Кровь и помада

В лучах полуденного солнца его каштановые пряди отливали медью, и Эрен, задумчиво склонив голову, ― до чего же милый… милый, милый, милый! ― казался совсем не похожим на себя в минуты гнева. Старательные пальцы выводили слова размашистым почерком ― растянутым, неэкономным: у него всегда уходило много листов за урок. Сегодня ушло вдвое больше. Зато произнесённых слов ― вдвое меньше. Он почти не говорил с Микасой, строя из себя прилежного ученика. Стрелки часов безжалостно приближали миг разлуки. «Неужели ты так и не взглянешь на меня? Будто я запятнанная, грязная и не стою твоего внимания», ― молча терзалась Микаса. ― Я всё, ― победно огласил Эрен. ― Нагородил ерунды, наверное, но я и так всё время её горожу, так что вам придётся потерпеть мои каракули. ― Вообще-то мне нравятся твои самостоятельные работы, особенно за последний год. Да, пока не идеально, но каждый раз заметен большой прогресс. И ты весьма занятно мыслишь: я люблю это в тебе. Эрен сделал вид, что не услышал последнюю фразу. Микасе показалось, будто наклон его головы и ловкое движение, которым он положил перед ней листы с заданием, одинаково кричали: «Я и знать ничего не хочу о твоей любви, вампирская шлюха!» ― Мне пора к Хистории: книжку надо вернуть. ― Хистория ― та девочка, которой ты помог? Хистория Райсс? ― Ага, ― без интереса отозвался он и наспех собрал свои вещи. Микаса хотела умереть. Она сидела на диване, степенно сложив перед собой руки, и на её лице билась в агонии спокойная, всепрощающая полуулыбка. Бледные пальцы вцепились в подол. Микаса хотела рыдать, упасть перед ним на колени и, заключив в объятия, вывернуть Эрена всего наизнанку, чтобы целовать в исступлении его израненную душу. Нельзя так унижаться. Нельзя до такой степени отдаваться чувствам. А как тогда можно? Как не стыдно и прилично? Если бы за целую сотню лет она могла найти ответы… — До завтра, Эрен, — через мерзкую тёплую боль в глотке прилично сказала Микаса. — Завтра я не приду, — подчёркнуто заявил он, остановившись на пороге, — с отцом по делам уеду. — Хорошо. Ладно. Не страшно, — обращалась она, скорее, к самой себе. — Удачи. Эрен замялся на выходе, ковыряя занозу в дверном проёме. Презираемые им длиннющие неказистые ноги не торопились делать шаг, и он продолжал нерешительно покачиваться на носках: то ли знал толк в изощрённых наказаниях, то ли изнемогал от тоски и нежелания уходить. Микаса трепетно надеялась на второе, хоть и понимала, что дело исключительно в первом. Проклятый заносчивый мальчишка! Угораздило же её полюбить всё его нелепое и прекрасное существо. ― Эрен! ― позвала его Микаса. ― Я всё равно тебя люблю. Даже если завтра не придёшь. Даже если больше не придёшь никогда… ― Она смущённо понизила тон. ― В моей жизни было так много уродливого, но никогда не было столько красоты, сколько её стало с тех пор, как я встретила тебя. Он молчал. Лишь удивлённо захлопал сверкающими от влаги глазищами да покраснел. И был очаровательнее, чем когда-либо. Тёплый луч лизнул носки его туфель и прокрался за дверь. Эрен свёл к переносице брови, неловко почесал затылок и ушёл. Микаса спрятала в ладонях лицо и заплакала. «Как это жалко… Он не обязан любить тебя в ответ. Уж тем более прощать, когда ты ничего не объясняла. Так перестань рыдать, глупая! Потому что ты тоже не обязана оправдываться в каждом своём поступке».       Тем тревожным вечером у Руперта они обсудили не только то, как обставят смерть трёх охотников. Всю дорогу до дома Блэка Микаса думала о том, насколько реально будет избавиться от древнего и очень хитрого вампира. Который вдобавок имеет над ней власть. ― Но хотя бы теоретически его можно как-то ослабить? ― спросила она Руперта, нервно теребя губу большим пальцем. ― Можно, но это будет долгая игра, малышка. Сила и способности заметно притупятся, если регулярно давать ему кровь мертвецов. Она ведь для вас яд, верно? ― Её легко почувствовать: привкус тлена очень силён. ― Потому я и сказал, что это игра в долгую. ― Руперт пригладил выбившуюся из хвоста прядь. ― Если подмешивать в маленьких дозах, скажем, в вино, то может получиться. ― Мне придётся поддерживать близкое общение с Кирнаном довольно долгое время. ― Микаса издала вздох разочарования. ― Но если он догадается… Проклятье! Я даже думать не хочу, что он тогда сделает с Эреном… «Эрен. Его кровь… Его самая сладкая на свете кровь! Она точно такой же помощник в решении моих проблем. Если буду её пить, то Кирнан не сможет запудрить мне мозги, и я всегда смогу ясно мыслить в его присутствии… Нет! И думать не смей! Ты обещала себе. Обещала грёбаную кучу раз! Эрен не игрушка, не средство, и ты не станешь больше никогда…» Микасе хотелось покоя, избавления. Утешения. Пятерня Руперта опустилась на её зад и похотливо сжала. Пусть так. Пусть она обо всём забудет. Микаса привстала на носочки и впилась в шею Блэка. На язык потекла горячая бархатистая и сладкая струя. Недостаточно