Кровь и помада

«Её глаза глядят на меня, как в те далёкие морозные ночи. Её глаза и есть морозные ночи — холодные, бездонные, ничего не обещающие. И отчего я вдруг вспоминаю какой-то сентиментальный вздор?.. Тогда не было ни роскошной гостиной, ни её дорогих платьев, ни бесконечных балов и пьянок, ни беспощадных игр. Но точно так же потрескивали поленья в камине, вздымалась её красивая грудь и трепетали тени под ресницами. Я никогда не смогу это вернуть».

***

«Мальчишка и есть лекарство. Владей им, пей его кровь: пока она в тебе, связь с Кирнаном будет полностью разорвана». Вспоминая разнузданность проклятого Кирнана, мечтающего совратить Эрена, Микаса снова и снова повторяла то, что произнесла её подруга Роксана давним морозным вечером, когда поведала о совершенной связи. Её милый мальчик всегда был самым лёгким путём. Самым запретным. Самым грязным. Самым малодушным. И потому Микаса столько лет потратила на то, чтобы вести сложную игру без гарантий и сиюминутного результата. Но что бы она ни делала, Кирнан выигрывал, не прилагая и капли усилий. Не зная, что с ним играют. В пекло этого ублюдка! Микаса завязала шнуровку на красном корсете с глубоким декольте и подвела губы помадой. Раннеапрельской ночи не напугать её беспардонно задержавшимися холодами. Кирнан пригласил свою пташку на одну из столь обожаемых им распутных попоек: танцуй, веселись, нажирайся в хлам, глотай без устали кровь или сперму и, конечно, много трахайся, трахайся, трахайся! Не самый скучный повод перебить отвращение от нахождения рядом с гнусным засранцем. К тому же она давно не пила кровь, и жажда уже понемногу начинала царапать горло. Вид ночной набережной из окна экипажа немного расслабил удручённую Микасу. Перед глазами танцевали зажённые фонари, гуляющие аристократы, блюющие пьяницы и размалёванные проститутки всех стадий увядания. Пролети ещё сотня лет, городская картина останется прежней, сколь новой ни выглядела бы её обёртка. Прибыли. На территории особняка вовсю гремели представления и развлечения: глотатели огня, вездесущие фокусники и мимы, акробаты, экзотические танцоры, фонтаны фейерверков и алкоголя — угощение на любой вкус. Микаса знала, здешнее красочное действо — повязка для ягнёнка, от которого прячут нож. Десятки уморённых чревоугодием, пьянством и плотскими утехами сегодня станут лакомством для вампиров. Единственное, что хоть немного успокаивало, это публичность происходящего: если тут кого-то убьют, полиция, а затем и охотники на нечисть тут же займутся Кирнаном с его дружками. Веселье будет испорчено, ведь эта грязная свинья жаждет впечатлить Эрена. Вдохнув густой воздух ночи, пропитанный запахом пиротехники и духов, Микаса надела кружевную чёрную маску, отделанную бархатом, оправила складки такого же чёрного платья и направилась по мощёной дорожке к особняку. — Госпожа Аккерман? — раздался слева знакомый мужской голос. — Добрый вечер, господин... Малкольм Фонтейн, кажется? Вы приятель Эдмунда, насколько я знаю. — Вы живы?.. — Он выпучил заплывшие от вина глаза, а под мокрыми усами распахнулись створки пухлых губ. — Что? — с лёгким смешком спросила Микаса. — Я же... вы же... я заплатил... я им... Малкольм махнул рукой и понёс своё тучное тело подальше от неловкой беседы. «Что он там бормочет?» — возмутилась сама с собой Микаса и продолжила путь к дверям особняка. Внутри дома вечеринка пошла уже на второй или третий круг. Вампиры питались людьми и сношались с ними на всевозможных поверхностях и во всех возможных позах. Чья-то мужская рука обхватила запястье новоприбывшей, чтобы увлечь её в групповой акт, но Микаса расхохоталась, шлёпнула по голому заду наглеца и выкрутилась из его крепких объятий. Взяла два бокала красного вина разных