Мальчики не плачут

Бабурин не смотрит в его сторону оставшиеся несколько уроков. Антон сидит, подперев рукой подбородок, изучая грузное тело одноклассника холодным взглядом, чувствуя, как Семён всё больше съёживается под столь пристальным вниманием, предпочитая делать всё, что угодно, лишь бы не оборачиваться к нему. А ведь всего неделю назад всё было с точностью да наоборот. Конечно, Антону отчасти совестно из-за того, что он воспользовался информацией, которой Полина поделилась с ним из лучших побуждений, но лучше уж так, чем страдать от чужих нападок. Когда последний на сегодня урок, наконец-то, подходит к концу, Антон чувствует себя полностью выжатым. Он лениво собирает портфель, кивает Полине и одним из первых покидает кабинет, направляясь в сторону лестницы. Позади слышится топот ног. На плечо падает ладонь, и Петров едва сдерживает желание передёрнуться, в нелепой попытке избавиться от чужого прикосновения. — Эй-эй, ты куда, на? Про дежурство помнишь? — Как раз туда и иду. Бяша хмыкает, пряча руки за спину. — Заебись. Мы покурим и тоже придём. Это чтобы не ты думал, что мы сачковать решили, понял, на? — Ага. Антон отмахивается от слов Бяши, как от чего-то маловажного и надоедливого. Ему хочется как можно быстрее разобраться с наказанием, чтобы успеть дойти до библиотеки. Несмотря на то, что он убедил родителей в самостоятельности, Петрову и самому не улыбалось тащиться домой в темноте. Его воспоминания до сих пор крутились вокруг ночного происшествия и рассказов Полины о маньяке. Будто стойкие чернила, что впитались в белоснежную ткань уродливым рисунком. Антон полагает, что его страх основан на незнании. Всё в этом посёлке кажется ему диким и нереальным, совсем не похоже на атмосферу, царящую в Москве. И как бы сильно он не пытался привыкнуть к новой реальности, сердцем всё равно продолжал рваться обратно. К тому моменту, как Антон доходит до спортивного зала, внутри уже никого нет. Он вежливо стучится в кабинет, который ещё по совместительству является подсобкой с игровым инвентарём. — Входите! — Здравствуйте, я пришёл дежурить. Андрей Игоревич сидит в продавленном и потёртом кресле, склонившись над журналом, но при виде Антона моментально выпрямляется, улыбнувшись. — А вот и наш бандит, — кивает он. — А где второй? — Скоро подойдёт. — Ну-ну. Как ранения боевые поживают? Сильно болит? — Почти прошли. — А новые откуда? — взгляд учителя пронизывающий, словно пытается зарыться пальцами в глубины души, чтобы хорошенько там покопаться. Однако Антон на это лишь отстранённо хмыкает и пожимает плечами. — Ладно, можешь не рассказывать. В твои годы сам таким был. Из-за девчонки, небось, подрался? — Можно и так сказать. Из-за Кати и её отвратительного характера, чёрт бы её побрал. Андрей Игоревич кивает и поднимается на ноги, отдёргивая олимпийку и делая несколько шагов к нему навстречу. — Вещи пока можешь здесь кинуть. Пошли, покажу тебе что и где взять, заодно объясню, что конкретно от вас требуется. Антон послушно скидывает портфель на второе пустующее кресло, отправившись следом за учителем. Идти далеко не приходится, так как следующая дверь после двух раздевалок оказывается ведущей в ничем непримечательную каморку, в которой стоит несколько металлических ведёр и швабр, на батарее висят стухшие тряпки, к которым даже прикасаться не хочется, да ещё и раковина какая-то ржавая. Общая картина вызывает брезгливость и желание свалить как можно дальше. А от царящего запаха сырости и плесени закладывает нос. — Наберёшь воды, швабру там возьмёшь, тряпку и помоешь полы в зале и в раздевалках, если увидишь мусор, то выкинь, а если какие-нибудь валяющиеся мячи, скакалки и тому подобное, то занесёшь в мой кабинет. Понял? — Да. А перчатки есть какие-нибудь? — Ты девчонка, что ль, какая? Без перчаток работать будешь, — усмехается Андрей