бархатистая. Недостаточно сладкая. Недостаточно всё! Ей больше никого не будет достаточно. И всегда будет мало своего бесценного милого мальчика. — Что, я для тебя больше не вкусный, красотка? ― спросил её Руперт. «Ты не представляешь насколько…» ― не произнесла она и вернулась в комнату. В полумраке сверкнули два изумруда на хмуром лице. Микаса вглядывалась в них, впервые уловив нечто постоянно ускользающее от неё. Нечто знакомое и согревающее холодное сердце. Оно притаилось в его волосах, дремало на капризно сжатых губах. Старательно выведенные линии карандаша на пожелтевшей бумаге. Ей до смерти хотелось прикоснуться. Микаса размашисто отбросила со лба Эрена чёлку, обрисовала крутой разлёт брови, прочертила линию к виску и обогнула скулу. — Как в том альбоме, что я когда-то порвала на куски... Как в том альбоме, где она сотни раз рисовала одно и то же. Те же глаза, тот же нос, те же скулы, губы, длинные ресницы, спутанные волосы… Рисовала. И целовала, целовала! Глупая шестнадцатилетняя девочка, у которой не осталось ничего, кроме наивных мечтаний. Перед ней распростёрся объятый солнцем луг. В кронах деревьев раздавались птичьи трели, под холмом шумела прохладная река. Всё вокруг словно утопало в розоватой дымке грёзы. Как и лицо дорогой Саши: под ресницами застыли тени, на щеке блестели узоры света. Микаса лежала, уткнувшись головой в колени подруги и разглядывая на вытянутых руках острые карандашные черты. ― Он часто навещает меня во снах, ― заворожённо произнесла Аккерман, ― мужчина моей мечты... Весёлый, смелый, добрый и красивый. Таких красивых просто не бывает! Тяжко выдохнула ― театральничала, должно быть, ― и прижала к лицу желанный образ, поцеловала линию густой брови. ― И зачем он тебе такой ― каких не бывает? ― со скепсисом спросила Саша и надкусила мягкий персик. Оранжевый сок змейкой потёк к локтю. ― Когда-нибудь он точно будет ― настоящий. И весь-весь мой! Я даже нарисовала его. Глупо так... — Микаса в блаженстве прикрыла глаза и рассмеялась над собой. — У него будут каштановые волосы и нежные руки — самые нежные на всём белом свете! Его губы будут тёплые, а глаза похожи на омытую ливнями июльскую траву. Таких просто не бывает. Ни этих нежных рук, ни ласковой улыбки, ни доброты. Зато есть такие, как Кирнан. Синяки от его пламенных прикосновений реальны, а красноречивые обещания ничего не значат. Как и чёртовы искорки внутри зрачков. Зато он непридуманный, осязаемый, знает сотни остроумных небылиц. И она его любила. Наверное... В мутном отблеске свечи она изуродовала углём мужчину своей мечты. Таких просто не бывает. Она расстанется с ним. Расстанется с детскими фантазиями. Она разорвёт в клочья треклятый альбом. Таких просто не бывает! Просто не бывает… Да, в сплетении этих ещё юных черт было нечто ускользающее от Микасы. Но это просто смешно — разглядеть в неразвившемся смешном мальчишке призрак девичьей грёзы. И всё же... Неужели такие бывают? Взгляд Микасы пал на запёкшуюся рану ― решение её проблем. А под ней самая горячая, самая сладкая, самая бархатная кровь! Опусти ладонь чуть ниже и забери. Она пристыдит себя потом.

***

Весь следующий день Микаса пролежала в гостиной, на том самом диване, где любил сидеть Эрен во время занятий. Съедаемая одиночеством она слушала монотонную дробь дождя по подоконнику и поддакивающую ему секундную стрелку настенных часов. Вопреки здравому смыслу, память продолжала снова и снова прокручивать обрывки грубых фраз Эрена, а воображение делало их ещё более жестокими. Руки потянулись к вину — от скуки, от тоски, от стыда! Наказать бы себя, забыться. Её понесло в бар. Подцепив там хорошенького солдатика, Микаса привела его к себе домой. Нарочито громко смеясь, она танцевала с ним босиком на облитом алкоголем ковре. В голове воцарилась хмельная лёгкость, но покой всё не приходил. В беспутной темноте спальни она скакала на члене незнакомца демонически быстро и неистово — желала причинить себе боль. Но никак не могла: тело вампира способно выдержать самый немыслимый и самый сладкий разврат. Микаса пила кровь и разгонялась всё быстрее. Парнишка кончил с громким воплем: она точно знала, он не испытывал в своей жизни ничего подобного и вряд ли когда-нибудь испытает вновь. Солдатик попытался откатиться, провалиться в негу послеоргазменного сна, но бешеная дьяволица вцепилась в его запястья, вдавила в перину и продолжила жадно пить. Это было хуже разбавленного водой вина. Пресно, бесцветно — никак. Ни жёсткий секс, ни кровь не принесли утешения. «Завтра я не приду». Солнечная медь в волосах. Сосредоточенный на разлинованной бумаге взгляд. Печально-небрежное покачивание на носках. Он ― это всё, что её волновало. Остальное ― пустая возня. Следующее утро было таким же угрюмым, как весь вчерашний день, и не предвещало ни солнца, ни тепла. Проснувшись, Микаса наспех приняла ванну и облачилась в шёлковое ночное платье с пеньюаром, мечтая о