WINGS

      «Нам надо притормозить».       Чонгук прокручивал в голове этот разговор раз за разом, будто наказывая себя за собственную несдержанность. Он не понимал, как всё пошло под откос так быстро? Когда Чимин вернулся в общагу, Чонгук был полон вопросов, наружу рвалась глупая, почти детская обида — почему Пак не ответил ему? Почему взял трубку только когда позвонил Юнги? Но Чимин будто не хотел его больше слышать. Чонгук пытался вывести его на разговор и на следующий день, но тот закрылся ещё сильнее — а затем выбросил эти три жутких слова, которые врезались в сердце ржавыми зубьями.       «Нам надо притормозить».       Прошла неделя. Чонгук винил себя, что не был мягче, не попытался понять, что действительно творилось в душе Чимина, когда случилось горе. Руки бессильно сжимались в кулаки, сердце колотилось в груди так, что становилось больно дышать. Пространство вокруг сужалось, он не видел ничего, кроме тупика впереди. Ему было страшно — пугающе одиноко в этой неизведанной пустоте, где не было никаких гарантий, что после случившегося они смогут вернуться к прежнему.       Внутренний голос упрекал и терзал: «Ты знал, что так будет, ты не сможешь его удержать». Но другая, тихая и наивная часть, верящая в лучшее, кое-как пыталась сопротивляться: «Всё наверняка можно исправить. Надо просто дать Чимину время. Они все только оправились после похорон…»       Но и времени у них не было. Работа не стояла на месте — ещё одна поездка в Японию, предновогодняя суета, подготовка к выступлениям на телевидении… Никто не собирался учитывать, что мир Чонгука рушился. Он отчаянно цеплялся за мысли, что у них ещё есть шанс, что Пак просто запутался, и эта боль — временная. При этом он ненавидел себя за слабость, что не оказался рядом в нужный момент, что позволил себе быть эгоистом, когда Чимин, возможно, нуждался в поддержке больше, чем мог выразить словами.       Чонгук снова и снова вспоминал их переписку в Токио. Тогда, до всей этой боли и непонимания, они обсуждали, что если работы станет меньше, можно вместе отправиться в Пусан. Просто сбежать на несколько дней от всего… Чонгук представлял, как они будут гулять по городу, который так много значил для обоих, как начнут делиться тем, что тревожило и радовало… Но теперь, когда Чимин отстранился, и боль стала частью повседневности, мысль о поездке начала жечь изнутри.       Чонгук сомневался, стоит ли вообще ехать одному? Пусан теперь ассоциировался с разрушенными планами и разбитыми надеждам. Но даже одиночество казалось не столь болезненным, чем оставаться с ребятами и смотреть, как Чимин сохраняет внешнее спокойствие.       Будто ничего не произошло, и они никогда не были так близки. Словно теперь надо поверить, что момент, когда они, наконец, решили быть вместе — просто иллюзия.       Чонгук не мог выдержать такое. И поэтому вечером в пятницу, проверив график, он просто взял рюкзак, накинул куртку и, не предупреждая никого, кроме менеджеров, всё-таки отправился на малую родину. Отель он забронировал уже по дороге, через приложение в телефоне, даже не думая, зачем это делает. Просто ехал и злился, надеясь, что эта ярость хоть как-то уменьшит боль.       Легче, разумеется, не стало. В голову полезли нехорошие мысли — своим дерзким поступком он будто вынуждал остальных переживать ещё больше.       Чонгук ненавидел свою неуверенность. Каждая ситуация, с Чимином или без, обнажала это слабое место, которое раз за разом отнимало у него возможность видеть ясную картину. Всё было бы гораздо проще, скажи он, куда едет, сразу. Всё было бы проще, если они с Чимином могли бы поговорить.       Чонгуку хотелось схватить себя за плечи и как следует встряхнуть. Впрочем, такой жест ничего не изменил бы — оказывается, он не умел быть честным ни с собой, ни с Чимином. Вообще ни с кем.       