Тихий омут

Как будто весь корабль просто вымер Лишь иногда молния вскрывает силуэт Что стоит у штурвала и глазами слепыми Смотрит не за горизонт, а сквозь пелену лет Ноги вросли в палубу, каждый сапог будто прибит на гвоздь Роскошный мундир уже пропитан насквозь И сам командир так же пропитан тоской И щёки высушены солью — не только морской Он сам стал деталью судна Сразил толпы пиратов и девок распутных Пережил свист свинца, и золота груды Скрывает его каюта, но вот настал день судный ЛСП

      — О, ужас, не-ет! — орал Тутка, крепче сжимая руль. — Как она могла изменить мне, блять?! Как?!       Кажется, что все то принятие их расставания, мостик к которому кропотливо простраивал Каба, только что рухнул, прямо как Лондонский из приставучей песни.       С заднего сиденья Рома пытался что-то объяснить другу, размахивал руками и тыкал в водительское плечо.       Не время было разводить нюни, зря Пятифанов положился на притворное спокойствие Тутова. Ливень захлестнул их неожиданно и мощно — дальше пяти метров не видно ни черта, еще и поехали в ночь. Проселочная дорога славилась кюветами и выбоинами, а этот хлюпик начал истерику, когда стоило сосредоточится вообще на другом.       — Блять, тормози, на! — гаркнул Бяша. — Стой, блять. СТОЙ!       Парень резко отпустил педаль сцепления, меняя на тормоз. Со свистящим писком автомобиль остановился, заворачиваясь боком. В последний момент, чуть не сбив полуночного шмыгу, что выскочил прямо к ним, удалось избежать страшной аварии.       Взмокший насквозь, он щурился, подсвеченный желтым сиянием фар. И, похоже, был очень напуган.       Бурят закрутил рукоятью и окно отворилось, он высунулся из него и спросил за двоих — за себя и за Рому:       — Петров, на, ты какого хуя здесь забыл?!

***

      Желания Антона творили с ним страшные вещи — стоило только подумать о чем-то, как сразу же исполнялось. В особенности, если дело касалось зверей. Захотел раскрытия лиц — на, Волк теперь Серега. Осталось еще трое, не считая Хозяина, а с ним его познакомят прямо сегодня.       Ахуеть, не встать.       Лучше уж вообще ни о чем не думать перед сном, иначе он рискует слишком близко подобраться к этому запретному, тайному обществу лесных идеалистов. Хотя, он бы и не отказался, скорее всего, за всеми непринужденными похождениями скрывалась какая-то большая идея, к которой он прикоснулся после событий недельной давности.       Заяц все еще спал, не давал о себе знать, но Петров чувствовал, что он внутри, шкрябает под кожей когтями, царапает вены, сухожилия. Появившись раз, он как клеймо, больше никогда не покинет его.       Эхом, вместе с тем воплем, навечно будет с Антоном.       — Тош, ты ведь сегодня тоже уйдешь? — сестра аккуратно высунулась в дверном проеме.       — А, да, — он приподнялся на локтях, стряхивая думу. — Откуда ты…?       — Ты ведь не бросишь меня?       Это еще что за вопрос?       И… она знала, что он уйдет или просто предположила?       — Нет, Оль, с чего ты взяла, что я брошу тебя? — брат встал на ноги и в несколько шагов оказался рядом.       Сел на корточки и вновь, уже по привычке, обнял младшую, перебирая распущенные пряди. Девочка уткнулась ему в плечо и крепче прижалась.       — Просто, я боюсь, что ты уйдешь навсегда.       Ведь вчера к нам в дом ломился псих в совиной маске, которого ты называл своим другом, и кричал о том, что ты собираешься остаться с ними. Голосил, как дикий зверь.       «Он бросит тебя, Оля, бросит также, как бросили меня!»       Бился почти в истерике, через окно девочка видела, как тот сжимал длинные рукава фуфайки.       «И тебя бросят! Бросят! Бросят!»       