мгновении, когда её случайный кавалер наконец проснётся и можно будет быстренько спровадить его. А пока нужно было чем-то себя занять. Мысль о кофе придала ей бодрости, и Аккерман вышла к лестнице, чтобы спуститься на кухню. Сделав несколько шагов, она замерла, увидев поднимающегося Эрена с охапкой тетрадей и учебников. ― Доброе утро. Ты чего здесь делаешь в такую рань? ― Она запахнула пеньюар и скрестила руки на груди. ― Так у нас вообще-то занятия… ― Он оглядел её с головы до ног и ловко скрыл смущение, состроив важную мину. ― Или вы были так сильно заняты, что успели забыть? «Негодный мальчишка, всё-то он понимает!» ― Иди в гостиную, я скоро подойду, ― не поддалась на его провокации Микаса. ― Будешь кофе? ― Мне ничего не надо. ― Сделаю с молоком и ложкой сахара, как ты любишь. Если всё-таки будет не надо, можешь эту чашку хоть в окно выбросить. Микаса улыбнулась и зашагала вниз. От злости и негодования у Эрена чуть пар не повалил из ушей, и пока он обдумывал остроумный едкий ответ, хозяйка дома в мгновение ока сиганула на первый этаж. Он проклинал беспечность, с которой она отвечала на его колкости. Скривив лицо, утопал в гостиную и расселся на обожаемом диване. Через двадцать минут пришла Микаса и заботливо поставила рядом поднос с горячим ароматным кофе. Эрен чувствовал себя обезоруженным и ничтожным перед её добротой. Руки против его воли схватили чашку, рот сделал жадный глоток. Внутри растёкся уже такой привычный уют. ― Э-м… доброе утречко, ― раздалось неловкое бормотание на пороге гостиной. Эрен вновь скорчил недовольную рожу и поглядел через плечо Микасы на симпатичного молодого незнакомца. ― Повторим, когда твой, э-эм, протеже уйдёт? ― аккуратно подбирая слова, спросил солдатик и слащаво улыбнулся. ― Веселье окончено. И тебе уже пора, ― деликатно ответила Микаса с хитрой ухмылочкой. ― Не навернитесь там, сержант, ― бросив взгляд на погоны солдатика, насмешливо проговорил Эрен, ― а то ступеньки крутые и старые. ― Хах, спасибо за заботу, юноша. Я, э-м, пойду, в общем. ― Ну идите. В общем, ― передразнил его Эрен и заметно повеселел. Микаса адресовала ему недовольный взгляд и, покачав головой, отправилась вниз за солдатиком, чтобы выпроводить и закончить этот едва начавшийся абсурд. Когда она вернулась, Эрен уже что-то записывал в тетради. ― Прости, но я сегодня совершенно не готова к занятиям. Мне казалось, ты не придёшь в ближайшее время. ― Ничего мне не хотите объяснить? ― драматическим тоном поинтересовался он. ― Объяснить? Интересно, что именно? ― Микаса села в стоящее подле дивана кресло. ― Ты, драгоценный, может, ещё у дверей моей спальни собрался дежурить, или что? ― Я вам не драгоценный! ― Ну, разумеется, ты драгоценный! У меня, знаешь ли, никого дороже нет. Эрен отшвырнул тетрадь и бесёнком уставился на Микасу. Она видела, как его раздражает её спокойствие и не собиралась играть в глупые мальчишеские игры. ― Моя личная жизнь ― моё дело, я взрослая, незамужняя женщина. И как бы там ни было, всё это не отменяет моей глубокой привязанности и любви к тебе. Да, Эрен, ты по-настоящему драгоценный ― мой драгоценный друг. Прошу, не своди меня с ума бессмысленной ревностью. ― Я уже говорил, что хочу жениться на вас, когда стану взрослым. ― Послушай, тебе стоит отбросить эту детскую блажь. Она, конечно, милая, но ставит нас обоих в неловкое положение. А ещё даёт тебе право предвзято судить о моих поступках и присваивать меня, как вещь. Если ты любишь меня, то должен понять, что близкие ― не твоя собственность. Что бы ты ни чувствовал, напоминаю ― я взрослая, незамужняя женщина ― и не обязана ждать, пока ты повзрослеешь и будешь готов… побороться за меня. ― Бороться, видимо, с господином Кирнаном придётся, раз вы и с ним спите, ― съязвил Эрен. Микаса прочистила горло и подалась вперёд. ― Во-первых, я с ним не сплю. А, во-вторых, уясни одну вещь: я пойду на всё, чтобы избавиться от связи с создателем. Но есть несколько препятствий. Самое главное ― ты. Если Кирнан поймёт, что я морочу ему голову, то придёт за тобой. Так уж вышло, что несколько лет назад я имела неосторожность показать, как ты важен, и расплачиваться за это должна сама. Эрену сделалось не по себе и очень совестно. Лишь упрямство не позволило ему броситься на шею Микасе и причитать извинения. ― Этот мрачный хмырь придёт за мной? Я не боюсь смерти. ― Смерть? О нет, любовь моя, он не станет убивать тебя! Кирнану больше четырёхсот лет, и его ум куда более извращённый, чем ты думаешь. ― Микаса пошарила за спиной и нашла пачку сигарет. Вставив одну в мундштук, она крепко затянулась, после чего с грустью посмотрела себе под ноги. ― Я могу рассказать тебе историю, в которой будет много секса и противоречивых чувств. Если ты, конечно, готов такое слушать, не кривя лицо от ревности и отвращения… ― Я уже не то чтобы ребёнок… ― Эрен произнёс это с некоторым смущением. ― Я знаю. Но и не то чтобы взрослый. Хотя, думаю, ты это переваришь. В