blind spot

      Лишь проснувшись, Какёин проделывает свои привычные ритуалы, но с одной поправкой: во всех них он пользуется Hierophant Green, пытаясь закрепить вчерашний успех ещё желательно сотней таких же.       Несмотря на вчерашнее представление и его душещипательную фразу, на удивление не получившую ответ от чёртового небесного тела, Какёин решает, что повязку он всё же наложит.       Да, так просто.       Он не отказывался от собственных слов — попросту так ему было как-то… спокойнее. Словно это поможет ему подготовиться получше, рассчитать все возможные исходы и продумать, как одолеть все проблемы, которые встанут на пути.       Правда, оттягивание неизбежного никогда не шло под ручку с уверенностью успеха, предпочитая ей пышущие высокомерием и отдающие гнилью последствия, любящие присасываться к лёгким пиявками, не позволяя ни вдохнуть, ни выдохнуть.       Он выпускает одну из лент, которая тут же хватается за ткань, чтобы через мгновение ловким движением обернуть её вокруг головы. Какёин не сдерживает рекордной четвёртой улыбки за день, когда повязка идеально ложится на прикрытые глаза.       Неужели можно было настолько утонуть в жалости к себе, что он даже позабыл о способностях своего стенда?       Какёину явно стоит отучиться от этой отвратительной, въевшейся в полушария мозга привычки, если он не хочет развалиться, как хлипкое старейшее здание, держащееся лишь на божьем слове.       Он без труда добирается до кровати и, устроившись поудобнее, всё же решает попробовать то, что хотел сделать ещё со вчерашнего дня, когда озарение кирпичом пробило ему череп.       Какёин набирает побольше воздуха в лёгкие, что совершенно не необходимо, и, чуть склонив голову вниз, выпускает несколько десятков лент Hierophant Green. Они тут же приклеиваются к стенам, расползаясь по ним изумрудной паутиной. Какёин поджимает губы, сосредотачиваясь: ленты пробираются за пределы его палаты, начиная охватывать стены прилегающих коридоров.       Это длится около пятнадцати минут, в течение которых Hierophant Green успевает опрокинуть мусорное ведро и очередную медсестру, и Какёин медленно выдыхает, как только убеждается, что не убил её.       Что ж, он уже готов получать премию «Тупица века» наряду с номинацией «Убийца медсестёр». Его пустая полочка трофеев явно им обрадуется.       Все его чувства обостряются в десять — тысячу — раз. Какёин идёт на поводу у обострившейся за какую-то ночь паранойи и проникает в каждое помещение больницы, изучает приборы, насколько это возможно, иногда задерживается в палатах других пациентов.       Ему удаётся успокоиться лишь тогда, когда он убеждается, что во всём здании нет ни одного обладателя стенда.       Какёин немного расслабляется, позволяя себе откинуться на изголовье кровати — и несмотря на это, он не отпускает ленты, обнявшие его ладони, будто так он сможет чувствовать всё ещё-ещё лучше.       Он слегка откидывает голову и осторожно распахивает едва держащиеся на петлях заново отстроенные за ночь двери, за которыми он тщательно спрятал все свои мысли по поводу проблемы. В следующее же мгновение они грязным потоком затапливают его надтреснутую черепную коробку, забивая собой все существующие царапины и разломы и не позволяя ему спрятаться ни за одной спасительной темой.       Итак.       Он ослеп.       Теперь произнести это про себя не так уж и страшно — разве что, неприятно, почти больно, но Какёин способен справиться с побочными эффектами.       Джотаро сказал, что Какёин отправится обратно в Японию. Значит, встреча с родителями так или иначе будет неизбежна, и ему всё же придётся как никак объяснить им, какого чёрта он пропал на месяц. Скорее всего, Какёин сразу же получит путёвку в психиатрическую лечебницу, если раскроет им хотя бы часть правды, а его чувствительная мать вовсе потеряет сознание, поэтому вариант с чистосердечным признанием сразу отметается.       