А если она посмеет воспротивиться — Антон больше не сможет быть счастливым, не нарисует ни одной картины. Они - его муза!       И Оля поняла — кто-то показал брату цвет. Научил его.       Сразу не дошло — пришлось проверить, сбегать к нему в комнату тайком и убедиться: да, он начал видеть. Рисунки того хулигана, который напугал ее, были цветными.       Понятно-цветными, не абстрактными.       Но почему так?       Почему, как ей казалось, их враги говорят о брате самое сокровенное и красуются на его холстах?       Антон многое скрывал и, возможно, она действительно не знает о нем ровным счетом ничего. Неужели, из-за нее он прикидывался с ними чужаками, чтобы просто не нервировать сестру?       Для чего весь цирк? Ради нее?       Брат заврался, доверие, как упавшая старая ваза, раскололось. Но даже так, Оля видела своими глазами, что происходит.       Цвета.       Картины, написанные Антоном возымели то, к чему он неосознанно тянулся все это время.       И она не могла его лишить единственного счастья, что стало ему доступно. Не могла, потому что знала, как для него это важно.       Брат ведь ненавидел себя, считал прокаженным, который никогда не сможет убедить родителей, что рисование ему дано. Не улыбался даже по-нормальному, постоянно подбирался в словах, вечно держался особняком. Подпускал людей настолько, насколько было необходимо, а не насколько хотел.       А теперь, кажется… он может стать нормальным. С этими ненормальными ему, похоже, по пути.       А она не даст ему того же, что они. Она просто не знает как. Не быть ей ни музой, ни учителем.       Поэтому сестра промолчит. Отпустит.       — Вернись сегодня домой, Тош, хорошо?       Не бросай меня. Будь и с ними, и со мной будь тоже.       Но не бросай.       — Оль, конечно, вернусь. Я тебя не оставлю ни за что свете.       Оставишь, брат, она знает, что оставишь. Потому что давилась твоей болью все то время, что ты делал вид, будто, тебе плевать.       Но тебе никогда не было плевать, иначе бы ты не променял рассудок на подобие обычной жизни. Не начал бы погано врать.       Ты сам не знаешь, насколько глубоко в тебе это сидит.       А Оля знает.       Возможно, их мир и правда ему ближе, чем сестринский. Она беспомощна и может только не мешать брату становится лучше в том, о чем он давно мечтал.       Пусть, выставится, станет известным. Докажет родителям, что всегда хотел.       Оля промолчит.       Она боится задавать провокационный вопрос. Она знает ответ.       Вспомнилось, как брат рыдал, когда его вытурили из училища. Он не плакал так ни после драк, ни после издевательств.       Но не сумел себя сдержать, услышав немного стыдливое: «Ваш сын, к сожалению, не может продолжать обучение. Мы понимаем, но его… особенности не позволяют. Извините».       И это «извините» почти издевательски вбило последний гвоздь в гроб, хранивший под собой Антоновские мечты. Единственная отдушина.       Лишь одно спасение от всего — отняли.       Оля захлопнет рот.       Брату можно больше ничего не доказывать. Он стоит наравне с остальными. Потому что теперь он чувствует себя наравне с остальными.       — Все будет хорошо, — повторял он. — Я обещаю.       С улицы послышалось знакомое “Зайчик!”.       Оба вздрогнули. Каждый о своем.       Сестра метнулась ближе к кровати и заглянула наружу: около старой коряги им махала рукой рыжая девушка с лисой вместо лица. Она казалась веселой и простой, и совсем не нагнетала так, как Сова вчера вечером. Девочка махнула ей в ответ.       — Привет, Оля, — голос сладкий, певучий. — Я ненадолго украду твоего братца, ты не против?       — Вы знакомы? — спросил Антон, глядя на младшую.       Та отрицательно кивнула. Видно, и про сестру они откуда-то узнали. Ладно, пропустим это.       — Алис, ща выйду, — буднично, аж показалось, что это все нормально. Что так и надо.       Он уже был одет. Также, ничего нового. На пороге нацепил маску, перед этим попрощавшись с сестрой, и вышел, не зная толком, что сегодня его ждет.       Стоило ему сунутся за порог и запереть дверь, девочка тут же прикрыла окно в его комнате. На всякий случай.       Лиса на нее все-равно уже не смотрела, ведь активно занималась кражей брата.       Немного потупившись, глянула еще раз на уходящего Антона и, не придумав ничего лучше, ушла к себе и принялась ждать.       Дорога, как ни странно, быстро всплыла в памяти. Знакомые тропы, поворот вправо, в обход от остальных домов Крайней, через минут десять покажутся борщевики.       Чтобы тишина не так сильно давила на него, Антон решился на один странноватый вопрос, пришедший ему в голову совершенно случайно, скорее, как шутка.       — Слушай, Алис, — она обернулась на него. — А почему ты Алиса?       — Потому что меня так зовут, очевидно, — легкий смешок.       — Нет, в смысле, — парень запнулся. — Ну, вот есть Волк, есть Медведь, Сова и… Алиса? Почему не Лиса?       Он правда хотел отшутиться, просто показать, что не нервничает, но девушка остановилась. Так же внезапно, как перед разинутой пастью. И стояла, долго глядя на него немигающими огнями.       По затылку прошелся мурашками нервоз.       Что опять?       — У меня нет другого имени. Это — мое единственное. Потому что кроме как лису, Алисой больше называть нечего.       И поплелась дальше, не замечая Антона вплоть до высоких кустов.       Он задумался о смысле сказанных девушкой слов. Получается, она была такой всегда? Не меняла облик или считала эту жизнь своей основной. Он бы так не смог, точнее, не хотел.       Даже примерно представить, какого это — назвать Зайца Антоном.       Когда их рук почти коснулся бархат дудников, Алиса вновь обратилась к нему. С жвачкой.       — Держи. Не тревожься, с ума эта штука тебя пока что не сведет. Все-равно, ешь ты их неправильно.       — А как правильно? — свертки принял, покрутил между пальцев.       — Рано тебе такое знать. А хотя, сейчас посмотришь.       Антон понимал, какое состояние его ждет после пережевывания сладкой резины. И что-то подсказало ему, что оно подойдет для знакомства с Хозяином, как ни что другое.       Ведь он не будет бояться. За него все сделает Заяц.       Голова утонула в болезненных спазмах, когда они только переступили порог избы.       В горнице их уже ждали. Волк сидел на том же диване, раскинув ноги в стороны. Их прошлая встреча никак не отражалась на его поведении, кроме, возможно, ритмичного постукивания пятки о пол. А так, в целом, хорошо себя держал.       А вот Сова, сидевший напротив, будто, удивился его приходу. Недобрая тревога мигнула в огоньках глаз, но мальчишка тут же спрятал это, опустив голову. Удивлен, что Антон здесь? Недоволен? Думать об этом больно, так что воздержимся.       Единственный, кто торопливо поприветствовал его был Миха. Громила подошел к нему и туго пожал руку, как бы, в уважении. Бормоча что-то на своем, на медвежьем.       Парня порадовало, что в этот раз все гораздо спокойней. Или просто теперь другие переживали?       — Пошлите, — ровным голосом сказала Алиса и все, кроме Совы, приблизились к коридору.       Первым двинулся медведь, скрылся во тьме, затем туда же в пропасть сунулся и Волк. Лиса толкнула ушастого за ним. Коридор сомкнулся чернотой, но Заяц все видел: галерея не заканчивалась засовом, а поворачивала направо. Вдоль стены три двери. Мужчины зашли в самую первую, которая оставалась открыта.       