Первым делом, заселившись в отель, Чонгук пошёл к морю. Он выбрал закрытый от посторонних пляж и брёл по песку, молча вглядываясь в тёмные волны, которые яростно перекатывались по холодному берегу. Внутри всё будто разрывалось — от обиды, отчаяния и той липкой, удушающей тоски, которую не удавалось утопить ни в алкоголе, ни в леденящем воздухе пустого пляжа. Бутылка виски, купленная по дороге, была выпита на треть. Он оставил рюкзак в номере, взяв только плеер. Музыка глушила мысли, но ровно до тех пор, пока он не соображал, что лирика совпадала с тем, что у него на душе.       В конце концов, утонув в жалости к себе, Чонгук упал на песок и растянулся на нём морской звездой, наплевав на холод.       Глядя в тёмное небо, он попытался мысленно вернуться к тем хорошим дням, когда они оба ещё смеялись, и всё было просто. Но даже так, постоянно казалось, что облака, закрывшие звёзды, готовы обрушиться прямо на голову. Чем больше Чонгук отдалялся от Чимина, тем меньше знал себя — будто терял не только их отношения, но и какой-то кусок собственного «я», который был с Паком надёжно связан. Их миры переплетались, и Чонгук не знал, как теперь разорвать эти нити, оставшись целым.       Написав в общий чат о счастливой встрече с родителями, и что вернётся утром, он ощутил мерзкий привкус лжи. Это враньё, что всё в порядке. Враньё, что он мог оставаться таким, как раньше, будто их с Чимином ничего не связывало. Но Чонгук попросту не смог бы объяснять мемберам, что происходит на самом деле. Точно так же, как и не смог объяснить Чимину, как сильно его душило это «надо притормозить».       Он не готовил себя к тому, что всё разрушится, и не хотел мириться с тем, как это ломает.       Чонгук сел и какое-то время продолжал смотреть на тёмные волны, чувствуя, как пронзительный холод наконец проясняет мысли. Морской воздух проникал в лёгкие, выметая из него остатки пьяного тумана.       С кем он может поговорить? Родителям не расскажешь, брат счастлив со второй половинкой… Никто из родных и не догадывался, в какую трясину влип их непутёвый сын и брат. Чонгук с горечью осознавал, что, несмотря на то, что они пережили с Чимином, ему не с кем поделиться чувствами. Для других он был человеком, у которого есть всё: успешная карьера, признание, жизнь, о которой многие мечтали. Но это «всё» казалось чужим и пустым, когда душу раздирала боль из-за человека, которого он не хотел вычёркивать из жизни.       Чонгук любил свою работу, любил сцену. Каждый выход к фанатам приносил ему силу и счастье. Но теперь эти эмоции словно поблёкли, уступив место острой тоске. Сложно было остаться сосредоточенным, когда перед глазами постоянно мелькало лицо Чимина, а родной голос отзывался эхом в сердце, и боль от отстранённости казалась нескончаемой.       «Почему, когда у человека есть «всё» по меркам одних, у него может быть «ничего» по собственным меркам?» — думал Чонгук, наблюдая за мерцающими огнями ночного Пусана.       Он будто пытался сложить воедино непостижимый пазл. Был ли смысл в смерти Джонхёна? Вряд ли ответ смог бы вернуть всё на свои места — чем больше Чонгук думал, тем меньше понимал, где связь и что вообще пошло не так.       Разве смерть одного человека могла так разрушить другого? Сначала Чонгук решил, что чужая потеря попросту не сможет сказаться на их отношениях — ведь с Чимином связывало нечто другое, личное, собственное. Но теперь, когда Пак произнёс это проклятое «Нам надо притормозить», Чонгук осознал, что их связь, вероятно, не была такой прочной, как он думал.       