И если оправдания его исчезновению и можно худо-бедно наскрести, то вот вопрос с полной утратой зрения — снова этот кульбит — до сих пор оставался открытым.       Может, попробовать убедить их в том, что его похитили, и преступники оказались настолько жестокими, что за сопротивление лишили его возможности видеть?       Однако после этого возникнет вопрос: а на кой чёрт им понадобился Какёин?       Опустошить кошельки его родителей, воздействуя на них с помощью Нориаки? Прекрасная мысль, только вот деньги у его семьи никто за этот месяц явно не вымогал, угрожая лишить зрения их ненаглядного сыночка.       Конечно, можно попытаться сплести какую-нибудь чушь про маньяков, любящих забавы ради поиздеваться над семнадцатилетними подростками, но тогда всплывёт другой вопрос: а какого чёрта тогда на Какёине ни царапинки, не учитывая двух шрамов на веках?       Уговорить Джотаро немного раскрасить его лицо убедительности ради? Уж Star Platinum наверняка не преминёт воспользоваться возможностью набить кому-то морду. Учитывая, что у Какёина осталось несколько шрамов после битв с вражескими стендами, ему нужно будет всего-то добавить к имеющимся новые.       В принципе, ничего сложного за исключением одной маленькой загвоздки: Какёину совсем уж не хочется получать по лицу от Star Platinum. Однажды ему довелось прочувствовать всю его силу и мощь во время схватки с Джотаро, и, честно говоря, Нориаки не слишком хочется повторять этот горький опыт.       Какёин обессиленно сползает по изголовью вниз, по уши утопая в вопросах, которые, видимо, никогда не дождутся адекватных ответов. Его голова пухла с каждой выброшенной мыслью, с каждым выстрельнувшим в виски предположением, и вероятность того, что его утомившийся мозг всё же разлетится кровавыми ошмётками по всей палате увеличивалась в геометрической прогрессии.       Даже если ему удастся как-то объяснить родителям о своей проблеме, то как он собирается жить дальше?       В школу он явно не вернётся, учитывая, что без глаз он был до ужаса беспомощен. Если он не получит хоть какое-то образование, то будет вынужден вариться в собственном бессилии до самой старости — или до момента, пока не перережет себе горло, устав от темноты.       С другой стороны, возможно, ему позволят работать в Фонде?       Да, он всё ещё останется слеп — блядь, да прекрати это делать, посылает Какёин своему вышедшему из строя сердцу — и, вероятно, ему не позволят участвовать в каких-то операциях, но ведь тот факт, что он обладает стендом, должен как-то повлиять на людей Фонда?       Он мог бы уточнить у Джозефа этот вопрос. Какёин уверен, что его знаний хватит, чтобы пройти вступительные испытания, если они будут; он скажет, что готов к любой работе, и, возможно, какое-то видение будущего у него и сформируется при удачном раскладе.       Он проводит ладонями по лицу, вдавливая пальцы в глазницы и тут же жалея об этом — потому что в следующее же мгновение по вискам прокатывается боль, которая рисковала перейти в постоянную мигрень.       Кажется, ему стоит отвлечься. И желательно так, чтобы мысли не таранили его черепную коробку с таким остервенением, словно хотели проделать в ней сквозные дыры.       Hierophant Green нащупывает на тумбе альбом с карандашом и кладёт их ему на колени, несмело и осторожно — словно пытаясь ненавязчиво порекомендовать ему не игнорировать подарок Джотаро.       — Да ладно тебе, это просто глупо, — Какёин предпринимает попытку положить альбом на место, но ленты упрямо возвращают их. — С каких пор ты поступаешь так, как тебе заблагорассудится?       Он буквально улавливает в изменившемся настроении стенда скептическое «А с каких пор ты вновь фактически разговариваешь сам с собой?» и спрятавшее за ним едва уловимое «Попробуй, с тебя не убудет».       Он фыркает.       — Более интересного занятия не смог придумать? — недовольно бубнит Какёин, но всё равно открывает альбом и поудобнее располагает его на согнувшихся коленях. Сжимает в пальцах карандаш, так любезно протянутый Hierophant Green, и недоверчиво тянет: — В чём чёртов смысл, объясни мне на милость? Из этого ничего путного не выйдет: мы лишь потратим бумагу зря.       