Без лишних подозрений белокур продвинулся следом и попал в абсолютно пустое помещение. По мере погружения, он увидел изножье кровати, кажется, на ней кто-то лежал. Он усмехнулся — дядька спит, походу.       Но, как только он увидел целиком то, что там находилось, улыбку смыло с лица в одну секунду.       Как только он заметил.       Подсвечиваясь слабым огнем лампады со столешницы, оно покоилось, чуть скрытое тканью одеяла. До носа наконец дошел приторный запах с нотками аммиака и, кажется, какого-то растворителя.       Глаза отказывались видеть, не хотели рассматривать, но новый толчок Алисы вынудил приблизиться.       И Антон увидел. И Заяц тоже.       Его заковало странное чувство, оно не сравнилось бы ни с чем: ни с дракой, ни с погоней.       Ни с чем.       Как наивен он был, полагая, что следующая встреча со смертью пройдет примирительно. Но бежать поздно, вот она, перед Антоном, протяни руку и ощутишь индевелый холод мертвого тела.       Рифленая кожа обтянула скелет, мумией расходились сухие борозды морщин и трещин меж бровей, у уголков рта и закрытых — какое счастье, что закрытых — глаз. Скальп лысел старческими пятнами, подчеркивая все особенности рельефа черепа. На затылке белели ворсинки волосьев.       Будто, нет никакой кожи, только кости. Уродливые и тонкие, как пики, что сейчас вонзались в позвоночник Антона.       Беги, дурень, чего ты встал? Еще не понял, что происходит?       Этот человек мертв!       Если бы не Заяц, вспышкой застеливший разум, он бы потерял сознание, проблевался — все что угодно, лишь бы не видеть.       На шее трупа, сходясь у яремной ямки, выпячивались сухожилия. Овальная бляха солнечного сплетения размеренно…       …вздымалась.       Оно живое.       Сердце сжалось, а по лбу, невидимая под маской, спустилась холодная капля. Заяц, как мог, сдерживал приступ удушья и рвоты, но Антон умирал. Отдавал все силы зрелищу и понемногу гиб.       — Знаешь, кто перед тобой?       Алиса вышла из за парня к этому с каким-то шприцом. Осторожно подхватила руку-спицу за острый локоть. Ссушеная кисть бессильно повисла, пока девушка прощупывала большим пальцем вену.       Ввела иглу.       Мужчины позади молчали, покорно внимая неизвестному процессу. Затылком Антон чуял намагниченные к затылку взгляды. От него чего-то ждали.       Чего-то кроме страха.       — Кто?       Алиса вводила мутный препарат со знанием, быстро и без лишних копошений.       Как только закончила, живой мертвец шелохнулся, выгнул шею, приподнимая голову, и остался в таком положении.       — Хозяин леса, — закончив процедуру и убедившись, что “пациент” пришел в чувства, она отодвинулась. — Подойди, Заяц.       Нет, не подходи! Беги отсюда скорее, они убьют тебя!       Зайцу захотелось обернуться и посмотреть на стоящих сзади Волка и Медведя, как вдруг Хозяин издал слово.       Всего одно.       Хриплое и рваное, как тот самый вопль. Схожий со скрипом старой двери, вот-вот рискующей сорваться и с петель и сгнить.       — Наш.       И поворотом головы обратился напрямую к ушастому.       Резко распахнул глаза — точно черные дыры, бездонные, сочащиеся гноем, скопившимся у слизнячков. Морщины, до этого формируя неизвестный узор, разошлись лучами строго от век.       Фокусировали внимание на раскрытых бусинах.       Алиса повернулась вслед за главным, остальные — чутье — тоже. Все обратились к нему, к Зайцу.       — На-аш, — повторил самозабвенно старый псих и вдруг замолчал.       Прореха беззубого рта растянулась в полой улыбке.       