сортов, попробовала один за другим и остановила выбор на втором. — Ты доставишь мне удовольствие, если угостишь своей кровью всех моих друзей. Услышав это, Микаса замерла посреди оживлённой гостиной в изумрудно-бежевых тонах. Толпа и сигаретный дым впереди рассеялись, и она увидела на диване у окна вусмерть пьяного Эрена в компании Кирнана с подружкой и двух мужчин. Волосёнки растрёпаны, рубашка расстёгнута и выпущена из белых форменных брюк, конечности едва шевелятся — забавная, хорошенькая зверушка, пойманная в капкан. Эрен икнул, удерживая ладонью содержимое желудка, и откинулся на подушки под гогот кровососов. — Молодец, парень! — проорал широкоплечий бородатый вампир. — Сколько он выпил в одну харю? Две бутылки, кажется? — Ещё был стакан бренди, — поправила его кирнановская дьяволица. — И всё ещё не блеванул — герой! Настоящий вояка! — Да я... я и на войне пока что не бывал... — Тш-ш-ш, — протянула вампирша, приложив когтистый пальчик к выразительным губам, — снимай штаны, малыш, я хочу выпить из основания твоего юного, свеженького стояка. — Ты доставишь мне удовольствие, если сделаешь приятно всем моим друзьям, — нежно прошептал Кирнан на ушко Микасе, вдыхая запах блестящих чёрных волос. Лето умирало и сипело дождями, но продолжало дарить прощальное тепло угрюмого августа. Обычно мадам Эттвуд не отпускала воспитанниц в город без сопровождения преподавателей, но Кирнан плевал на любые правила, потому что хозяйка пансиона полностью зависела от его денег. Малышка Микаса стояла в гуще точно такой же развратной попойки вампиров и вопрошающе глядела на своего кудрявого прекрасного бога. — Сделать приятно? — тихо переспросила она, притворяясь, что не понимает, о чём речь. — Да, приятно — как ты делаешь мне, когда у нас свидания в твоём пансионе. Ты уже почти в совершенстве работаешь ртом, щели у тебя хорошенько растянуты и упруги, но главное — ты само очарование! Такая с виду невинная. Люди любят всякую муть с претензией на добродетель, так что ты обязательно здесь всем понравишься. Микасе было страшно и противно от мысли, что придётся раздеваться и целоваться с чужими людьми. Она любит своего Кирнана и хочет заниматься этим только с ним! Ну почему он не чувствует того же? Наверное, она просто маленькая глупая дурочка и ничего ещё не смыслит в «настоящем взрослом». Она когда-нибудь поймёт. Надо просто потерпеть. И выпить побольше вина для веселья и храбрости. Кирнан сказал, что его обрадует, если друзья увидят, какая она хорошая, какая опытная любовница. И она старалась! О, она старалась изо всех сил: танцевала пьяная на столе, разбрасывая вытянутыми носочками заляпанные тарелки, пела грубые песенки, рассказывала смешные истории и пересосала с десяток членов. Её ласкало множество рук и губ. Микаса покорно подставляла всем розовое лоно, хрупкие вены, чтобы её пили и брали по несколько кровопийц за раз. Это всё ради любви. Это не так уж и мерзко, почти смешно. Над её юностью не глумятся, нет-нет! Кирнан увидит, что она стойкая, что она выдержит что угодно. Сколько угодно. Он полюбит её сильнее за то, что она весёлая и смелая, не такая, как её застенчивые пустышки-сокурсницы. Пустышки? Почему она так подумала? Она же любит своих девочек... Но они в самом деле недостаточно интересны для господина Зейна, который всякого повидал на своём долгом веку. Она непременно станет достойна такого удивительного мужчины, как он. Непрошенная слеза скатилась из-под маски и застыла в уголке алых губ. Её Эрен сегодня — блюдо на десятерых, как она когда-то. Микаса размашисто утёрла слезу, шмыгнула носом и решительно двинулась к дивану у окна. — Чем это здесь занимаются твои облезлые шакалы с моим незрелым другом? — Э-м... празднуют его недавно отгремевшее