Игоревич, обернувшись. — Как твой друг придёт, объяснишь ему фронт работы, а мне нужно в учительскую журналы отнести. — Вы не будете следить? — А смысл? Если плохо уберётесь, то я ж всё равно увижу и завтра вам всё скажу. Ещё вопросы есть? — Нет. — Ну и замечательно, тогда дерзай. Антон провожает взглядом учителя, прежде чем уставиться на узкую комнату, нагроможденную уборочным инвентарем. Это лучше, чем если бы его маму вызвали в школу. Лучше же? Преодолевая внутреннюю дрожь от брезгливости, он выбирает самое приличное ведро и швабру. Набирает холодной воды из гудящего и дрожащего от повышенного давления крана, только в конце обращая внимание на висящие, изрядно порванные и, наверное, ни разу не стиранные половые тряпки. Прикасаться к ним не хочется, но и выбора-то у него особо нет. Бесшумно вздыхая, Антон аккуратно цепляет двумя пальцами одну, выходя в коридор. Импровизированно наматывает тряпку на швабру и отправляется в зал. Ни Ромы, ни Бяши даже близко не слышно, как и Андрея Игоревича, который успел уйти, пока Антон боролся сам с собой в кладовке. Ну и плевать. Чем быстрее он начнёт, тем быстрее закончит. Он заходит в зал, окидывая тот оценивающим взглядом. Разумеется, спокойно помыть полы не получается. Оставив инвентарь у стены, Антон отправляется таскать разбросанные в углу маты, убирать закатившиеся под скамейку мячи и небрежно намотанные на батарею скакалки, которые прошлый класс не удосужился убрать. За этим делом его и застаёт Рома. — Нашёл своё призвание, Петров? — Завались, — огрызается Антон, оборачиваясь и швыряя в его сторону начавший сдуваться волейбольный мяч, который он еле как достал из-под скамьи. — Ты опоздал. — Это называется «не хотел приходить», придурок, — хмыкает Пятифанов, без труда перехватывая снаряд. — Да плевать мне, что ты там хотел. С тебя раздевалки. Мусор убрать и полы помыть. Здесь я сам закончу. — Схуяли? — С того самого. Ты сам опоздал. Пришёл бы сразу после уроков, то мы бы нормально решили, кто что будет делать. Рома скалится. И при виде его лица Антон невольно чувствует, как всё внутри обмирает и замирает, готовясь к побегу. Однако вместо этого он спокойно подходит ближе, вопросительно вскидывая брови. Он знает, что своей наигранной самоуверенностью бесит Пятифанова. Чувствует это всей кожей, но ничего не может поделать. — С какого хуя ты всё решаешь, а? — яростно интересуется Рома, швыряя мяч обратно. Антон ловит его в последнюю секунду, морщась от силы броска, из-за которой ладони начинают болеть и печь. Дури в хулигане было не занимать. — А что? Становится неприятно, когда не можешь контролировать ситуацию? Чувствуешь, будто начинаешь сдавать позиции? — Заткнись. — Правда глаза режет? Рома оказывается рядом настолько быстро, что Антон даже не успевает понять, каким образом он за такое короткое время преодолел расстояние между ними. Хватает за грудки, притягивая ближе к себе, едва ли не плюясь ядом в лицо. — С-сука, ты, чё, возомнил, что у тебя девять жизней в запасе или чё? Я тут по-хорошему стараюсь с тобой побазарить, а ты выёбываешься. Пизды давно не получал? Или думаешь, что если я свинье пригрозил, то ты теперь на особом счету здесь? Да нихуя подобного. Антон скалится в ответ, выпуская мяч из рук, но только для того, чтобы вцепиться в горячие ладони Пятифанова, в попытке оторвать того от себя. Только вот получается крайне хреново. Хватка у хулигана железная. — Отвали. И подачки свои себе оставь. Я тебе уже говорил, но если ты с первого раза не понял, то могу и повторить: я под твою дудку плясать не буду. И не моя проблема, что ты всё на кулаках пытаешься решить, а не разговорами. — Хах, нихуя ты загнул, мудила сраный. Давай без своих праведных речей, тошно становится. Ещё скажи, что ты не такой. — Не я полез первый. — Да завали ты уже ебальник свой, заебал одно и то же пиздеть. Я тебя, сучонка, насквозь