Окольцованные судьбой

      Сан ловко сориентировался в лабиринтах здания и нашел лестницу в подвал. Проход был затянут уже старыми потертыми и совсем не прозрачными клеенками. Он аккуратно приподнял одну из них, и прошмыгнул в коридор.              Осторожно переступая стопки сложенных стройматериалов, хрустя пылью и бетонной стружкой под ногами, он заглядывает в каждый кабинет, пока где-то впереди не услышит музыку — тот самый трек, что он включал для Уёна на экзамене.              Сердце Чхве встревоженно заклокочет в груди, он сделает шаг, затем еще один, осторожно, словно боясь спугнуть удачу, наконец-то повернувшуюся к нему не задницей. Но когда услышит оглушительный звон стекла, побежит со всех ног, буквально залетая в кабинет, отодвигая старенькую дверь-ширму таким резким движением, что сверху посыплется штукатурка. Уён дернется от неожиданного громкого звука, сидя на полу на коленях в окружении тысячи зеркальных осколков, и испуганно уставится своими блестящими глазами на незнакомца.       Сан даже не может понять рад он или напуган тем, что увидел. Одно из зеркал на стене было разбито, рядом опрокинутым валялся стул, видно и послужив той убойной силой для удара. И пока они молчаливо смотрят друг на друга, он буквально физически ощущает ту боль, которая должна была вырваться, освобождая сердце малыша Уёна, чтобы устроить этот погром.       Чхве делает первый шаг внутрь, входит, и делает еще несколько, пока Чон не дернется. Тогда он резко замрет, выставляя вперед руку в успокаивающем жесте, потому что видит, что парень почти босой. На ступнях намотаны бинты, вероятно, для образа, совсем не защищая, не заменяя обувь. На усыпанном осколками полу Сан не даст ему подняться.       А Уён смотрел и не понимал, видит он человека или очередного призрака. В той панической атаке, которую он словил на сцене, не было ничего разумного, логичного, реального. Он решил, что сходит с ума. Что стресс довел изнурённый разум до шизофрении. Ну как его погибший спаситель мог оказаться на его экзамене? Никак. Если в больнице он еще надеялся, что мужчина выжил, то, когда смирился, оказался совсем не готов увидеть его призрак. Возможно, виной тому были таблетки, которые прописал доктор и от которых Чон отказался, никому не сказав. Они вводили его в сонливость, что никак не помогало готовиться к просмотрам, и он решил, что не шибко пострадает за неделю. Не шибко… Прибежав в свое тайное убежище, он громко кричал, потом плакал, задыхаясь, захлёбываясь в воспоминаниях той роковой ночи. Вспышка перед глазами, как мужчина разбивает окно с помощью стула, заставляет его проделать то же самое бесконтрольно, только с зеркалом. И только тогда его отпустит паника, повторяя то же, что спасло ему жизнь в прошлый раз, он упадет на колени, пытаясь отдышаться, с сиплыми всхлипами хватая воздух. И тут в зал врывается незнакомец. Конечно, Уён опешил, а потом и оцепенел от необъяснимого страха. Незнакомец подходил все ближе, чуть ли не на цыпочках, Чон вдруг подумает, что это за ним уже приехали, и попытается встать, как человек замрет. Уён видит, как он встревоженно осматривает паркет вокруг сложенной фигуры на полу, и только тогда замечает острые кусочки битого зеркала.       — Не шевелись… — Чхве скидывает свой рюкзак на пол и подходит ближе, пока мелкие обломки не захрустят под ногами. Он начнет осторожно отгребать их в сторону ногой, прочищая себе путь, а потом у самых ног Чона, расчищая зону вокруг, отшвыривая осколки к стене, где висело некогда целое зеркало. — Ну вот. Теперь вставай, но очень аккуратно, никуда не шагай.              Уён смотрит на протянутую руку, берется несмело, а потом наклоняется вперед, выставляя ступни на полупальцы, и качнется назад, чтобы рывком оторвать от пола колени и подняться сразу на обе ноги. Для хореографа — задачка раз плюнуть. Для Уёна сейчас — не совсем. Сил не хватает, чтобы поднять тело, и тут уже помогает Сан, сразу подхватывая, отрывая от пола голые ступни. Уён только охнуть и успевает, хватаясь за широкие плечи, пока незнакомец делает с ним на руках несколько шагов, унося в безопасную зону, и аккуратно опускает на ноги.              — Ты в порядке? — Сан с трудом удерживает руку, чтобы не приложить ее к чужой щеке.       — Есть вопрос получше… — Отмирает Чон, делая короткий шаг назад, — Кто ты?       — А, прости. — Парень неловко улыбнется, почесав затылок, — Меня зовут Чхве Сан. Сан как «гора».       — Гора? — Уён соскользнет взглядом с чужого лица до самых ног и обратно, оценивая подтянутую, но компактную фигуру парня, разве что за исключением плеч, прям как он любит, — «Гора», пожалуй, слишком громко. Скорее…холмик?              Сан закатывает глаза с улыбкой.       — А ты язва, Чон Уён. Мог бы хоть «спасибо» сказать.       Уён краснеет, отводя взгляд, и выдавливает тихое «спасибо». А потом вдруг резко снова поворачивает голову.       — Откуда ты знаешь мое имя?!       — А… — Тут стоило быстро что-то придумать. Вот так в лоб говорить парню, что он его соулмейт и давно его ищет, было бы довольно глупо и рискованно, этот лис слишком быстро бегал, — Так я это, из группы, что приехала вас снимать.       — Ох… Я опозорился на весь колледж… — Лицо парня стыдливо прячется в ладони, а Чхве умиляется. Просто стоит и растекается мороженкой, пока его не видят.       — Ну, не сказал бы. К тому же, еще не все потеряно.              Чхве отходит к рюкзаку и достает свою личную небольшую цифровую камеру. Включает, проверяя свободную память и уровень заряда. Уён, услышав возню, поднимает лицо, вначале удивляясь, а потом уже паникуя.       — Нет… Что ты задумал?!       — М? — Сан поднимает глаза, состроив такую удивленную моську, будто не делает вообще ничего, — Хочу снять твое выступление, чтобы потом смонтировать в общее дэмо для агентства.              Чхве наводит камеру вначале куда-то вперед, а потом поворачивается с ней к парню, заставляя Уёна резко развернуться на пятках, оказываясь спиной.       — Нет, выключи!       — Почему?       — Я не хочу!       — Неправда.       — Выключи, говорю!       — А вот и нет.       — Я не повернусь!       — Значит, мы простоим тут еще 6 часов, 38 минут и 15…14…13 секунд. — Озвучил заряд с устройства Чхве, все это время снимая парня, улыбаясь так довольно, будто поймал на крючок огромного сома.              От такой наглости Чон буквально вскипает, пыхтит, разворачивается и в два шага преодолевает расстояние, чтобы отобрать камеру. Сан ловко уводит руку, защищая свое имущество, перемещаясь с ней по залу, пока Уён охотится за той, как лисенок за птицей. В какой-то момент Чхве уже начинает смеяться, а Уён взвизгивать от каждой неудачной попытки. Эта игра продолжается, пока Сан обманным маневром не машет камерой перед чужим лицом, Уён кидается вперед, но не успевает схватить устройство, которое Чхве резко уводит за спину, и танцор буквально врезается в своего мучителя. В очередном защитном жесте Сан обнимает парня свободной рукой за талию, не давая им вдвоем упасть, и Уён уже со сбившимся дыханием ноет.              — Зачем тебе это нужно?!       — Потому что это нужно тебе. — Как что-то очевидное выдает Чхве и вглядывается в чужие глаза, родинку рядом.              Нужный трек все еще крутился в бесконечном повторе, как засевшая в голове мысль. Сан словно видел парня на сквозь. Чувствовал на уровне каких-то внутренних вибраций. Да, на людях он по большей части выглядел таким легкомысленным дурачком, вечно что-то шутит, слишком громкий. Но стоило случиться чему-то важному, он легко переключался в серьезное настроение, выдавая такие вещи, которые от него не ожидал бы никто. Вот и сейчас он просто сопоставил все факты. Та песня, что парень выбрал для выступления. Тот ужасный пожар, что он пережил, и остался невредим. И его бегство. Все складывалось в то, что Уёну было просто необходимо выпустить наружу свои эмоции. Сублимировать их в танце. Сан понимал, что мог не знать деталей и всей истории целиком, но этого было достаточно, чтобы сделать вывод.              — Тебе это нужно, Уён. — Повторяет парень, а Чон и не спорит, молча смотрит в глаза, пытаясь просто дышать. Потом он мягко оттолкнется от чужой груди руками, высвобождаясь, и шумно вдохнет.              Чхве воспринимает это как согласие и отходит к столу, где стоял музыкальный центр, и где пол был усыпан осколками.              — Оставайся там, ладно? А я сниму отсюда. — Сан поднимает глаза, чтобы удостовериться, что его слушают, и видит, как Уён едва заметно кивает.              «Что это? Почему я вообще слушаю его? Откуда ему знать, что мне нужно?» — мысли вертятся и скручиваются в напряженный комок, словно шар из колючей проволоки. А потом он как перекати поле колесит по сердцу, оставляя колотые и рваные раны, терзая, разрывая в клочья десятком таких шаров. Невыносимо. Шумно. Уён больше не хочет думать. Хочет выбросить все мысли, сжечь, утопить, похоронить. Освободиться из плена. Сбежать из тюрьмы, в которую сам себя посадил. Перемахнуть стены, что сам вокруг себя выстроил. Пересечь море слез, что сам же выплакал. А для это нужно просто…рассказать. Поделиться. Не держать в себе. И он может сделать это через танец.              