шестнадцатилетие, — картинно поведя рукой, ответил Кирнан. — Надень на него штаны, Кристабелла, иначе я выбью тебе зубы, и остаток вечера ты будешь пить разве что мочу упитого в стельку офицерчика, который как раз в данную минуту поливает звонкой струёй ваш заморский ковёр. — Вот несчастная мартышка... — капризно процедил Кирнан. — Проводи парнишку наверх, ему надо проспаться, а не вкушать на своём детском стручке влажные причмокивания твоей лохматой потаскухи. — Микаса допила вино и деловито сложила руки на груди. «Детский стручок?! Это она обо мне?! — пронеслось сквозь хмельную пелену в голове Эрена. — Позорище! Неужели я навсегда останусь для неё мальчишкой, с которым надо нянчиться? Ненавижу своё грёбаное детское тело!» — Я в-ж-же не ребёнок, леди Микас-са, — с трудом пробубнил он в провальной попытке оторвать свой корпус от дивана. — Если у него «детский стручок», то я монашка! — давясь смехом отпустила Кристабелла и тряхнула огненно-рыжей гривой, вьющейся мелким «барашком». Ей не было ни стыдно, ни обидно — она давно утратила совесть и стеснение. Кристабелла медленно натянула брюки на бёдра Эрена и как бы невзначай царапнула по выступающей крепкой мыщце, после чего молниеносно вложила палец в рот и с лукавым вызовом взглянула на почерневшую от злости и жажды Микасу. Нельзя подыгрывать этой стерве. Клыки разорвали дёсны, язык омыло слюной, радужка налилась багрянцем. Проклятая пытка! — Что такое, пташка? Мы посягнули на твою собственность? — с елейной издёвкой пропел Кирнан. Затем посмотрел ей в глаза и зачаровывающе приказал: — Ты позволишь Кристабелле угоститься своим сокровищем. Ублюдок. Что она должна сейчас делать? Отдать Эрена на утеху этим тварям или выдать себя? Невыносимо. Тошно. Гнусно. Микаса неуверенно открыла рот и застыла столбом, даже о жажде позабыла. Стоп, а сколько она так стоит и молчит, как идиотка? — Да, я позволяю, — преодолевая отвращение к самой себе, подыграла Микаса. Но вновь обернувшись в сторону Кирнана, она заметила, как он прищурился и хмыкнул. — Ладно, я пошутил. Кристи, оставь мальца в покое: у него в жилах уже больше пойла, чем крови. — Он нарочито расслабленно засмеялся. Пронаблюдав за тем, как Кирнан отводил наверх качающегося, словно деревце в грозу, Эрена, Микаса нырнула в толпу и прибилась к первому попавшемуся гостю, чтобы увлечь его в водоворот танцев и шуток. Время летело. Она испила троих, выкурила две сигареты, а к трём часам ночи праздно наблюдала за перебравшим толстячком в бархатном фраке, который вертелся по сторонам, врезался в гостей и у всех подряд спрашивал, где он сейчас находится. Микаса наконец поднялась с кресла и отправилась проверить Эрена. Покинув гостиную, она остановилась у лестницы и задержалась взглядом на Кирнане, лапающем мясистую задницу богатой вдовы. Здесь царили полумрак, безлюдье, было почти не слышно смеха и звона хрустальных бокалов: праздник тлел далеко от ласкающихся у перил. — А теперь, что бы ты ни чувствовала, не кричи, — монотонно произнёс хозяин вечера. — О чём вы, господин Зейн? Что я должна чувствовать? — Это. Его губы невесомо припали к стянутой жемчугом шее женщины, а клыки с треском проткнули мягкую плоть. Жертва Кирнана поначалу безвольно запрокинула голову и простонала, но вскоре начала упираться руками ему в грудь и испуганно поскуливать. — Перестаньте, мне больно, — взмолилась она. — Я сказал, что бы ты ни чувствовала, молчи и получай удовольствие, — настойчиво повторил Кирнан. — Вы не можете обращаться со мной подобным образом, я не ваша соб... — Дерьмо, я что, так сильно нажрался? Он раздражённо фыркнул и отстранился, чтобы заглянуть для верности в глаза вдовы, но та, увидев его клыки и рот, перепачканный её кровью, взвизгнула и попыталась вывернуться. — О