конце концов говорить с тобой откровенно об интимной стороне отношений, пусть даже неприглядной, куда лучше, чем держать в розовом неведении до первого большого разочарования. ― Эта история как-то связана с Кирнаном? ― Она произошла спустя семнадцать лет после того, как я стала вампиром. И да, она связана с Кирнаном… Я успела свыкнуться с новой сущностью, более-менее наладила быт: осела в неплохом райончике, жила скромно, зато ни от кого не зависела и наконец достаточно поумнела, чтобы понимать, как устроен мир. У меня появился мужчина. Пожалуй, сейчас я могу себе признаться, что выбирала его расчётливо ― таким образом, чтобы совсем не походил на долбанного Кирнана! Светло-рыжий, с веснушками и заурядными чертами: не красавец в общепринятом понимании, зато он был простодушен и добр ко мне — за это и полюбила. ― Микаса печально улыбнулась, стряхнув пепел в блюдце. ― После года отношений он настоял, чтобы я обратила его. Вовсе не на браке. Тогда казалось, что всё просто: мы любим друг друга, поэтому должны быть вместе вечно. Хах! Вечность… Я понятия не имела, что такое и пять лет серьёзных отношений, что люди способны удивлять самым неожиданным образом. Как не имела понятия о том, что прокляла дорогого мне человека. — Но это был его выбор, — возразил Эрен. — И потом, чего ещё ожидать от того, кто полюбил бессмертную красавицу? Конечно, он захочет быть равным вам! — Да, я именно так в ту пору и думала. Не понимала всей ответственности. — Я всё равно не согласен, что вы должны брать это на себя. — Знаешь, бессмертие и сила открывают в душе довольно тёмный уголок. В обычной жизни человек может даже не подозревать о его существовании. Но подобная власть над природой может опьянить: мой кроткий и обходительный избранник стал жадно упиваться новыми возможностями. Мне казалось, я перестала его узнавать. — Вы разве не сказали ему об этом? Вы такая мудрая и... — Я была такой далеко не всегда, мой милый мальчик! Хотя, мне казалось, я поступаю правильно: не отбираю у него свободу меняться, развиваться и пробовать новое. Я стыдила себя за тревоги, думала, что делиться плохими чувствами на этот счёт будет несправедливо. Пожалуй, с тех пор мало что изменилось... — Микаса издала горькую усмешку. — Если уж я кого-то люблю, то отдаюсь целиком этому чувству, порой даже в ущерб собственным интересам. Я всё ещё учусь любить себя прежде всего. В глазах Эрена кипели азарт и любопытство: никто, кроме Микасы, никогда не говорил с ним откровенно о столь приземлённом и безмерно важном — о любовных отношениях и запутанных потребностях человеческой души. Взрослые, запретные темы, о которых можно было услышать разве что чушь от дворовых пацанов на годик-два постарше, изображающих из себя прожжённых любовников и мудрецов. — Как думаешь, Эрен, стоит ли иногда выпускать погулять своих внутренних демонов? — спросила Микаса после минутной тишины. — Не уверен, что до конца понимаю, что вы имеете в виду. — Я имею в виду, стоит ли иногда давать волю низменным и тёмным желаниям? В разумных пределах, конечно. Ну, смотри, неужели тебе никогда не хотелось, скажем, умять целый торт в одну харю и при этом ни с кем не делиться? — Да было дело, — хохоча, ответил он, — правда, меня потом адски тошнило! — Об этом и речь: ты выпустил внутренних демонов и даже извлёк из этого некий урок. Лично я думаю, это полезно — не даёт разуму «перегреться». И в каком-то смысле это всё равно акт любви к себе, даже если ты делаешь что-то вредное. Умение прощать себе мелкие слабости утешает в моменты самобичеваний. Так что ты думаешь? — Мне кажется, вы правы. Но к чему всё-таки ведёте? — К тому, что погубило моего мужчину: он не умел выпускать внутренних демонов. «Твой мужчина», — беззвучно сложили губы Эрена. Ему хотелось быть «её мужчиной», быть томительной улыбкой, с которой Микаса говорила о том, кого когда-то любила. Не так, как она любила Эрена, — не невинно и чисто. Он бы продал первому попавшемуся в подворотне пройдохе и унылую невинность, и бесцветную чистоту! Лишь бы любовь Микасы однажды стала другой ― такой, о какой с ним никто, кроме неё, не говорил. ― Когда постоянно держишь желания под замком, то не учишься их контролировать, ― продолжала она. И вдруг призадумалась: этично ли всё-таки рассказывать Эрену о том, о чём собиралась рассказать? ― Однажды он предложил… взять в нашу постель ещё одну девушку. Не знаю даже, слышал ли ты когда-нибудь о подобном… ― Да я много о чём слышал, ― смущённо хихикнув, отозвался Эрен. ― Священник, к которому меня постоянно таскают исповедаться в рукоблудии, обожает такие развлечения! Мне одна проститутка, курящая возле храма, как-то призналась. Правда, она не только об этом рассказывала, но и ещё о всяком там другом… Весёлый человек этот святой отец, скажу я вам! А меня отчитывает за сущий пустяк. Я только не понимаю, зачем вашему-то мужчине это понадобилось? Он вроде любил вас. Я бы не хотел заниматься