Сан видит, как парень меняется в лице. Дожидаясь его готовности, удобно ставит локти с камерой на стол, держа ее у лица, чтобы следить за картинкой на маленьком экране, а потом останавливает музыку, перематывает в начало, увеличивает громкость и…запускает воспроизведение.              Трек, который нельзя было назвать просто «песней» начинает звучать на весь зал мягкими нотами. И Уён начинает двигаться. Мягко и совсем легко, словно пробуждаясь в плавных движениях тела, медленных поворотах головы, наклоне плеч. Раскачиваясь, расширяя амплитуду движений.              Когда голос на аудио начинает петь, Чон, словно транслируя его мысли, начинает танцевать, вкладывая в каждое движение смысл. Изображая слова буквально или фигурально, каждое движение становилось эмоцией, которую он высвобождал. Каждый шаг был либо осторожным, либо поспешным, либо болезненным, либо вовсе последним, когда колени подгибались, и танец опускался в партер. Явно не по сценарию, Уён использовал окружающую обстановку, это была частичная импровизация. Например, когда уложил руку на коробку с потолочной плиткой, изобразил человечка, гуляющего по руке, собственными пальцами, а потом словно отрубил эту руку по локоть, отбрасывая в сторону. Или, когда укрылся висящей пыльной пленкой, словно пытаясь защититься, спрятаться, а потом по этой же пленке бил ладонями изнутри, выпутываясь и отбегая, словно выбравшись из ловушки. Или, когда подошел слишком близко и потянулся к осколкам, взяв невидимый, и наставив на собственную грудь, в попытке ее пронзить под бит, но отбросит в сторону, будто не отважившись на этот отчаянный шаг.              Иногда, мы просто не слышим, как кричит чья-то душа. Как она стенает за закрытой дверью, без возможности быть услышанной. За фальшивой ширмой и натянутыми улыбками человек пытается убедить окружающих, что все хорошо, но никогда не может убедить самого себя, закапывая свою боль в песочнице под названием «одиночество».              Уён танцевал, а Сан смотрел, не моргая. Смотрел совсем не в экран, а на него, чувствуя, как снова пропадает. Что-то похожее он уже испытывал, когда увидел парня впервые на уличных танцах. Но сейчас это было не то голое восхищение. Он видел, чувствовал все, что пытался рассказать Уён. В один момент он сжимал свободный кулак, когда парень рисовал петлю вокруг шеи. В другой — стискивал кончики пальцев ног, наблюдая, как герой этой истории буквально задыхается и стучится в запертое зеркало. Кусает губы, когда танцор словно получает пощечину, и рука с дрожью сползает с щеки на глаза. Сглотнул колючий комок, застрявший в горле, когда парень рухнул наземь, поднимая руки к небу и смахивая волнами обратно вниз. Уён так хорошо чувствовал ритм, словно был им, расставляя за плавными движениями ударные сильные точки, иногда сокрушительные точки, но тут же размазывал новым медленным скольжением. Он танцевал так, что невозможно было оторвать взгляд. Его хореография словно дышала. Он был невероятен. Но это был не просто танец, это была история. История сотен, тысяч людей по всему миру. Сан и представить не мог, сколько эмоций и боли он держал в себе. Сколько печали и жизни в этом мальчике. Его мальчике. Его собственное сердце начинало загнанно биться о ребра, словно в намерении вырваться наружу.              Мелодия растягивалась, песня кончалась. Уён изображает, как кто-то рядом словно окутывает собой, обнимает, защищая, он словно ластится к этому теплу. Тянется к нему как к единственному спасению. Сан замечает, что под растрепанной в танце челкой из глаз текут слезы, опускает камеру на стол и поднимается с места. Музыка еще не закончилась, когда он подходит вплотную, и становится этим самым человеком. Его теплом и спасением. Его слушателем. Его защитой. Становится ЕГО, когда накрывает щеки ладонями и целует в губы, собирая с них солоноватый привкус тех эмоций, что парень так долго держал в себе. Собирая, стирая, заменяя новым. Вкусом жизни, понимания и любви. Уён вздрагивает в глухом всхлипе, замирает, а потом вжимается в теплые губы, отвечая. Ладони аккуратно лягут на грудь, проскальзывая вверх и обнимут шею Сана еще подрагивающими пальцами.              Песня проиграет еще один круг, а затем еще и еще, пока Сан не заберет себе все. Всю боль, страх и одиночество, а за ними тепло, сердце и тело своего соулмейта, сливаясь с найденной половинкой собственной души и растворяясь друг в друге.