Джонхён ушёл из жизни, и это будто вскрыло в Чимине раны, о которых Чонгук даже не подозревал. Возможно, чужая гибель заставила Пака увидеть отношения в ином свете. Каким-то образом смерть заставила его поставить под сомнение всё, что они создали. Поэтому Чимин медленно, но верно выстраивал между ними стену, не дав Чонгуку права голоса, не спросив, а хочет ли он?       Это чувство оседало горьким комом внутри — словно их связь обесценили, и Пак поставил точку не только за себя, но и за него. Чонгука отрезали от происходящего, он будто стал всего лишь наблюдателем в собственных отношениях, а не человеком, которого эта потеря тоже могла бы ранить.       На ум внезапно пришло обещание, данное Чимину. Быть рядом. На тот момент их отношения даже не имели особого названия — они были просто друзьями, но Чонгук уже тогда чувствовал себя близким, и заверение будто само сорвалось с его губ, как нужное. Чимин, кажется, понял его с первого взгляда, и Чонгук искренне надеялся, что сможет стать для него тем, кого не придётся терять, кто не оставит и не предаст.       И вот теперь всё разрушилось… Чимин сделал выбор, решив, что сомнения и страхи нельзя преодолеть вместе, и это осознание уничтожало Чонгука изнутри. Ему казалось несправедливым, что его исключили из решения, что верность и поддержка остались незамеченными, словно его чувства не имели права на существование.       Он мог ясно представить их будущее и знал, что готов пройти через всё, что Чимин сочтёт трудным или пугающим. Но теперь вместо будущего осталось только пустота.       Чонгук просидел у моря, слушая прибой, довольно долго. Парадоксально, но усталость и обида в итоге вступили в схватку с чем-то более глубоким, невыносимо тёплым и упорным — с его привязанностью к Чимину, которая была сильнее всех недомолвок и сомнений. Он попросту не мог позволить себе сдаться так легко. С самого начала они прошли столько, что бросить всё из-за недопонимания казалось ему предательством не только их чувств, но и обещаний, которые они, пусть и негласно, но дали друг другу давным давно.       Вспоминая всё, что их связывало, Чонгук всё яснее понимал: он был готов бороться за отношения, несмотря на боль и страх. Как бы тяжело ему ни было, он не хотел потерять того, кто стал для него домом. Весь Чимин, целиком и полностью, был частью жизни Чонгука, и он не собирался от него отказываться.       Он решил, что больше не позволит тому отстраняться, не будет стоять в стороне и молча смотреть, как их чувства уходят в небытие. Если страх потерять друг друга стал причиной разрыва, он хотел доказать, что это — не конец, и они способны справиться вместе.       Впервые за долгое время Чонгук ощутил крепкую и острую решимость. Он не собирался давить на Чимина, звонить и увещевать, но хотел, чтобы тот знал: он рядом, и они вместе способны справиться с чем угодно.       Если Чимин испытывает боль, то пусть делит её с ним. Если боится — пусть позволит поддержать.       В его голове начал медленно выстраивался план. Чонгук вернулся в отель, принял душ и привёл себя в относительный порядок. Затем вызвал такси и вернулся на вокзал, где приобрёл билеты на утренний поезд. До отправления оставалось еще пару часов, и он немного поспал в зале ожидания.       По графику у них стояла утренняя репетиция, и по приезду Чонгук сразу отправился на студию, чтобы оказаться среди первых. Ребята его не ждали, хотя подготовка к очередному выступлению была уже в самом разгаре. Команда танцоров на сцене оттачивала последние детали. Стараясь не привлекать лишнего внимания, Чонгук занял отведённое ему место в конце зала и украдкой принялся следить за Чимином, проверяя, не изменилось ли что-то за время его короткого отсутствия?       