этим с кем-то, кого не люблю. Нежный и пристальный взгляд Микасы сделался невыносимо печальным, в уголках глаз заблестела влага. Она улыбнулась надреснутой улыбкой. ― Если бы у взрослых было всё так же просто, как у детей… Возможно, сейчас ты этого не поймёшь, но даже любя кого-то, можно желать другого. Или чего-то, о чём боишься сказать своему избраннику. Ведь изменяют не только нелюбимым. И тогда я подумала, дескать, это же просто дурацкая плоть! Просто секс. У нас впереди вечность, и хорошо бы не заскучать. Я думала только о своём мужчине и совершенно не думала о себе. Мне казалось, если я откажу ему, то ограничу его свободу, а значит ― не люблю по-настоящему. Я до сих пор не знаю, как правильнее было бы поступить... Эрен заметил, как Микаса с силой сжала ткань пеньюара на груди. Её взгляд сделался отрешённым, полным горечи и стыда. Сколько бы ни пыталась выжечь сигаретами, соскрести в ванной скребком, сколько ни запивала проклятым вином, Микаса всё так же ясно могла воспроизвести в памяти ту ночь. Она помнила и миловидное личико с блудливыми синими глазами, и карамельно-русый каскад вьющихся волос, и искусанные пухлые губы, и родинку на правой ягодице (эту чёртову родинку её мужчина целовал с особым упоением!) — чужое благоухающее тело, соблазнительное до отвращения. «Пятки у неё были как ледышки, а коленки разодраны и все в запёкшихся ранках, — вспоминала Микаса. — И она постоянно хотела целоваться со мной, проталкивая язык чуть ли не в глотку. Как будто хотела меня больше, чем его. Но уж он-то в ту ночь думал обо мне в последнюю очередь». — Леди Микаса, — тихо позвал её Эрен, — вы в порядке? — В полном, — соврала Аккерман. — Нахлынули старые чувства... В ту ночь мне было некомфортно, и я пожалела о своём согласии. Думала, смогу отнестись к этому легко, но всё было иначе. После я сказала моему мужчине, что мне такое не подходит, но он обратил всё в шутку. А потом в городе появился Кирнан. — Она выпустила из ноздрей густую дымную струйку. — Не знаю, на что он рассчитывал. Встретить ту же глупышку двадцати двух лет, которую использовал и обратил? Я ненавидела его. А он почему-то хотел заполучить мою прежнюю любовь. Вернее, одержимость. Я совершила ошибку, чересчур поверив в себя и свои новые силы: решила, что дала ему отпор... Вот только он узнал про моего мужчину. И про наши проблемы. Кирнан разведал, где тот работает и где выпивает по вечерам... Таким, как мой скромный избранник, несложно пообещать все удовольствия мира и навязаться в эдакого эротического покровителя. — Микаса презрительно фыркнула. — Кирнан воспользовался его слабостями, манипулировал его желаниями. Завлёк в постель к себе и какой-то своей подружке, о которой я раньше никогда не слышала. А потом пошла череда неприкрытых измен, пьянства и распутства. Когда я попыталась образумить его, спасти, он просто... Микаса вдруг плюхнулась на диван подле Эрена, обхватила ладонями его за щёки и пристально поглядела бешено сверкающими зрачками в округлившиеся зелёные глаза. — Он точно так же обхватил меня за лицо и сказал: «Душа моя, ты не понимаешь! Я мужчина и хочу разных женщин. Это в моей природе. И вне моей власти». Бойкое человеческое сердце неистово билось напротив неё. Эрен мягко накрыл ладонью кисть Микасы и скользнул губами по костяшкам. — Когда Кирнан достаточно с ним наигрался, он пригласил меня якобы на ужин в свой дом. Я пришла туда, чтобы забрать моего мужчину, но грёбаный ублюдок вместе со своей развратной демоницей расправились с ним у меня на глазах. Кирнан наказал меня за неподчинение. А потом... потом он целую неделю делал со мной всё, что хотел. Я молила о смерти. Но не могла сопротивляться. Когда он закончил и покинул город, я поклялась себе, что не сдамся, не умру и больше никого не обращу. Я прокляла душу того, кого искренне любила, и вот к чему это привело. — Вы не виноваты, — через слёзы возразил Эрен, неприкрыто целуя руку Микасы и недоумевая от того, что она до сих не плакала: видимо, уже вовсе не могла. — Вы не подозревали, чем это обернётся. Всего лишь хотели быть рядом с дорогим человеком. — Я была эгоисткой. — Но и он ничуть не меньше! Наверное, даже хуже... Но знайте, если я однажды стану «вашим мужчиной», то никогда ни на кого вас не променяю. — Ты им не станешь. Потому что я ни за что тебя не прокляну. — Вы не можете решать за меня. — Боже, ты не понимаешь, о чём говоришь! — Вам почему-то всё время кажется, что я ваш глупенький «милый мальчик», который ничегошеньки не понимает. — Он зажмурился и пылко прижал к щекам обе её руки. — Если бы я только мог содрать с себя прыщавую кожу и это чёртово детское тело, вы бы увидели, каков я на самом деле! Увидели, что думаете обо мне лучше, чем я есть. — Не драматизируй, любовь моя. — И не думал. — Хочу, чтоб ты осознал: я рассказала эту историю не для того, чтобы поведать двенадцатилетке об интимных подробностях моей вампирской жизни, а для того, чтобы