Лента обвивается вокруг его запястья, распространяясь по пальцам и карандашу более мелкой изумрудной паутинкой, и направляет грифель к листу бумаги, уже вовсю покрытой зелёной сеткой. В виски ударяет какое-то незнакомое странное ощущение — Какёин замирает — и проскальзывает внутрь ещё глубже, пуская корни по оголившимся нервам.       Родившийся на кончиках пальцев импульс передаётся от сверхчувствительных рецепторов к пытающемуся анализировать мозгу, подкидывая давно ожидающий ответ.       Какёин не верит.       Какёин понимает.       И всё равно проводит ровную линию вдоль листа, чтобы удостовериться.       Когда он осознаёт, что чувствует точное расположение этой недлинной чёрточки на бумаге, когда он проводит рядом параллельную линию, точь в точь схожую с ней, когда он без колебаний и лишней грязи соединяет концы этих линий, обозначая ровный прямоугольник, то просто качает головой — почти в неверии — и ошарашенно шепчет воспрявшему духом стенду:       — Как?       Точного ответа он не получает, но он ему и не требуется. Ему достаточно подбадривающего сжатия лент на его застывшей руке.       Ему достаточно почувствовать исходящий от Hierophant Green призыв продолжить.       Ему достаточно просто посильнее обхватить карандаш пальцами, покрытыми сеткой тонких лент, и коснуться бумаги вновь.       И в конце концов, Какёину достаточно вспыхнувшего удовлетворения от стенда напротив, когда он — опомнившись и вернув голосу нормальное звучание — немного неуверенно тянет:       — Нарисовать тебя?

***

      Какёин проводит в состоянии крайнего шока, переплетённого с почти больным трепетом, практически весь оставшийся день — выпуская из пальцев карандаш только тогда, когда медсестра тревожила его напоминаниями о приёмах пищи. Она была очень тактична, поэтому ничего не сказала по поводу странных рисунков, разбросанных вокруг Нориаки, но Какёин уверен, что она уже обратилась к местному психологу, если такой имелся, учитывая, что на бумаге он изображал в первую очередь Hierophant Green и Star Platinum (какого-то немыслимого чёрта).       Кажется, он слишком много думал о психушках. Возможно, ему действительно стоит когда-нибудь — желательно в другой жизни — посетить мозгоправов, чтобы те выжгли из него все мысли.       Он изучал внезапно раскрывшийся талант своего стенда медленно и аккуратно — словно одно неправильное движение, одна кривая линия обрубит с корнями быстро сформировавшийся способ скоротать время, а также порыв Hierophant Green по-настоящему вытащить его из состояния «Дохлый Нориаки».       Из-за того, что Какёин был чересчур увлечён рисованием (что больше походило на жертвоприношение ни в чём не повинной бумаги) и своими ощущениями от ложащихся на белоснежный лист частичек грифеля, который обращался в причудливые узоры и очертания знакомых лиц, он не сразу заметил изменившуюся атмосферу у стойки регистрации на первом этаже.       Какёин на мгновение отвлекается от своего занятия, чтобы понять, кто прямо сейчас направляется к нему.       Брови против воли лезут вверх, за что он получает ещё одну порцию боли — но менее неприятной, чем в предыдущие дни.       — Не ожидал увидеть тебя здесь вновь, — говорит он, когда Польнарефф едва отворяет дверь. Тот издаёт звук, чем-то напомнивший Нориаки удивлённый вздох, резко перетёкший в натянутый смешок.       — Оу, а ты меня видишь?       Вежливая улыбка скашивается в сторону. Какёин не задумывается, когда ощутимо шлёпает Польнареффа лентой Hierophant Green по щеке. По груди расползается удовлетворение, стоит ему уловить чересчур драматичное:       — Ай! Поаккуратнее, Рапунцель. Твой осьминог почти сломал мне челюсть.       — Почти? Как жаль. Так хотелось оставить прощальный подарок, — язвит он, откидываясь на изголовье. Шаги доходят до стоящего рядом с кроватью стула, который издаёт скрип после того, как на него опускается Польнарефф.       