Первое, что он заметил, — усталость в глазах. Не просто недосып, накопленный за неделю изнуряющих репетиций, а совсем другая тяжесть. Пак работал механически, отрешённо, не глядя на остальных и не обращая внимания на тихие шутки от мемберов. Он словно возвёл вокруг себя непроницаемый купол, сквозь который никто не мог пробиться. И хотя Чонгук понимал, что подойти и поговорить в такой момент стало бы глупо и даже рискованно, но ему хотелось хоть как-то дать понять, что он рядом.       Пришлось действовать иначе.       Он незаметно находился рядом до конца дня, помогая Чимину на репетиции, но при этом избегая прямого взаимодействия. То подавал ему бутылку воды, то невзначай поправлял одежду, когда Чимин был занят разговором с хореографами. Это были мелочи, которые Чонгук делал, как часть привычной заботы, не требующей ответа. Чимин поначалу будто не замечал этих жестов, но Чонгук знал, что на самом деле он видит их все.       К вечеру Пак даже начал ненавязчиво взаимодействовать с Чонгуком в общих репетиционных обсуждениях, иногда, отвечая на его взгляды или короткие фразы.       К концу дня, когда они уже готовились к уходу, Чонгук с тихой радостью отметил, как Чимин начал чуть дольше задерживаться рядом. В голосе появилась прежняя мягкость, Пак даже подметил, что часть выступления Чонгука стала сильнее.       На самом деле сильнее стали они оба. Между ними медленно и осторожно возрождалось что-то тёплое и хрупкое, и Чонгуку требовались титанические усилия, чтобы не спешить. Он больше не мог позволить себе давить, но решил, что когда оба будут готовы, он найдёт момент, чтобы честно поговорить.       В общежитии после репетиции Чонгук первым пришёл на кухню, решив приготовить что-то горячее для всех. После долгого дня и изнуряющей тренировки Чимину было особенно тяжело, к тому же, Чонгук заметил — тот не ел днём, когда они заказывали обед прямо на студию.       Тихо поставив на плиту кастрюлю с водой, он собрался сделать простой, но сытный рамён, добавив в него побольше овощей, тофу и несколько яиц. Когда Чимин, наконец, зашёл на кухню, наверняка, привлечённый запахом, Чонгук просто кивнул ему в знак приветствия, продолжая помешивать лапшу. Он не стал спрашивать напрямую, хочет ли Пак поесть — но достал дополнительную тарелку, оставляя выбор за ним.       — Тут… немного острее, чем обычно, — предупредил он, пытаясь сделать свой голос как можно более спокойным и непринуждённым. — Думал, тебе может понравиться.       Чимин сначала замешкался, но в конце концов сел за стол, и Чонгук поставил перед ним кастрюлю с раменом. Они делали так раньше, чтобы не мыть много посуды. Но в этот раз Чимин всё же решил соблюдать дистанцию и отложил себе часть рамёна в отдельную тарелку. Ели молча, но Чонгук заметил, как Чимин потихоньку расслабляется. Тихая, простая забота не требовала слов, но вознаграждалась чужим умиротворённым видом. Пак подложил под себя ногу и сосредоточенно жевал, глядя прямо перед собой. Его щёки разрумянились — чёлка была заколота наверх. Чонгук всегда находил это особенно милым. Он изредка ловил его взгляд, но старался не пялиться, хоть это очень тяжело давалось.       Едва Чимин закончил и поднялся из-за стола, Чонгук предложил помыть за ним посуду. Пак вдруг остановил его взглядом — не сказал ни слова, но в глазах было что-то, чего Чонгук давно не видел. Почти благодарность, и, возможно, на это мгновение он снова почувствовал их близость. Словно всё вернулось разом.       Когда Чимин подошёл поставить свою тарелку в раковину, Чонгук протянул руку, чтобы забрать её. Их пальцы соприкоснулись на долю секунды, и он намеренно задержал этот момент, наслаждаясь теплом кожи Чимина. Тот не отдёрнул руку, а Чонгук едва заметно сжал пальцы, словно давая понять, что всё ещё здесь. Рядом.       Чимин не сразу отпустил его. Немного растерянный взгляд скользнул вниз, к их ладоням, и в тишине кухни это короткое прикосновение будто заглушило все звуки вокруг. Они вновь находились в своём мире, где ни усталость, ни боль, ни расстояние не могли разорвать то, что их связывало.       