ты понял, что произошло на том приёме. И чтобы ещё раз зарубил на носу, как опасен Кирнан. Я должна держать тебя в стороне, должна уберечь, потому что — скажу это снова — ты для меня драгоценный. Она отстранилась и погрузилась в тяжёлые раздумья. Эрен утёр лицо и успокоил дыхание, прижал к груди тетрадь и изучал понурую фигуру Микасы. — Мы вчера с господином Эдмундом ездили на выставку горнодобывающих предприятий, — начал Эрен после продолжительной тишины. — Было здорово, кстати. Хотя поначалу мне казалось, что это скукотень гробовая. Мой «папаша» разболтался с одним бородатым мужиком, который недавно нашёл рубиновое месторождение. В общем, слово за слово, потом я вклинился... Ну, вы знаете, как у меня это бывает! Рот открою, и всё — понесло. Я выклянчил у господина Эдмунда долю в будущей шахте — в качестве моего первого самостоятельного вложения в дело. — Ты вроде в армию собирался через год. Зачем тебе доля в шахте? — Как-нибудь разберусь с этим. Отец поначалу возьмёт на себя бо́льшую часть. Да и когда не будет возможности вмешиваться в управление, никто ж не помешает мне просто получать свой процент от добычи. — Вот неугомонный... — Я, наверное, ужасная балбесина, но первое, о чём тогда подумал, — о вас. Я бы отдал вам все рубины из этой дурацкой шахты! — Перестань ты, — с восхищением проговорила Микаса, — вот уж точно — балбесина! Они долго говорили о пустяках. Даже успели немножко позаниматься, пока Микаса не принесла поздний обед, после которого Эрена сморило сытостью. Он уснул на диване. Переодевшись у себя в спальне, Микаса принесла в гостиную плед и укрыла им своего гостя. Холодный весенний дождь всё настукивал снаружи, убаюкивал и вселял чувство безопасности, несмотря на унылую серость улиц. Микаса опустилась на пол подле Эрена и стала перебирать его мягкие каштановые пряди, гладить сонные черты, ощущая неуёмный трепет в груди от мысли, что ему сейчас спокойно. Сегодняшний разговор разворошил давно погребённые страдания, причинив старую боль. Но сейчас Микаса думала вовсе не о них: нечто отвергаемое ею, смутное и странное кололо сердце сотней мелких иголок. «Что я видела перед собой все эти годы? ― Она обогнула полусогнутым указательным пальцем линию подбородка Эрена. ― Ребёнка? Смышлёного ученика? Пожалуй, ни то, ни другое. Я видела маленького человека с большим потенциалом и чутким сердцем, чьё взросление лишь неотъемлемая часть пути, а не препятствие для нашей близости. Ведь я называю его другом, а друзьями могут быть лишь равные нам». Свечерело, и Микаса изо всех сил оттягивала расставание, продолжая молчаливо охранять сон своего драгоценного мальчишки. Стрелка часов беспощадно перешагнула семичасовой рубеж. Утопить бы в дожде клятые часы, но толку от этой выходки не будет. Микаса притёрлась холодной скулой к кончику носа Эрена. — Просыпайся, ангел мой, тебе пора собираться домой.

***

На вечеринке в доме Кирнана было много выпивки и много шлюх. Чего ещё ожидать? Гостей он развлекал экзотической выставкой эротических полотен и обнажённых статуй. Гвоздём программы стали внезапно оголившиеся старики, которые начали похотливо пристраиваться к мраморным языческим богиням. Гости бурно хохотали, не подозревая, что развратничавшие бедолаги были зачарованы хозяином дома. Кирнан надрывался пуще остальных, и чернильный локон, опустившийся ему на лоб, сделал его ещё обаятельнее. ― По-твоему, это смешно? ― скептично улыбаясь, произнесла Микаса и указала бокалом в сторону развернувшегося представления. ― Нет ничего слаще того смеха, которым смеёшься в лицо смерти, ― с напускной загадочностью протянул Кирнан. ― Смерть ― это старость, она омерзительна. Старики ― омерзительны. А у меня теперь есть достаточно силы и власти, чтобы больше не позволять омерзительным старикам пользоваться моей красотой. ― Это что-то из твоей юности? Ты не рассказывал… ― Микаса не заметила, как из её голоса ушла надменность. ― Ждёшь душещипательную историю про бедного человеческого мальчика Кирнана, которого можно пожалеть? ― Уверена, это бездна не выстраданной боли, которую ты прячешь за гнусной жестокостью и показным пренебрежением. ― Я тронут, пташка: тебе всё ещё есть дело до моей поганой, грязненькой душонки. Не переживай, я давным-давно избавился от балласта, вроде слабости и сострадания. Мне не интересна моя жизнь до обращения. Я был никем и сдох бы под жирным телом трахающего меня старика. К счастью, этот кусок дерьма оказался бессмертным кровососом. Хах, ты представляешь, какая досада: вечно дряхлый и уродливый! Зато он сделал мне единственный за проведённые рядом годы ценный дар. Правда, я мог и дальше влачить жалкое существование его карманной шлюшки, только уже целую вечность. Но у твоей подружки Роксаны Легран были с ним давние территориальные распри, и я благодарен ей за тот день, когда её войска прорвались за стены замка этого бездарного упыря. ― Даже странно, что годы рабства ничему не научили