Раздаётся короткий скрежет деревянных ножек о поверхность пола: Польнарефф перекидывает правую ногу на левую. Барабанные перепонки щекочет возмущённое:       — Подарок?       Какёин невинно пожимает плечом. Напускно небрежно берётся за карандаш.       — Твоё молчание ничто иное, как подарок самой судьбы, — кончик касается бумаги с незаконченным портретом. — А пока эта лентяйка отдыхает где-то в подворотнях Египта, я героически взял её обязанности на себя. И к твоему сведению, осьминоги имеют меньшее количество конечностей.       В ногу прилетает слабый толчок наряду с недовольным:       — Значит, у тебя осьминог-мутант.       — Ещё раз так его назовёшь, займёшь свободную палату напротив.       — Пф-ф, не посмеешь, — усмехается он. Какёин, не поднимая головы, заставляет ленты Hierophant Green отлипнуть от стены и угрожающе нависнуть прямо над высокой причёской француза — который теряет пыл, как только осознаёт, что на самом деле собирается сделать стенд.       И в эту же секунду Нориаки ощущает, как Silver Chariot появляется за спиной испуганного Польнареффа и нацеливает на одну из лент рапиру.       — Не. Трогай. Волосы, — цедит он. Какёин отзеркаливает одну из его неприятных улыбочек и принимается выводить на бумаге широко распахнутые глаза. — Прекрати, Какёин! Я больше не буду, ладно? Клянусь, такого не повторится. А теперь, пожалуйста — пожалуйста — скажи своему ось… стенду отлипнуть от меня.       Полностью удовлетворённый этим ответом Нориаки отзывает Hierophant Green, и тот с чувством выполненного долга отправляет ленты вновь обнимать стены.       — Так Джостар-сану удалось уладить дела в Фонде? — непринуждённо интересуется он, чувствуя исходящее от Польнареффа раздражение, переплетённое с глухим, но тем не менее искренним страхом за свою причёску и прохладным облегчением от того, что проблемы всё-таки удалось избежать.       — Какие дела? Он дрыхнет в своём номере после бутылки виски. Если Фонд отдаёт работникам такие поручения, то мне стоит подумать о том, чтобы предложить им свою кандидатуру, — чуть повеселев, тянет Польнарефф — и за заискрившиеся нервы, и за фантомную петлю, внезапно затянувшуюся на шее Какёина от этих слов.       — Подожди, — замогильным тоном говорит он.       Секунда. Вторая.       — Тогда какого чёрта вы всё ещё здесь? — удивлённо вырывается из враз пересохшего горла. — Пока вы тут прохлаждаетесь, Дио наверняка уже…       — Да знаю я, — отмахивается он, словно они не говорят о том самом Дио — о столетнем вампире, который мог оторвать им головы за считанные мгновения. О Дио, которого нужно устранить как можно раньше. — Но что я могу сказать против Джотаро? Он меня в лепёшку превратит, если я ещё раз заикнусь о том, что ждать твоей выписки — глупейшая из его идей.       Его брови пробивают потолок.       А недавно мучившая его от этого движения мигрень затаивается в закромах сознания с попкорном, чтобы насладиться столь интересным зрелищем, рассудив, что стук в висках только помешает узнать продолжение.       — Подожди, — медленно, с опасными нотками в голосе повторяет Какёин. — Давай проясним ситуацию: Джотаро сказал, что вы отправитесь в путь, когда меня выпишут?       — Ага.       Сознание Какёина воспаряет к небесам…       — То есть, вы всё-таки позволите мне продолжить путешествие? — затаив дыхание. С расцветшей в груди настоящей хрупкой надеждой. С родившейся в голове мыслью, что его не считают бесполезным — что он всё ещё может отомстить Дио лично.       Он падает на землю болезненно. Осколки быстро выстроенных видений возможного будущего, разбившись, вонзаются в износившуюся мышцу, даря ему аритмию, после насмешливо-жалостливого:       — Боже, конечно, нет, — Польнарефф принимается покачиваться на стуле. Выплюнутые деревом скрипы вторят ударам бьющегося в истерике сердца. — Твой принц ждёт, пока ты достаточно отрастишь волосы, чтобы пролезть на второй этаж больницы. А пока он, бедняжка, ошивается где-то снаружи и всё ждёт, пока ты обратишь на него внимание.       — Польнарефф, — предупреждающе цедит он, забыв про рисунок напрочь. Не замечая, что приложи он чуточку больше усилий, карандаш в пальцах давно бы треснул. — Не стоит меня злить.       Предчувствуя скорый взрыв, Польнарефф издаёт поспешное «Конечно», и спустя ещё семь скрипов брови Какёина вспарывают стратосферу, перескочив тропосферу за долю мгновения — потому что он готовится услышать что угодно, но не:       — Он не хочет оставлять тебя.       Слова обрушиваются на него бетонной плитой — она пробивает черепную коробку, впиваясь в уставшие от мыслей полушария мозга и пуская по оголённым нервам больную мысль, которую он боится озвучить даже самому себе.       Какёин так и застывает, будучи полностью уверенный, что окончательно съехал с катушек, и ему слышится один лишь бред с уст чужих людей — в конце концов, он ведь нормально не общался с ними всё это время. Возможно, он задел какую-то важную точку в мозге, пока учился передвигаться по палате — столько ударов точно не могли не отразиться на нём, иначе почему по груди разливается это странное чувство?       Пауза слишком затягивается.       Давящее молчание стискивает его со всех сторон, высасывая из палаты остатки живительного кислорода. Какёин пытается подобрать спрятавшиеся в развалинах его представлений о Джотаро мысли, но они ускользают от него в самый последний момент, как бы быстро он ни тянулся навстречу. И несмотря на все попытки вернуть их, он понимает, что придётся строить всё заново.       Его вырывает из забытья довольно ощутимый удар по лицу.       Какёин аж цепенеет от удивления. Секунду, две…       — Ты совсем умом тронулся? — ошарашенно спрашивает он, прикладывая ладонь к щеке.       — Да ладно тебе, я ударил не в полную силу. Надо же было как-то тебя разбудить, — обыденно отвечает Польнарефф. — Запахло горелым, и я подумал: вдруг в тебя вселился вражеский стенд и прямо сейчас зажаривает твои мозги.       Какёин сползает по изголовью вниз, касаясь ладонью вскипевшей головы. Дерево карандаша, всё ещё находящегося в напряжённых пальцах, немного холодит лоб.       — Поверить не могу, — выдыхает он, и внезапно вес альбома на коленях исчезает. Он слышит шорох бумаги.       Чёртов Польнарефф.       — А я тебе о чём! — почти воодушевлённо говорит он, продолжая листать его альбом. — Ух… не знал, что ты рисуешь.       — Бесполезное умение, — Какёин протягивает руку, чтобы тот вернул его вещь. — Никакого смысла.       — Разве в хобби должен быть смысл? — прилетает в ту же минуту. Судя по звукам, Польнарефф даже не собирается проявить банальную вежливость, будучи полностью лишенным чувства такта. — Даже жаль, что теперь тебе не удастся нарисовать нечто подобное ещё раз. Я бы обязательно попросил изобразить моё прекрасное лицо.       Какёин фыркает.       — Вообще-то эти рисунки я изобразил сегодня, — тянет он, и наконец насилие над альбомом прекращается.       Hierophant Green услужливо подбирает челюсть Польнареффа с пола одной из лент и захлопывает рот с такой силой, что его зубы громко клацают.       — Но… как?       Уголок губ предательски дёргается вверх. Какёин пользуется шоком Польнареффа и с помощью стенда возвращает себе альбом, чтобы спрятать в ящике тумбы вместе с карандашом. Вместо ответа ленты Hierophant Green расползаются по полу и, добравшись до раздражающего стула, обвиваются вокруг ног оцепеневшего француза.       — Скажем так, он, — кончик ленты, высунувшейся из-за голени Польнареффа, чуть шлёпает его по коленке, — помог мне понять, что можно рисовать и без зрения.       — О… вау… — единственный членораздельный ответ, который получает Какёин. Нориаки милостиво даёт ему несколько минуток на переосмысление жизни, прежде чем непринуждённо помахать перед его лицом «ладошкой» стенда.       — Да, действительно удивительно, — соглашается Какёин с выпавшим в осадок Польнареффом. — Теперь мне хотя бы есть чем заняться.       