вижу. Ты тоже кайфуешь от драк, так что хорош тут строить из себя святошу. — Отвали. — Нет, блять, ты меня послушаешь. — Отъебись, — Антон рёзко дёргается назад, пытаясь разжать чужие пальцы. Ткань жалобно трещит, но пока не рвётся. — Ты меня вообще не знаешь! — А тут и не нужно быть гением, чтобы знать какой ты. — Сука. — Куда собрался, Антошка? Уже не такой смелый? — ядовито скалится Рома, дёргая его ещё ближе, чтобы прошептать на ухо, обдавая кожу теплым воздухом. — Лицемер. — Заткнись! — Э-э-эй! Вы чего тут устроили, на?! Антон рассеяно моргает, когда между ними неожиданно вклинивается Бяша, пытаясь оттолкнуть их друг от друга. Получается откровенно плохо. — Ромыч, блять, отпусти. Пусти его, говорю! Я же просил, чтобы без драк было. Вы опять хотите к Лидке пойти или чё? Я не вдупляю, на. Да отцепитесь уже друг от друга! Чё на вас нашло вообще? Вы собаки дикие или чё? Сука, Ромыч! — Да не держу я его. — Вот и не держи, на! Антон отдёргивает рубашку, смеряя Пятифанова холодным взглядом, поджимая губы. Наклоняется, подбирая откатившийся в сторону мяч. Их стычка отдаётся горько-кислым послевкусием, из-за чего хочется прополоскать рот. Однако он лишь игнорирует это, проходя мимо парней в сторону кабинета физрука, бросая на ходу наигранно-безразличное: — С тебя раздевалка. В ответ слышится: — Пошёл на хуй. Впрочем, когда Антон выходит из кабинета, то ни Ромы, ни Бяши в зале не наблюдается, зато из раздевалок слышатся приглушённые голоса. Он не прислушивается к чужому диалогу, предпочитая как можно быстрее закончить и без того растянувшуюся работу. Закатав рукава рубашки до локтей, Антон хватается за швабру и, окунув её в воду, отправляется в другой конец зала. С полами заканчивает через бесконечно долгие пятнадцать минут. Он мог бы сделать всё намного раньше, если бы не был слишком растерян и задумчив. В висках продолжает биться чужой до громкого тихий голос, произносящий лишь одно: «лицемер». Ничего подобного. Кто этот Пятифанов вообще такой, чтобы судить поступки Антона? Сам не лучше себя ведёт. И его слова для Петрова точно ничего не значат. Не желающие успокаиваться мысли порождают в душе волну раздражения. Гремя ведром, Антон отправляется в сторону кладовки, стремясь как можно быстрее избавиться от всего и уйти из школы, чьи стены начинают давить. Проходя мимо раздевалок он слышит шепелявый голос Бяши, который пытается что-то втолковать другу, но не обращает внимания. Заходит в кладовку, сливает мутную воду в раковину, швыряет туда тряпку, поворачивая вентиль. Шум воды наполняет пространство. Антон ставит швабру на место, подбирает со дна раковины тряпку и отжимает, развешивая на батарее, тщательно моет руки в ледяной воде и только после этого закрывает кран. Наконец-то! Воздух полнится серостью. Несмотря на то, что солнце ещё не успело скрыться за линией горизонта, свет едва пробивается сквозь густые плотные тучи. Крепчает ветер. Антон прячет нос в шарфе и спускается по скользим ступеням, щурясь и оглядываясь. Однако к этому времени во внутреннем дворе уже никого и подавно нет. Везёт хотя бы, что дорога, ведущая к местной библиотеке, проходит меж жилых домов, освещённая жёлтыми фонарями. К тому моменту, как Антон доходит до кирпичного одноэтажного здания с поблекшей вывеской, но с уютно горящим светом в окнах, крупными хлопьями начинает падать снег. Не без труда открывая тяжёлую, заедающую дверь, Антон заходит внутрь. Стряхивает с шапки налипшие белые хлопья, потирает перчатками запотевшие от перепада температуры очки и проходит по тёмному коридору к приветливо распахнутой двери, за которой скрывается большой зал, уставленный книжными стеллажами. Ветхость, пыль и еле уловимый аромат чая наполняет лёгкие без отказа, даря ощущение тепла и спокойствия. Будто в другое измерение попал. — Здравствуй, молодой человек, — разносится