тебя. ― Почему же? ― Он театрально опустил уголки губ. ― От ненависти к этой жирной свинье я пришёл к тому, что понимаю его: никто не вручит тебе на блюдечке этот мир, никто не пожалеет тебя и никому совершенно нет до тебя дела. Всё восхитительно просто. Владеть ситуацией приятно. Владеть другими ― приятнее вдвойне. А владеть юностью и вовсе чистейшее наслаждение! Просто потому что я могу. ― Теперь я понимаю, почему вы с мадам Эттвуд нашли друг друга: она в пансионе препарировала наши души, ты ― наши тела, ― с отвращением выплюнула Микаса, забыв об осторожности. ― Ну-ну, зачем так строго? Разве ты не получала удовольствие? Разве не прибегала ко мне покувыркаться погожими летними ночами по собственной воле? Даже с подарками приходила! ― Надо же, ты ещё помнишь ту открытку с ленточками и гербарием? Небось, выбросил её в камин на следующее же утро. ― Разумеется. ― Он неестественно улыбнулся и пригубил вина. ― Как там поживает юная и прекрасная «твоя любовь»? ― спросил внезапно Кирнан, схватив со стола заморское красное яблоко, и шаловливо подбросил плод. ― Я тут на днях видел его с папашей Стиллуотером на выставке горнодобывающих предприятий: этот пацан настоящий ураган! Даже понял, отчего ты в нём души не чаешь. ― Тебе так интересно обсуждать незнакомого ребёнка в пубертате? ― Микаса вложила всё имеющееся актёрское мастерство в то, чтобы её голос не дрожал. ― Поживает как все: учится, заводит друзей и строит планы заурядного наследника высокородного дельца. Кирнан вымученно рассмеялся, после чего резко обхватил Микасу за подбородок и кровожадно уставился в её испуганные глаза. ― Знаешь, что бесит больше всего? Когда из меня делают идиота. ― Он впился пальцами в её кожу до боли. ― Ты два года носа не показывала из своей берлоги, опасаясь встречи со мной, а тут вдруг забегала следом, как течная сучка. Тебе от меня что-то надо… Но не бойся раньше времени, я просто подстраховался! ― заключил он леденяще переменившимся весёлым тоном. Микаса оторопело моргнула несколько раз и сделала длинный нервный выдох. Если бы не грандиозная цель, она бы мчала отсюда со всех ног, лишь бы никогда больше не слышать этот голос и не чувствовать себя беспомощным ничтожеством. ― Нет, мне правда интересно, почему он тебе так дорог? Да, всего лишь пацан в пубертате, но он ведь чем-то зацепил такую важную дамочку как ты. Не одним же сладким личиком. ― Ревнуешь, что ли? ― Микаса не нашла в рукаве ничего, кроме банальной шутки, и хотела выдрать себе ногти от злости. ― Вообще-то немножко ревную, ― кокетливо ответил он. ― Может, я хочу у него научиться снова тебя охмурять! ― Что за малолетний болван сочиняет в твоей голове эти жалкие шутки? ― Не строй из себя недотрогу. И согласись, из милашки Эрена можно вырастить себе презабавную хорошенькую игрушку для утех. Главное, начать пораньше, как я с тобой в пансионе. Можно даже ещё раньше, годочков эдак с тринадцати, чтобы научить его правильно ублажать свою леди Микасу. Её чуть не стошнило прямиком на вычищенные до блеска туфли Кирнана. Воображение ― верный спутник самых постыдных секретов ― рисовало узоры крови на паркете, что остались после того, как Микаса снесла Кирнану голову и выдрала никчёмное, протухшее сердце. Она издала тонкий смешок напускного равнодушия. ― Я не озабочена маленькими мальчиками так, как ты озабочен маленькими девочками, ― пыталась держать удар Аккерман. ― Это обычный дружеский совет, как вампир вампиру. Но хочу сделать и предупреждение: если я узнаю, что ты ведёшь против меня большую грязную игру, я сам оттрахаю твоего мальчонку. Оттрахаю так, что он будет скулить, как портовая потаскуха, и навсегда забудет твоё имя. И, надеюсь, своё тоже. ― Хватит тучи сгущать. Тебе не к лицу быть таким параноиком: плохо сочетается с шёлковыми рубашками и кудрями, ― чуть не теряя сознание от страха и омерзения, процедила Микаса. Ей хотелось понять, насколько сильны его подозрения, но терпение было уже на исходе. Она успела отвыкнуть от раздражающей манеры Кирнана резко менять тон и настроение, чтобы производить на собеседника эффект. ― А поехали со мной, пташка? ― внезапно предложил он. ― Этот город успел мне до смерти надоесть! Хочу пуститься в кругосветку на несколько годков: ну там, попробовать новые блюда, увидеть чужую культуру и обтрахать экзотические любовные практики с красивыми туземцами. Что это если не преподнесённый самими небесами дар? Теперь за Кирнаном и бегать не придётся, чтобы регулярно подмешивать в напитки кровь мертвецов. К тому же благосклонность может усыпить его бдительность, если правильно разыграть эту карту. Она не дура и пойдёт до конца. Не упустит возможности стать навсегда свободной. Но как же тошно. Тошно! Тошно! Тошно! Несколько лет. Несколько утомляющих лет вдали от её шебутного, заботливого, нежного и умного друга. Эта пытка станет поистине испепеляющей. «Несколько грёбаных лет. Но ты будешь в безопасности. От него и от меня».