боже! Вы чудовище! Пустите меня, боже! — Заткнись! — приглушённо рявкнул Кирнан, зажав ладонью её рот. — Сейчас же умолкни! Он пьяный, злой и сейчас натворит дел. Микаса понимала, что обязана вмешаться. — Уф, как грубо, господин Зейн, — промурлыкала Аккерман игривым тоном. — Кажется, вы оба накидались и переборщили с грубым сексом. — Проваливай отсюда! Я занят. — Кирнан, достаточно, — серьёзно и спокойно повторила Микаса, — здесь куча людей, это плохо кончится. Она сделала несколько шагов по ступеням, но Кирнан резко обернулся и выбросил в её сторону указательный палец. — Делай, что я велю, сука! Стой и не вмешивайся. Микаса остановилась, притворившись зачарованной им. Меньше всего ей хотелось накалять ситуацию. — Прошу, отпустите, я не стану болтать, я просто уйду... Госпожа Аккерман, он ведь как вы? Он хороший вампир, да? Скажите ему, что я не сплетница. — Среди твоих гостей двое опытных охотников на нечисть, — продолжила увещевать его Микаса. — А ты — пьян, уязвим и ни черта не соображаешь. Заканчивай истерику. К тому же она не... — Какого хрена ты продолжаешь говорить? Я же приказал заткнуться! И хочу, чтобы ты молчала всё то время, пока я буду избавляться от ненужного балласта. — И-и-из...бавляться? — заикаясь, переспросила вдова. — Милая, я не хочу сюрпризов. Не от тебя. — Подбородок Кирнана истерически задрожал, губы скривились. — К тому же меня злит, что я не понимаю, какого дьявола происходит. Почему и она, и ты — смертное ничтожество — не делаете то, что я приказываю? А я хорошо приказываю. — Он утёр тыльной стороной ладони рот. — Видишь ли, это мой дар. Но он почему-то сегодня не сработал даже на жалкой тебе. Я расстроен, нет, я в бешенстве, понимаешь? И кто-то должен понести наказание. Кирнан со всей силы сгрёб женщину в охапку и впился в неё зубами. — Ты себя погубишь, недоумок! Микаса бросилась на него, но Кирнан моментально оттолкнул её и свернул шею вдове. После он с чудовищной скоростью слетел по ступеням и вороном завис над ней. Схватив Микасу за горло, он дёрнул её вверх по стене. — Ты, кажется, ничуть не удивлена, да? Да?! Интересно почему? Может, потому что это твоих сучьих ручонок дело? Мне не нужно внушение, чтобы причинить тебе боль, так что отвечай. Микаса кряхтела, пытаясь отнять от себя руку Кирнана, и всё смотрела на убитую вдову, напоминавшую сломанную куклу: вытаращенные стеклянные глаза, нелепо разметавшиеся конечности и растрёпанная копна пшеничных волос, перемазанная кровью. Будь она умнее, сразу бросилась бы искать охотников, а не вмешивалась. Скорее всего, Кирнан убил бы свою жертву и в этом случае, но был шанс расправиться с ним, пока он слаб и ещё ничего не успел осознать. Теперь уже поздно скорбеть об упущенной возможности. — Я... не знаю, что с тобой. Последняя ложь отчаяния. Наивная и неубедительная. — Не зли меня, пташка, иначе пожалеешь. — Кирнан издевательски улыбнулся, вперив в неё безумные, налитые красным глаза. — Ну, что это было? — Он приятельски подмигнул. — Ведьмины, мать их, заговоры? Кровь мертвецов? Но как? Этот отвратный затхлый вкус ничем не перебить, а капля мертвяцкого дерьма не причинит мне вреда... Чего молчишь? Думаешь, я не узнаю? Кирнан отпустил Микасу небрежным, театральным движением и задумчиво цокнул, взглянув на труп женщины. — Никто не смеет запрещать мне убивать на моей вечеринке. Но ты права, скандал нам не нужен, придётся обставить всё так, будто она вдрызг пьяная упала с лестницы. Правда, ещё придётся подкупить патологоанатома... Ну, или угрожать ему, как пойдёт. Хлопот многовато, но не такая уж и беда, если подумать. От его спокойного тона леденели внутренности. Микасе хотелось выдернуть себе волосы за глупость и неосторожность. — Ты теперь у меня в кулаке, пташка. И