход, что отбывал к Парадизу, и наконец-то вернётся домой. Когда-то. До встречи с Микасой. С того вечера в доме художника минули четыре месяца, на мир опустился тёплый золотистый сентябрь. Несмотря на то, что в душе Эрена распустились гроздья новых терпких чувств, которые было невозможно выразить, к нему пришёл покой: он снова дышал своей любовью к Микасе и не терзался печалью, что когда-то она потеряла свою остроту. Его нынешние чувства были ему по вкусу куда больше, и он впервые ощущал себя мужественным. — Наша зубоскалая Аккерманша прислала весточку, — объявил за завтраком Стиллуотер. — Завтра в полдень её пароход прибывает к главной пассажирской пристани, откуда она пересядет на электробус... Хм, видимо, для тебя это написала, — обратился он к сыну. — Наверняка ведь побежишь её встречать, чуть не из портков выпрыгивая. Эрен подскочил с места, заставив хором звякнуть всю находящуюся на столе посуду, и выхватил из рук Эдмунда письмо. — Что за неуважение... — пробубнил тот скорее для проформы, нежели действительно оскорбившись. — Так странно, что она не написала мне лично об этом, — с досадой произнёс Эрен, легко прикоснувшись подушечками пальцев к завиткам букв. — Понятия не имею, малец. Но где-то год назад она отметила, что ты сам почти перестал писать ей. Обидел старую женщину, что тут скажешь, — гоготнув, резюмировал Эдмунд. «Он прав. Должно быть, я обидел её своей холодностью и убогими сухими отписками. Но несмотря на то, какой я урод, Микаса всё равно указала время и место встречи, надеясь, что я приду...» Эрен шагнул в сторону окна, опасливо огляделся, и поцеловал изящные строчки. Утром он влез в кадетскую форму: без особой охоты, но ему хотелось выглядеть серьёзным и взрослым — не мальчишкой, каким он был в миг прощания. От нервов мутило и трясло. Эрен расчесался раз пятнадцать и примерно столько же умылся. Затем обулся, вытащил из секретера продолговатый ювелирный футляр, сунул во внутренний карман короткой форменной куртки и вышел на улицу. Ласковый тёплый ветерок подгонял в спину, солнце, казалось, выжжет глаза изнутри, отчего Эрен не убирал козырёк ладони от лица до самой площади. Там уже собралась толпа, к пристани было не пробиться. Недовольно цокая, Эрен еле-еле продвигался сквозь мешанину из тел. «Аккуратнее, парень!» — шикали со всех сторон те, кто и сам распихивал зевак локтями. Раздался гудок. По проезжей части медленно задвигался украшенный разноцветными лентами электробус с пассажирами лайнера. Лишь сейчас Эрен услышал от стоящих впереди юных леди, что оживление на площади было вызвано тем, что прибыли известные заграничные артисты театра. Поклонники бросились вдогонку за транспортом, радостно крича и размахивая руками. Толпа понесла Эрена вперёд, параллельно движению электробуса. Он задыхался в эпицентре давки и проклинал все театры мира. Наконец подняв голову, он увидел на империале Микасу, потягивающую шампанское и кокетливо беседующую с симпатичным актёром. Солнечный удар. Маленькая смерть — дивная и желанная. Эрен не мог отвести взгляда от развевающихся чернильных волос, от плавного изгиба руки, от пышной высокой груди и голубой ткани платья простого кроя с объёмными рукавами. В это мгновение Микаса была прекрасна особенной приземлённой красотой. В носу защекотало от подступивших слёз. Вдохнув поглубже, Эрен поднял над головой руку и прокричал что было сил: — Леди Микаса! Я здесь! Она обернулась — дьяволово святое творение ― и, нежно улыбнувшись, тоже стала махать ему в ответ. — Леди Микаса! — надрывался Эрен, не чувствуя, как от счастья слёзы исполосовали прозрачными сверкающими дорожками его лицо. Тяжело вскрикнув, он протиснулся между парой здоровяков и очутился возле кузова. Вытянув вперёд напряжённые пальцы, Эрен продолжал нестись следом за транспортом. «Этот высокий красивый юноша... мой мальчик?» — только и спросила себя Микаса, уставившись вниз. Машинально всучив бокал актёру, с которым только что беседовала, она сбежала вниз, схватилась одной рукой за поручень и нагнулась в сторону толпы. Микаса всё-таки поймала драгоценные тёплые пальцы. Бережно сжала их — мокрые, дрожащие — и вновь улыбнулась. — Здравствуй, любовь