***

Она всё никак не могла найти правильных слов, поэтому отменяла занятия под видом загруженности на лесопилке. Нельзя говорить Эрену, что она уезжает с Кирнаном, иначе эти годы станут пыткой и для него. Микаса пыталась изобрести правдоподобную ложь и умирала с каждой мыслью о ней. Разве Эрена остановишь? Разве уймёшь бесшабашный пыл? В начале июня он явился к Микасе без приглашения, тараторя на пороге: «Я посижу в гостиной и не буду вам мешать работать! Честное-расчестное!» ― и умчал наверх, не дав ей возможности придумать очередную отговорку. Несносный бесёнок! Вечно ему на месте не сидится. Микаса прошла следом и замерла посреди гостиной, наблюдая за тем, как он, рассевшись на полу, у дивана, листал увесистый томик: видимо, разыскивая какую-нибудь понравившуюся цитату, которую желал ей зачитать. С щемящей сердце привычностью его волосы сияли медью в буйстве солнечных лучей, по шустрым рукам бегали тени листвы, на щеках играл румянец, а губы в излюбленной манере двигались в такт не произносимым вслух словам. Микаса проглотила застрявший в горле ком и, несмело приблизившись, опустилась напротив Эрена. ― Хистория мне тут книжку занятную дала. Я вчера перед сном хохотал над некоторыми фразочками так громко, что разбудил нашего усача Логана! Он пытался в своей идиотской благопристойной манере отчитать меня, но я послал его куда подальше и захлопнул дверь прямо у него перед рожей. Клянусь, я с некоторых пассажей в этой книге чуть не помер… Словечко-то, блин, такое ― «пассаж»! ― Он забавно взмахнул руками и гоготнул. ― Так и вижу, как его говорят пузатые интеллигенты и мой «папаша» за покерным столом, пока обмениваются скучными сплетнями. А другого слова у меня нет. Просто катастрофа! Но это правда очень смешно было. Вот, послушайте моё любимое… Ещё немного, и сердце вылетит через горло. Микаса не могла этого выносить. ― Эрен, я должна сказать тебе кое-что очень важное. ― Я вам мешаю, да? Всё, я заткнулся! Буду сидеть тихо, вы и забудете, что я здесь. ― Я не хочу, чтобы ты заткнулся. И очень счастлива видеть тебя… «Слабачка! Даже рот открыть не можешь, чтобы произнести хоть что-то!» ― Правда? Хух… У вас так много работы, я не собирался надоедать. Соскучился очень, вот и припёрся без приглашения. Стиллуотеры меня особенно достали в последнее время, я свихнусь скоро от их занудства! А ещё госпожа Джулия спектакли устраивает из-за того, что я в армию через год собираюсь, мрак настоящий… ― Эрен, через неделю я уезжаю из Марли. Это будет… долгое путешествие. Мне нужно сменить обстановку, попробовать себя в интересном деле, узнать что-то новое. Я иногда так делаю, понимаешь? ― О, здорово! И на сколько вы уезжаете? На полгодика где-то, раз говорите, что надолго? ― Нет. Меня не будет дольше. Гораздо дольше. Может, два года, может, три… Может быть, и больше. Как пойдёт. Эрен насупился и диковато уставился на Микасу, как будто пытался осознать, что сказанное ему ― не жестокий розыгрыш. Он начал что-то нервно бормотать себе под нос, пока его глаза наполнялись влагой, и Микаса ощущала в воздухе надвигающуюся бурю, заметив, как его руки сжались в кулаки. Надломленный всхлип. Сбитое дыхание. Его зрачки сделались широкими и пустыми. ― Почему? Зачем? Так долго, так долго… ― в исступлении причитал Эрен, дрожа всем телом. ― Вы не можете… ― Я должна. Он спрятал за ладонями лицо, давясь рыданиями. Невыносимо. Микаса легонько притронулась к его плечу, но Эрен истошно завопил и с жаром бросился в её объятия. ― Не хочу! Не хочу! Я умру! Слышишь?! Пожалуйста, не бросай меня! Не оставляй! Прошу! Микасу трясло и мутило. От себя, от вранья, от проклятой оторопи, которую она не могла сбросить, смутившись того, что Эрен впервые обращался к ней на «ты». ― Умоляю, прекрати, ― чуть слышно вымолвила она, гладя его по спине. Микаса не могла представить всей чудовищности боли, что скрывалась в этом отчаянном крике. Перед Эреном предстала картина его первых дней в Марли: и ужас, и одиночество, и холодное вонючее подземелье, и голодный бред. Пресмыкание, смирение, скука, самоотречение. Всё, что было до неё. Вырвавшись, Эрен поднялся, пошатнулся, как во сне, и двинулся к камину. Схватил с каминной полки бутылку вина, разнёс её об угол и остервенело порезал себе руку. Алые бисерины стали падать на паркет одна за другой. Аромат крови грозился сжечь Микасе лёгкие ко всем чертям. Накрыв рот рукой, она зажмурилась и стиснула подол платья. Эрен всё ещё рыдал и вцепился в волосы на макушке, яростно оттянув их. Она подвела его и обязана всё исправить. С трудом дыша, Микаса взяла с кофейного столика чистую тканевую салфетку и графин с водой. ― Ну всё, перестань, пожалуйста. Иди сюда. ― Она с нежностью протянула ему руку. ― Эрен… Подняв голову, он посмотрел в её обезображенное жаждой лицо, и испытал жгучий стыд. Еле передвигая ноги, подошёл к ней и послушно подставил рану. Микаса хорошенько плеснула на неё водой и осмотрела. Не найдя застрявших осколков, она бережно, не пуская в ход клыков, прошлась языком вдоль царапины, чтобы быстро остановить кровотечение. Выдох. Вдох. Ещё. Её багровые глаза вновь стали серыми. «Умница», ― мысленно похвалила себя за сдержанность Микаса. Она увлекла Эрена обратно в объятия и принялась целовать его в макушку. ― Это всё из-за Кирнана, да? Вы уезжаете, чтобы он вас не достал? ― прогнусавил Эрен в ткань платья на её плече. ― Да, и из-за него тоже, ― вновь солгала Микаса. ― Но обещаю, я буду писать тебе каждую неделю. Длинные-длинные письма. Обо всём на свете. Буду слать безделушки и фотокарточки из путешествий. Я ни за что тебя не оставлю.