не сомневайся — ты поплатишься за свой спектакль. Поплатишься. Когда произносят это слово, чаще всего имеют в виду не адресата сказанного. Остаток ночи Микаса провела в спальне Эрена, прислушиваясь к каждому шороху. Она слышала и пьяные крики, и последние фейерверки, и возню Кирнана с Кристабеллой, которые эффектно разыграли несчастный случай с убитой вдовой. И конечно, прибытие полиции. Днём она отвезла Эрена домой, после чего явилась в участок для дачи показаний. Разумеется, ни единое её слово не было правдой — она начинала платить уже сейчас. Вечером Микаса напросилась погостить к Стиллуотерам и осталась у них ночевать, чтобы присмотреть за Эреном. Нужно обсудить всё с Рупертом, убить вместе Кирнана, пока тот не успел восстановить силы: наверняка он именно этим сейчас и занят — убивает шлюх да бездомных в бедных кварталах. Заехав утром домой, чтобы переодеться, Микаса немедленно отправилась к Руперту. Она скрылась под капюшоном поношенной накидки и шла окольными путями, опасаясь слежки. Вверх по улице, мимо обветшалых кабаков и лавчонок. Ещё издалека Микаса заметила, что пропал дверной молоток, и в груди сделалось тесно от ужаса. Дом был не заперт, а из окна доносился лёгкий душок несвежей крови. Последние шаги по крутому крыльцу казались до невозможности тяжёлыми, Микаса знала, что увидит за дверью, но до последнего отказывалась верить. Внутри был беспорядок: повсюду царапины и вмятины, верстак разнесён в щепки, содранная со стены голова кабана валялась посреди остатков пищи и грязи, а на кровати, в горе смятых простыней, лежал труп Руперта с пробитой дверным молотком головой. Красивый, величавый и мощный, как истукан. Никто не мог его победить. Микаса была не в силах заплакать, не в силах закричать, будто из неё вынули душу. Опустившись на постель, она откинула с лица Руперта несколько серебристых прядей в ворох русых волос и погладила хладные волевые скулы. — Прости. Не стоило впутывать тебя. Это на моей совести... — Конечно, на твоей, — ответил ей голос со второго этажа. Микаса подскочила и взглянула вверх. — И смерть несчастной вдовушки, и двух шлюх из борделя на соседней улице. Кирнан вальяжно спускался по ступеням, чеканя каждый шаг. В руке он держал старинный медный кубок прадедушки Руперта и слегка помешивал его содержимое. Микаса стояла парализованная у кровати и с ненавистью наблюдала за незваным гостем. — Знаешь, у твоего дружка в этой берлоге столько интересных штучек. Даже... О! Аппарат для сливания крови. — Кирнан провел пальцами по резиновым трубкам. — Интересно, первые дозы этой отравы для меня вы сливали здесь? И сколько лет ты пудрила мне мозги?.. Знаешь, здоровый он был мужик! Пришлось повозиться, особенно в моём-то нынешнем состоянии. Хотя было почти приятно, я уже и забыл, каково это — когда ваши шансы равны, а смерть буквально дышит в затылок. Жутко бодрит! — Заканчивай свою глупую и скучную болтовню, я услышала достаточно. — Вот как? Зачем же грубить, малышка Микаса? Кирнан подошёл к ней вплотную, протянул кубок, и Микаса увидела в нём дурно пахнущую мертвечиной кровь. Кровь Руперта. — Пей, — приказал Кирнан. — Что такое? Тебе противно? Выходит, меня травить помоями можно, а сама ни глоточка? Невежливо с твоей стороны, он всё-таки был другом... — Чего ты хочешь? — удерживая дрожь в голосе, гневно спросила Микаса. Кирнан сделал трагический выдох и задумчиво опустил уголки губ. — От тебя? Пока ничего. Твоей паранойи и дохлого дружка достаточно. — Кончай выделываться, я тебя знаю. — Да нет, правда... Хах, ты-то думала, что я из-за твоего предательства отыграюсь на красавчике Эрене, но вообще-то я уже говорил, что у меня на него совсем другие планы. Клянусь, он будет игрушкой во сто крат интереснее тебя!