Если прямо сейчас кто-нибудь не остановит это, Заяц падет. Потому что Тоха уже не вывозил, совсем. Мерзость.       Он даже не заметил, как за окном затягивалась сизая мгла. Молния, заливисто треснувшая меж сосен, грохнула оглушающим шумом. Осветила мертвый силуэт и добила к чертям выдержку Антона.       Парень подорвался и резким толчком отпрянул от кровати, лихо развернулся, но уперся точно в косматую грудь Миши.       — Ступай, Заяц, — вымолвила Алиса, продолжая смотреть на нового полноценного члена их союза. — Ты теперь свой, тебя приняли.       Косолапый понял намек и отошел в сторону. Антон тут же сиганул в галерею и выскочил в горницу. Из комнаты он услышал Волчье:       — Мы придем за тобой, когда будет нужно. Заяц!       Плевать ему, пора уносить ноги. Какой к чертовой матери “Заяц”, что это вообще такое?!       Он не двинул коней там лишь благодаря косой затуманенности, но эффект-то, блять, быстро его покинул, стоило взглядом пройтись по жилистому дохлому телу.       Какого черта?       На улице его окатило ледяным дождем. Остатки рассудка возвращались, пока он скидывал с себя маску, напрочь забывая о ее сохранности. Теперь держатся было не за кого, Сова остался в доме или, возможно, пытался его догнать.       Но хрена лысого сейчас Антона кто-то догонит. Стремглав он рассекал влажные тропы, сумел сам удержаться и ни разу не свалиться. Не было той тревоги и ужаса, только четкое понимание — беги, беги отсюда.       Нужно думать не только о memento mori, но и о memento quod est homo. Он может, он должен дать себе чуть больше времени для обдумывания того, что только что увидел.       Это мерзкое, никчемное создание и есть Хозяин? Смешно, но, блять, походу правда.       Угнетающая и чистая.       Петров вывалился на проселочную дорогу. Новый путь, тоже понятный, пусть, и за стеной из ливня видимость нулевая. И только он развернулся, чтобы побежать домой, как его ослепило светом, а перед самыми ногами забуксировали тяжелые колеса девятки, пачкая спортивки густыми брызгами.       Сердце заколотилось быстрее в несколько раз. Парень сбросил со лба рукой прилипшие волосы и вгляделся в лицо, что вылезло из пассажирского окна.       — Петров, на, ты какого хуя здесь забыл?! — Бяша.       Придумай ложь.       — Да я прогуляться решил по лесу, а тут это, — он мотнул головой в сторону неба, рыдающего мокрыми гроздями.       С переднего сиденья вылез еще кто-то. В смешной рыбацкой панаме.       — Залезай быстрее, довезем.       — Но…       — Петров, сука, лезь! — заорал Рома, толкая бурята.       Белокур шустро приблизился к уже открытой двери и, подумав секунду, осторожно примостился меж Бяшей и Ромой, водрузился на их коленях, пригнул голову и уперся руками в обивку переднего сиденья. Мулат, что сидел слева от них, захихикал.       Водитель — светлый крепкий парень, видимо, старший из них — завел мотор, и машина послушно вылезла из колеи и продолжила осторожный путь. Повисла недолгая тишина.       — Что ты там делал, бедолага? — спросил тот, кто вел автомобиль.       — Искал м-место для пейзажа, — парень заикался, промерзнув от мокрого холода. Адреналин отпускал его, а, значит, обычное восприятие вернулось.       До этого неподвижный, как напряженная скала, Пятифанов заерзал на месте, выворачиваясь и стягивая с себя олимпийку. Чуть не зарядил рукой сначала по Антоновскому затылку, потом по Бяшиному. Но справился и хмуро протянул одежду белой мокрице.       — Накинь, а то подохнешь еще.       Петров решил не отнекиваться и рваным жестом набросил кофту. Согревала та, скорее, от сохраненного тепла чужого тела, а не сама по себе. Против воли белокур принюхался, улавливая Пятифановский запах.       — А че напуганный такой? — Черняга лукаво ухмылялся, разглядывая, как новый пассажир пытается растереть предплечья.       — Да я с-с дерева свалился.       Весь салон дружно прыснул.       — Во, чудик!       — Пф-ф…!       Антон смущенно улыбнулся выдуманной истории. Кажется, ему верили, значит, все в порядке.       Под ритмичную дождевую дробь машина медленно пробиралась через Тайгу. Тутка уже успокоился, приход новенького вернул ему самообладание. Неловко было гнусавить на глазах у незнакомца.       — Ты еще и по деревьям лазаешь, значит, — мулат не отставал. Чем-то белый не давал тому покоя.       — Ты бы видел, что он в зале исполняет, на! Акробат, — Бяша решил понемногу представить друзьям Петрова.       — Гимнаст? — спросил Каба, обернувшись. — Я Степан, кстати, это Черныш и Тутка. С Бяшей и Ромой ты, как я понял, знаком.       — Очень п-приятно. Антон. Не, я легкой атлетикой прозанимался всю школу.       — Хрена се, а че именно туда? — смуглый улыбнулся еще шире.       — Да хотелось чем-то себя занять, да и модели т-там,— он глухо чихнул.       — Будь здоров!       — Будь, на!       — Здоровья!       — Слава Советскому союзу, — подытожил Черныш, но Антон не понял его.       — Поддерживаю, — вторил бурят. — Ленин красавчик, на.       — Спасибо, — только и ответил белый, совсем запутавшись.       Во дебилы, подумал Рома, пытаясь разглядеть растерянное лицо, склонившееся под крышей девятки. Петров хмуро оглядывался, пытаясь уловить настроение в компании и пока что, похоже, оно его устраивало.       Что там он хотел сказать про моделей уточнять уже неловко, хоть и интересно.       — Притормози, Тутка, — сказал Рома, завидел дом. — Твоя остановочка, Тоха.       Промокший до нитки Петров наконец-то ожил, услышав новость о достижении своего жилища. Встрепенулся и почти, как собака, тряхнул головой, сбрасывая остатки влаги.       — Спасибо большое, что подвезли. До встречи!       Он торопливо выбрался, задевая чужие колени.       — Стопэ, я с тобой!       Бяша чуть не обматерился, когда шатен в раскорячку полез за юрким Петровым, что уже семенил под навес входа в дом.       — Куда, на?!       — Перетереть мне с ним надо.       Бурят понял, что ему так-то тоже надо извиниться перед художником, но в этот раз он настрой Ромы уловил, понял, что тот все порешает сам. И смирился с этим.       Антон ждал его около двери. С каждым шагом, Рома все хуже помнил формулировки запроса, который собирался выказать белому. Как-то все из бошки вылетело.       — Короче, это, — шмыгнув, он немного потоптался. — За окно сорян, капец неудобно вышло. И это, олимпийку-то верни, — под конец он оскалился.       — А, держи, — послушно протянул ему одежду. — И все нормально, только перед сестрой потом объяснись.       Пока Рома возращал вещь на привычное место, произнес почти обычно:       — Лады. А как там дела с выставкой?       — Я закончил, — выпалил белый. Не специально, просто он бы не хотел показывать полотна, полностью забитые Пятифановым.       На него посмотрели ошарашенно.       — Посмотреть, тогда, дай, — так же быстро сказал Рома. — Когда зайти?       Вот, блять.       С одной стороны, это гениальная возможность заодно и в чувствах признаться, и подкрепить их портретным очарованием. Но с другой, как-то несуразно.       Антону нужно обдумать и это.       — Ща.       Белокур прошмыгнул домой и через минуту вернулся с листом и карандашом.       — Номер диктуй свой. Я позвоню, когда можно, — и глянул в медовую топь, что таяла и плескалась в довольном исступлении.