скрипучий голос сбоку, заставляя замершего на пороге Антона подпрыгнуть от испуга и обернуться. — Да не пугайся ты так. Из-за полок выходит статная пожилая женщина, окидывая его внимательным взглядом помутневших глаз. Несмотря на лицо, усеянное глубокими морщинами, и тяжёлую шаркающую походку, в ней чувствуется власть и строгость. Антон невольно сравнивает женщину с директрисой. Очень уж похожие чувства вызывает. — Здравствуйте. — Первый раз у нас? — Да, я недавно переехал сюда, — пускается в объяснения он, подходя ближе, — и, вот, захотел оформиться в библиотеке, поискать… кое-что. — Проходи. Сейчас оформимся. Полное имя какое? — Петров Антон Борисович. Женщина проходит до рабочего стола, уставленного книгами и ячейками с читательскими билетами. — Паспорт-то с собой? — Да, с собой. — Давай. Антон послушно вытаскивает из портфеля паспорт, протягивая. Хорошо, что он ещё на выходных спохватился и взял документ, а то обычно он его с собой не носит. Библиотека наполняется тишиной, прерываемой лишь шуршанием страниц. Антон послушно ждёт, оглядываясь по сторонам, замечая висящий на стене стенд, на котором прикреплены листы с разной информацией. Объявления о кружках, правила пользования книгами, правила поведения в библиотеке, номер телефона и тому подобное. Наконец, женщина выпрямляется, отдавая ему паспорт и говоря: — Продиктуй домашний номер, если будешь задерживать сдачу книг, то я буду звонить. Не возьмёшь домашний телефон, обращусь в школу. Понятно? — Понятно, — кивает он, послушно перечисляя нужные цифры. — Теперь всё, можешь выбирать, — кивает она, поднимая глаза на застывшего около стола парня. — Нужно подсказать что-то? — Нет… хотя, а где у вас хранятся старые газеты? — Пойдём. Антон терпеливо ожидает, когда женщина поднимется и прошаркает между стеллажей вглубь библиотеки до непримечательных полок, рядом с которым стоит небольшой стол со стулом. Удобно. Склонившись, библиотекарша задумчиво хмыкает, прежде чем вытащить несколько коробок, положив на стол. — Вот. Все газеты, которые у нас есть. А зачем тебе? — Эм-м, да для школьного проекта ищу информацию. — Понятно. Только осторожно. Не помни ничего, — напутствует женщина, — если понадоблюсь, позови. — Спасибо. Антон терпеливо ожидает, когда библиотекарша скроется среди стеллажей, прежде чем скинуть куртку, бросая её на спинку стула, и зарыться в бумажную кипу. Газет внутри коробки оказывается намного больше, чем кажется на первый взгляд. Ему приходится вытащить их все, чтобы было удобнее перебирать. Время теряет свой бег в шуршащих страницах пожелтевшей бумаги и отдалённом плесневелом запахе. Проходит не меньше получаса, прежде чем на глаза, наконец, начинают попадаться газеты с подходящими статьями, ради которых Антон сюда пришёл. С подступающим к горлу волнением он начинает пролистывать страницы в поисках нужных заголовков. «Внимание! Разыскивается…» «Берегите детей» «Милиция ловит, отпускает и снова ловит» «Всем, кто помнит. Прошло два года, как были похищены и предположительно убиты 10-ти летний Владимир Матюхин и 8-ми летняя Ксения Талалаева. Убийца до сих пор не найден» «Он вернулся!» «Бездействие милиции или?..» «Внимание! Пропал без вести…» «Как долго мы ещё будем хоронить наших детей? Интервью родителей о…» Он бегает глазами по строчкам, пока в голове воскрешают картины прошлого, подкреплённые комментариями испуганных жителей и убивающихся горем матерей. Одна газета. Вторая. Третья. «Внимание! Уважаемые граждане, будьте бдительны!» А снизу на него смотрит отпечатанный чёрный полиграфской краской портрет хмурого мужчины. Ничем не примечательный, но отчего вызывающий в душе покалывание, граничащее с налётом испуга. Карикатурность и неточность наброска лишь подчёркивает глубоко посаженные звериные глаза, крупный орлиный нос и тонкие губы, искривлённые в кривой полуулыбке. Антон