Раньше именно такие прикосновения являлись для них символом близости — они обменивались ими украдкой, в редкие моменты уединения, понимая друг друга без слов. Этот момент был таким же, но в нём всё же чувствовалась небольшая напряжённость, будто оба знали, что балансируют на краю.       Чонгуку хотелось произнести, что он здесь. Что никуда не делся. Но Чимин лишь шумно сглотнул, отпуская его руку. Впрочем, на его лице появилась едва заметная улыбка, та самая, которую Чонгук давно не видел — искренняя и теплая.       Пак вышел из кухни, и он домыл посуду, выравнивая дыхание и пытаясь совладать с бешено колотящимся сердцем. То, что они вместе поели не означало победы, но совершенно точно говорило о чувствах.       Чимину было не всё равно.       Чонгук вышел на крышу, надеясь побыть в одиночестве и решить, что делать дальше. Холодный воздух пробирался под его куртку, и он, закурив, облокотился на парапет, уставившись в ночной горизонт. Сигаретный дым тихо рассеивался, растворяясь в темноте, а мысли вновь возвращались к Паку, к тому, что он всё-таки сказал бы ему, если бы тот задержался подольше.       Тихий скрип двери заставил обернуться — перед ним, как будто решившись в последний момент, появился Чимин. Чонгук выпрямился, удивлённый случившимся, но ничего не сказал, решив подождать. Пак подошёл ближе на несколько шагов и опустил глаза, словно собираясь с мыслями. Его пальцы теребили край куртки, он изредка делал так, если сильно нервничал. Их окружала только ночь и еле слышный шум города внизу.       Чонгуку казалось, он слышит даже чужое взволнованное дыхание. На долю секунды он жутко испугался, что всё может закончиться.       — Я не хотел… — наконец произнёс Чимин, едва слышно. — Я не хотел всего этого. Прости.       Слова звучали приглушённо, но Чонгук понимал, как много в них вложено, и какие усилия пришлось приложить Паку, чтобы такое произнести. Он сделал шаг навстречу, выкидывая затушенную сигарету, а затем, не выдержав напряжения, обнял Чимина, притягивая ближе. Почувствовав чужую дрожь, Чонгук провёл рукой по его спине, надеясь, что на этот раз прикосновение успокоит.       — Я так испугался, — принялся шептать Чимин, и в его голосе зазвучали слёзы. — Я правда не хотел, чтобы всё получилось вот так. Я не хотел тебя потерять. Я так много думал… Я не знаю, смог бы я на самом деле пережить, если бы ты ушёл. Я не знаю…       Чонгук обнял его крепче, чувствуя, как боль и отчаяние медленно покидают тело вместе с этими словами.       — Я здесь, — сказал он тихо, но твёрдо. — И я бы не ушёл. Даже если бы всё пошло не так. Я бы не оставил тебя.       — Ты… ты не злишься на меня? — Чимин поднял на него глаза, полные слёз. Чонгук посмотрел в ответ и покачал головой, решив ответить честно.       — Нет, уже нет. Просто хочу, чтобы ты знал: мне важнее ты, а не то, что случилось. Это горе никак не повлияет на мои намерения, и я хочу быть с тобой.       На этот раз Чимин не отстранился, будто бы находя утешение в простом ответе, и опустил голову на плечо Чонгука. В тишине между ними все стены, которые он успел построить, рухнули разом.       — Я люблю тебя, — едва слышно, но пронзительно-искренне прошептал Чимин.       Чонгук задержал дыхание — три слова, произнесённые именно сейчас, казались настоящими и сильными, как никогда.       — Я тоже тебя люблю. Очень сильно, — прошептал в ответ Чонгук, и слёзы, которые он так долго сдерживал, наконец, прорвались наружу. Он уткнулся в волосы Чимина, испугавшись отпустить его из личного пространства хотя бы на секунду. Только дышать им теперь казалось правильным и настоящим.       