***

Всю неделю она прорыдала. И всю неделю пила. Вино не помогало забыться, а слёзы не приносили облегчения и быстро кончились. Лишь на девятый день после смерти Руперта Микаса выбралась на лесопилку, а вечером проверила дела в ателье Стиллуотеров. — Когда уже кончится эта проклятая война? Ох, сил моих нет, — вздыхала одна из модисток, занимаясь глажкой армейской формы по заказу военной верхушки. — Вот-вот был бы подписан мир, но обе стороны снова не договорились из-за какой-то там ерунды. — Я слышала, король Марли отверг предложение руки и сердца его дочери, которое сделал наследный принц нашего врага... — Что за глупости! Не было никакого предложения. — В газетах писали о спорных территориях... — В газетах сейчас столько чуши печатают. Микаса слушала разговор работниц вполуха. В эту минуту ей было плевать, захватит Марли весь мир или весь мир разгромит Марли: она выживет при любом раскладе. Куда сильнее её волновало, как избавиться от Кирнана, когда никакого плана больше не существовало. Руперт был не только надёжным другом и хорошим любовником, но ещё и ходячей энциклопедией по борьбе с вампирами, отличным стратегом. Микаса ничего не рассказала о нём Эрену. У него и так на уме какие-то глупости, не стоит распалять паренька сильнее. Увлечённость им Кирнана позволит ей выиграть немного времени. Но на что? Про кровь мертвецов можно забыть. Теперь бдительность и внушение Кирнана опасны, как и прежде. Даже опаснее. Он ненавидит проигрывать. Когда Микаса вернулась домой, было ещё светло, хоть и пасмурно. Хмурый свет свинцом растекался по гостиной и по усталым плечам хозяйки особняка. — Леди Микаса, у вас было не заперто. Она вздрогнула и обернулась. — Эрен? Я не слышала, как ты вошёл... — Вы плакали? — Да с чего мне плакать? — У вас лицо грустное. — Просто настроение такое. Не бери в голову. Он недолго помолчал, покачиваясь с пяток на носки, словно собирался с мыслью. — Леди Микаса, я отправляюсь на войну. Снова тишина. Она глядела на него через всю комнату, и серый отсвет из окна искажал фигуру Эрена, схлопывал и сжирал. — Вы молчите? — удивился он, издав грустный смешок. — И не станете меня отговаривать. — Что тут скажешь? — пожав плечами, ответила Микаса бесцветным голосом. — И потом, разве ты меня послушал бы? Я же знаю тебя. Передо мной стоит такой дылда с серьёзным лицом. — Она очертила в воздухе рукой вверх и вниз. — Давно пора смириться, что ты уже не ребёнок. Микаса лгала. И злилась. Как не злилась уже давно. Она чувствала себя бессильнной перед целым светом, униженной заклятым врагом, покинутой лучшим другом. — И когда ты уезжаешь? — в её тоне задребезжала нарастающая нервозность. — Через неделю. — Тебе не дадут то, чего ты так хочешь. И к сердцу боя не подпустят. — Я что-нибудь придумаю. «Он что-нибудь придумает. Несносный дьяволёнок! Ты хоть понимаешь, насколько ты ни черта не контролируешь?.. Ну почему тебе вечно нужно бездумно рисковать? Почему ты так стремишься оставить меня?» Щёлк. Так всегда закипала в ней жажда. Щёлк, щёлк. Глаза Микасы поймали порез на большом пальце Эрена, который тот, вероятно от волнения, расковырял. Комната утонула в сумраке. Бесы в голове перешёптывались скрипучими голосами, мёртвое