и сам не понимает, в какой момент откладывает газету, чтобы вытащить из портфеля тетрадь и карандаш, быстрыми хаотичными движениями перерисовывая фоторобот. Получается неудачно. Его пальцы немного подрагивают, отчего линия теряет плавность, превращаясь в резкие и грубые детали. Сердце отбивает неровный ритм о клетку рёбер. Петров вглядывается в чужие глаза, пытаясь передать то, что видит он. И вспоминает. Или, по крайней мере, пытается вспомнить. Раздаётся хлопок. Антон крупно вздрагивает, вскидывая голову и оглядываясь. Следом за хлопком слышатся тихие причитания и шаркающие шаги. Сердцебиение понемногу успокаивается. Сдвигая очки на кончик носа, Петров потирает переносицу, обернувшись к окну, тьма за которым на мгновение показалась ему ослепляющей. Сколько времени? Он в панике отодвигает рукав рубашки, чтобы взглянуть на наручные часы, красующиеся на левом запястье. Стрелка показывает начало седьмого вечера. Мать его убьёт. Спешно подскочив на ноги, Антон убирает тетрадь с карандашом в портфель, прежде чем начать складывать газетные стопки обратно, оглядываясь. Будто его могли поймать с поличным за чем-то ужасным. Как только коробки наполняются без отказа, он ставит их на места и, подхватив курточку, устремляется на выход. — Мне нужно идти. — Не будешь ничего брать? — интересуется библиотекарша, поднимая голову от читательских билетов. — Нет-нет, я лучше потом приду ещё. — Ну, хорошо. Ты же убрал всё за собой? — Да, спасибо, до свидания! — Да не беги ты так!.. Однако Антон совсем не вслушивается в окончания чужой фразы, на ходу надевая курточку и портфель, вываливаясь на улицу. За то время, что он был погружён в чтение статей, погода успела ухудшиться в несколько десятков раз. В лицо прилетает горсть колючего снега. Порывы ветра кажутся настолько сильными, что затрудняют шаг. Антон прячет лицо в наспех повязанном шарфе, щурясь. Деревья качаются из стороны в сторону, поскрипывая, встречающиеся по пути фонари периодически моргают, будто готовые выключиться в любой момент. И абсолютно непроглядное небо, словно над посёлком нависла бездна. Пустые улицы, занесённые сугробами, встречают его неприветливыми домами, в некоторых из них ещё горит свет, но тот кажется Антону настолько далёким и холодным, что он лишь ускоряет шаг, пытаясь пройти мимо как можно быстрее. Петров и раньше думал, что посёлок не слишком добр к приезжим, но теперь складывается впечатление, что сама природа подгоняет его в спину. Полчаса превращаются в пару секунд. Вот Антон продирается сквозь вязкую снежную дорогу, вглядываясь в чернеющие тени, прячущие меж стволов деревьев, а вот уже выходит к дому, где на крыльце в распахнутой дублёнке стоит отец. И даже не различая его лица, можно сказать, что тот не слишком доволен столь поздним возвращением. — Я уж думал, что ты пропал, — говорит он сурово, когда Антон поднимается на несколько ступеней, вскидывая голову. Дрожь едва удаётся скрыть. — Прости. Я зачитался. — Мать себе места найти никак не может, почти весь корвалол уже выпила. — Прости. Отец смеряет его нечитаемым взглядом, прежде чем неуловимо смягчиться и положить широкую ладонь на голову, потрепав. — Заходи уже в дом. Ты, наверное, замёрз совсем. Антон послушно прошмыгивает мимо него, приоткрывая дверь, но прежде чем окунуться в тёплый и сухой коридор, оборачивается, интересуясь: — А ты не пойдёшь со мной? — Постою ещё немного. Что-то мне неспокойно. После чужих слов Петров невольно смотрит туда же, куда обращён взгляд отца, в сторону сгустившегося леса. Мог ли он заметить нечто странное? Или это было связано с отдалённым расположением их дома? В голове всплывает содержимое прочитанных статьей. Слова вмиг встают поперёк горла. Антон предпочитает молча отступить назад, скрываясь в безопасности и уюте, позволяя тяжёлой входной двери отсечь его от пляски мороза и тьмы.