Облегчение разливалось в груди как будто он погружался в горячую ванну после долгого холода. Это чувство заполняло всё его естество, согревало тело и душу, возвращало надежду и делало происходящее реальным. В этот миг не было ни боли, ни страха. Только тишина и осознание, что всё, через что они прошли, было не зря, что оба могли быть собой — такими, как есть.       Вместе.       Чимин прижался ближе, обнял крепче — Чонгук услышал, что его сердце тоже сбивается с ритма. Откровенное признание под открытым небом стёрло все расстояния и сомнения, возвращая силу, которую они потеряли.       — Это страшно, Гукки, — проговорил Чимин, отрываясь от его плеча.       — Я знаю.       — Я так испугался… так… растерялся, что не знал, как быть… — Пак пытался найти слова и говорил быстро и сбивчиво, словно боялся упустить важную мысль. — Так много думал о нас… о том, что может случиться… Потерять любимого… это… больно и жутко, понимаешь?       — Теперь да, — Чонгук вытер его щёки от слёз рукавом куртки.       — Я представил, что со мной будет, если тебя не станет, — Чимин всхлипнул. — И я испугался… это так глупо… Я испугался, что этого не переживу и поэтому… Боже, я такой слабак… Прости…       — Ты не слабак, — Чонгук осторожно поцеловал его в лоб. — Это твой друг, и ты сильно переживаешь за него. Я понимаю.       — Как я мог такое ляпнуть, а? — Пак снова стиснул его в объятиях, а затем расстегнул молнию куртки и прижался к груди Чонгука, будто сам пытался спрятаться.       Тот накрыл его, как мог, прижимая к себе и пытаясь согреть.       — Нам обоим надо научиться разговаривать, особенно мне, — Чонгук заставил себя признать это. — Я тоже струсил, послушав тебя. Сперва обиделся и даже разозлился, как ребёнок.       — Ты не ребёнок, Гукки.       — Ты же знаешь, как меня это бесит. Я всегда хотел стать, как ты — взрослым и ответственным. Принимать серьёзные решения… но, когда тебя нет рядом, всё будто разваливается. И я нервничаю, как мальчишка перед экзаменом.       Чимин поднял голову, и на его лице мелькнула лёгкая, печальная улыбка.       — Гукки, тебе не нужно становиться, как я. Ты сильный, но по-своему. И ты мне нужен таким, какой есть, — сказал он тихо, проводя рукой по щеке Чонгука, стараясь успокоить и поддержать. — Может, это глупо, но без тебя всё кажется пустым. Я не знаю, как это работает, но когда ты рядом, я будто целый.       Чонгук вздохнул, чувствуя, как тяжесть последней недели понемногу растворяется, и обнял Чимина крепче.       — Я очень хочу, чтобы ты был рядом, — признался он, утыкась носом в макушку Чимина. — Ничего больше. Просто ты и я. Давай пообещаем, что впредь будем честнее, хотя бы друг с другом? Нам не обязательно делать вид, что мы сильные и справимся, если на деле плохо, понимаешь?       Чимин кивнул, стиснув куртку Чонгука, и тихо добавил:       — Но мы справимся.       Чонгук вдруг заметил фигуру у двери, ведущей на крышу. Юнги, облокотившись о дверной косяк, стоял, опустив взгляд и задумчиво изучал пол. Он явно находился там уже некоторое время и слышал хотя бы часть их разговора.       — Юнги-хён… — тихо позвал Чонгук, немного отстраняясь от Чимина, который всё ещё держался за него. Тот испуганно отпрянул и обернулся.       Юнги поднял голову, заметив их удивлённые взгляды, и пожал плечами. Его лицо было непроницаемым, но Чонгуку показалось, что в глазах будто теплилось понимание.       — Извините, что помешал, — спокойно произнёс он, — просто подумал, что кому-то из вас может понадобиться… — Он замолчал на мгновение, подбирая слова, и слегка кивнул в сторону. — Куртка.       Чонгук только сейчас заметил пуховик Чимина, заботливо повешенный на ручку двери.       — Спасибо, хён, — растерянно пробормотал Чимин.       — Не задерживайтесь на холоде, — Шуга кивнул, лениво развернувшись, и скрылся за дверью.       Какое-то время они молчали, глядя на одиноко оставленный на ручке пуховик. Потом Чонгук, спохватившись, всё же снял его и набросил к Паку на плечи. Тот шмыгнул носом, просовывая руки в рукава и повернулся лицом к парапету.       — Чёрт, кажется, я бы сейчас закурил, — он нервно хмыкнул.       — Не надо, — Чонгук улыбнулся.       — Думаешь он всё видел?       — Или слышал. Не знаю, — Чонгук встал ближе, закидывая руку Чимину на плечо. — Какая уж теперь разница? Раз уж решили быть честными… Может, пора всем рассказать?       — Тебе не страшно? — Пак покосился в его сторону.       — Немного, — Чонгук кивнул. — Но находиться без тебя было страшнее.       — Они же не поймут…       — Откуда такая уверенность? Юнги-хён, вроде, понял.       — Это другое… — Чимин замешкался, подбирая слова. — Кажется, он знал это уже давно.       — Догадался? — Чонгук решил выкурить ещё сигарету.       Сейчас было уже всё равно, если кто-то из хёнов узнает. Даже напротив, прекратить скрываться, выйти из тени и показать, какой он на самом деле захотелось, как никогда. Чимин, стоящий рядом, придавал бешеную уверенность.       — Наверное. Это только выглядит так, будто ему всё равно… — Пак тяжело вздохнул. — На самом деле Юнги-хён всё видит и чувствует…       — Да? — Чонгук никогда не задумывался о нём в таком ключе. — Если честно, я немного ревную.       — Не надо, — Чимин рассмеялся. — Поверь, я бы в жизни не запал на такого человека, как он.       «Запал» слегка резануло слух, но Чонгук постарался с этим справиться.       — А на меня ты, выходит, запал? — он едва ощутмо толкнул Пака плечом.       — На тебя — да, причём довольно давно, — на лице Чимина вдруг появилась мечтательная улыбка, от которой у Чонгука мгновенно подкосились ноги.       Быть причиной чужого хорошего настроения было необыкновенно приятно.       — Давай расскажем, — Чимин словно подвёл итог. — Рано или поздно, всё тайное становится явным, так ведь? Им лучше услышать это от нас лично, а не через жёлтую прессу… Надо только подождать нового года. У нас же выступление на носу…       — Хорошо, — несмотря на кажущееся отсутствие страха у Чонгука тряслись колени. Слишком много эмоций разом будто лишали его почвы под ногами. Холод тоже вносил свои коррективы — Чимин то и дело шмыгал красным носом, надо было возвращаться в общагу, но так они не смогли бы прикасаться друг к другу, а Чонгук хотел продлить эту возможность ещё немного.       — Эй, — он слегка наклонился и прижался к губам Пака в невесомом поцелуе.       Оказывается, желание умело просыпаться по щелчку пальцев. Или Чимин заводил его с полоборота, отвечая на ласку своей собственной.       — Я хочу тебя, — проговорил вдруг тот, нехотя отрываясь от чужих губ.       — Это взаимно, — Чонгук усмехнулся. Его сигарета почти истлела, и он обернулся, чтобы затушить её об бетон.       — Нет, ты не понял. Я хочу. Сверху, — серьёзно добавил Пак, и сигарета неожиданно выскользнула из пальцев. — Ты не против попробовать?       Чонгук проследил за мерцающим угольком до первого этажа, а затем обернулся, встречаясь с чужим серьёзным, но немного взволнованным взглядом.       Давно ли Чимин этого хотел?       — Это не обязательно, но… — по голосу Пака было ясно, что любой другой ответ, кроме «да», на самом деле его бы расстроил.       Чонгуку потребовалась пара секунд, чтобы собраться с мыслями, и прислушаться к себе. В общем-то ничего страшного в таком предложении не было. Он не боялся, разве что немного нервничал от мысли о предвкушении самого процесса.       — Знаешь... всё, что ты хочешь, — он подхватил руки Чимина и поднёс их к лицу, согревая собственным дыханием. — Мы сделаем. Всё, что ты хочешь, малыш.