сердце грохотало, славя голод и кровь. Кровь. Только эта кровь спасёт её. Только эта кровь станет её щитом. И самым сладким грехом. В холодных венах высохли и любовь, и желание защитить. Эгоизм, животный страх вспороли дёсны, сверкнули белизной клыков. Она заберёт то, чего никогда раньше себе не позволяла: Микаса пронеслась тенью через пепельный свет гостиной и вонзила зубы в шею Эрена. Он издал слабое, лишённое всякого страха «а» и даже инстинктивно не шелохнулся, опустив тёплые-претёплые ладони на талию Микасы. До чего же эти ладони всё-таки стали большие и сильные! Её горло содрогалось под напором жадных глотков, экстаз обладания прошил мурашками от макушки до пальцев ног. Микаса грубо ухватилась за волосы на затылке Эрена, оттянула их и застонала, как голодный зверь, получивший наконец кусок добычи промозглой зимой. Эрен сильнее стиснул ткань блузки на её талии. Запрокинув голову, он уставился в потолок, отдаваясь мгновению. В изумруде радужки — сладостная пустота, ноздри что есть мочи втягивают воздух, разум тих и безмятежен. И только непослушные губы невнятно лепечут, как когда-то в детстве: — Забери... забери меня. — Безумное, страстное, шальное. Разжав челюсти, Микаса в ужасе отстранилась и, как набедокурившая девчонка, притронулась к окровавленным губам и груди. Она всхлипывала и утирала перепачканной кистью рот, но лишь ещё сильнее размазывала багрянец по лицу. Ей было стыдно приближаться, стыдно прикасаться, стыдно говорить. Эрен покачнулся и медленно опустился на диван, придерживая пальцами рану: от шеи до груди всё было забрызгано кровью. Он тяжело дышал, пристально смотрел на Микасу; в его опьянённых пугающим удовлетворением глазах не было и тени осуждения. — Рубашку надо сменить, — чуть слышно произнёс он, прежде чем провалился в беспамятство.

***

Эрен не верил, что дошёл до этой точки. Не верил своему везению. Прошёл месяц с тех пор, как он объявил Микасе об отправке на войну. Сейчас же он валялся в канаве у кромки леса, среди трупов сослуживцев и врагов. Эрен не помнил, как всё случилось, но совершенно точно помнил одно — он напросился в элитный отряд сопровождения Атакующего титана и собирался любой ценой заполучить инъекцию, если носитель окажется на грани смерти. Он единственный выжил, он не помнил, что произошло, а неподалёку от него валялся пустой шприц и откушенная рука с повязкой воина...

***

Почему он снова вспоминает? Почему именно тот момент? Это было вечность назад и давно потеряло смысл. Брезжил рассвет, они тряслись в экипаже по дороге в пансион. На его плече сопела полураздетая, утомлённая Микаса. Этой ночью его дружки пускали её по кругу, поили самым разным вином и семенем, а он лишь хохотал и отпускал ей грязные комплименты. Она развлекалась и танцевала. Ей было гадко? Со стороны так и не скажешь. Но откуда ему знать, что творилось в её головке? Слёзы неуёмно заструились по щекам. Почему? Разве он не веселился? Разве не он сам привёл пташку туда? Наверное, так проще — задушить это чувство в зародыше и не позволить ему контролировать себя. Наверное, было проще — разделить с приятелями её тело, позволить им растоптать её чистоту. Ну почему тогда проклятые слёзы не останавливаются?