моя! — попыталась она перекричать толпу. Её дорогое счастливое лицо. В жалких сантиметрах от его лица. Эрен был готов расстаться с жизнью, лишь бы не отпускать свою Микасу. Электробус стал набирать скорость. Микаса подалась вперёд и невесомо поцеловала Эрена в верхнюю губу. Солнечный удар. Маленькая смерть — дивная и желанная. Желанная! Желанная! Эрен сомкнул веки, отдавшись невиданному блаженству. Их руки расцепились чёртовой милостью зевак и рванувшего вверх по улице электробуса. Он продолжал смотреть вслед адской колеснице, что увезла его счастье. Крики сделались громче. Солнце — ярче. Сбросив оцепенение, Эрен помчался через лабиринты улиц. Изученные вдоль и поперёк вывески, стены домов, даже пробоины в брусчатке! Они были бесконечно милы его сердцу. «Двери с лепниной в форме роз! Розы, розы! Тяжёлые шторы! И балкон...» — повторял Эрен, словно в бреду. Двери с лепниной в форме роз были распахнуты настежь. «Меня здесь ждут», — отдалась мурашками по всему телу сладостная мысль. Взметнул на второй этаж, прямиком по ступенькам оживающего под ногами детства. Замер на пороге гостиной, покачнулся с носков на пятки в своей дурашливой манере. Что-то удерживало его на месте. Он изучал спину Микасы и с напускным драматизмом воображал, что она никогда больше не посмотрит на него. Она обернулась, прижимая ладонь к груди, и издала ласковый смешок. Протянула руки, сделав навстречу шаг. Эрен сорвался с места и заключил Микасу в пылкие объятия — непривычно крепкие, неприлично долгие. Уткнулся лицом в её тёплые волосы, обдав кожу отрывистым дыханием. «Мне больше не нужно наклоняться? Наши глаза почти на одном уровне…Так странно. Неужели ещё какие-то пару годков, и мне придётся вставать на носочки, чтобы поцеловать его в щёку?» — подумалось Микасе, когда она отстранилась и взяла Эрена за руки. ― Нет, ну поглядите каков стал! До чего хорошенький! И так возмужал… Тебе очень идёт солдатская форма. ― Хорошенький? ― несколько разочарованно пробубнил Эрен, явно ожидая других комплиментов. ― Я всю последнюю неделю представляла нашу встречу, ― продолжала открыто и взволнованно говорить Микаса, не отпуская его рук, ― но в реальности она оказалась даже лучше глупых фантазий. Эрену вдруг сделалось ужасно совестно: «Ты что, совсем не злишься на то, что я долгое время почти не писал писем? Отвратительно. Я просто осёл! Не стою и пряди твоих волос». ― Я всё-таки безмерно скучала: даже переступив порог родного «склепа», не почувствовала себя дома, пока ты не пришёл, мой милый мальчик! Хоть ты и кажешься немного… чужим, из-за того, что повзрослел и мы долго не виделись. ― Из-за этого? Или из-за того, что я бессовестный придурок, который забывал вам чаще писать? Микаса тяжело вздохнула, отпустила Эрена и прошлась до столика возле дивана, обхватив себя за плечи. Невысказанное страдание ― задушенное и зарытое в глубине сердца. ― Я не злюсь. Да разве имею право? Ведь это я оставила тебя… Эрен смутился и притих, изучая свои сапоги. Но вспомнив кое о чём, мгновенно оживился. Достал из внутреннего кармана продолговатый футляр и приблизился к Микасе. ― У меня кое-что есть для вас. Только не подглядывайте! ― Он удержал её за плечи от попытки обернуться. ― Хорошо-хорошо. Глухой щелчок, переливчатый тонкий звон ― её шею оплёл прохладный узорчатый металл. Микаса притронулась к выпуклым камням и удивлённо хмыкнула. ― Уж это посолиднее крохотного камушка в малюсенькой серьге, ― деловито заметил Эрен, явно довольный собой. Микаса подошла к камину, схватила с каминной полки ручное зеркало и заглянула в него. На фарфоровой коже переливались кровью рубины, испещрённые золотыми узорами. Роскошно и изящно. Обведя указательным пальцем линию чокера, Микаса восхищённо улыбнулась. ― Отец позволил тебе потратить кучу денег на такую бессмыслицу? ― поинтересовалась она, не отрывая взгляда от собственного отражения. ― Отец как-нибудь переживёт, что я трачу свои деньги и рубины из своей шахты на что захочу. И на кого захочу. ― Это чудесно! Спасибо. У меня нет слов… Эрен любовался Микасой, ощущая приятное бессилие. Любовался ― словно величественной и запретной картиной под старинным зеркалом, вернувшей его чувствам страсть.