В голове рождается коварная мысль отомстить ему за удар — в конце концов, он ведь тоже мог прикрыться тем же оправданием, что и Польнарефф — но в последнее мгновение время вокруг наконец отмирает: полотно тишины вспарывает удивлённо-насмешливое:       — Я тут подумал… если всё же не найдёшь работу по душе, можешь попробовать зарабатывать на своих карикатурах.       Небесные тела обречённо наблюдают за тем, как брови Какёина вновь простреливают земную атмосферу, и молятся, чтобы их наконец-то засосало чёрной дырой, потому что риск того, что из-за таких неожиданных подколов француза какая-нибудь планета по случайности взорвётся, увеличивался с каждой проведённой наедине с этим исчадием ада минутой.       — Карикатурах? — переспрашивает он, в какой-то момент осознавая, что людей вряд-ли можно изменить несколькими ударами. Особенно учитывая, что без придурковатых наклонностей Польнарефф не был бы собой. В конце концов, Какёин фыркает и качает головой, отмахиваясь от его слов. — Вообще-то я подумывал о том, чтобы поговорить с Джостар-саном по поводу должности в Фонде Спидвагона.       Веселье Польнареффа как ветром сдувает.       Какёину даже стенд не нужен, чтобы понять, до какой степени напрягается его внезапно помрачневший собеседник. Он приподнимает голову и, ориентируясь на едва слышные вздохи, поворачивает её в сторону наверняка раскисшей мины.       Когда безмолвие натягивается между ними ещё сильнее, он не выдерживает и, безрезультатно сдунув с лица мешающую чёлку, ровно спрашивает:       — В чём проблема?       Эти слова действуют лучше любого удара.       — В чём проблема?! — внезапно повысив голос. — Какёин, ты хоть понимаешь, какой это риск?       — Наше путешествие сплошь состояло из рисков, если тебя внезапно пришибло амнезией, — покрывшимся инеем голосом выдаёт Какёин, уже предчувствуя, какой сильной мигренью обернётся этот разговор ночью.       — Да, но это ведь другое, — объясняет он, словно маленькому ребёнку, только-только учащемуся познавать мир. — Тогда ты мог видеть. У тебя были мы. В Фонде ты будешь один, мы не сможем вытащить тебя, если ты внезапно попадёшь в какую-нибудь передрягу.       — Не стоит причислять меня к немощным лишь из-за того, что я потерял зрение.       — Ха! Всего-то, не правда ли? — издевательски тянет он, но вмиг становится серьёзным. Hierophant Green появляется за спиной Нориаки, инстинктивно почуяв надвигающуюся бурю. — Какёин…       — Слушай, Польнарефф, — он свешивает ноги с кровати. Стопы облизывает неприятный холод, но это последнее, о чём он думает в это мгновение. С помощью стенда он встаёт прямо напротив поднявшегося Польнареффа и высвобождает притаившиеся в тенях ленты, чтобы он наконец понял.       Какёин делает плавное движение ладонью, мол, сам взгляни.       — Я не один, — твёрдо проговаривает он. Изумруды почти болезненно впиваются в кожу, когда запястья обвивают пальцы стенда. Какёин не понимает, откуда взялась всепоглощающая дрожь, стиснувшая солнечное сплетение. В голове было пусто, как в пустыне — лишь иногда проглядывали какие-то сухие ростки здравого рассудка.       Но и те проглатывала очередная песчаная буря.       — Я никогда не был один, — шепчет он. Собственные слова клеймом ложатся на износившиеся рёбра: Какёин ощущает, как буквы ложатся поверх многих других рубцов, перекрывая собой все прошлые переживания и боли.       Осознание бьёт болезненно, но отрезвляюще. Какёин просыпается от накрывшего разум наваждения — не без последствий, не без ещё одной порции удивления со стороны Польнареффа, чьё тело почти полностью было покрыто изумрудной сеткой, не без чувства собственной ничтожности из-за того, что его стенд выходил из строя только по его вине.       Он сам выходил из строя.       Такое часто происходило в детстве: как только Какёин чувствовал опасность, Hierophant Green появлялся сам по себе и выстраивал почти нерушимую стену, сквозь которую не смогли бы пробиться ни пытающиеся проучить его хулиганы, ни ночные кошмары, ни спрятавшиеся в тьме монстры. Когда Нориаки удалось всецело научиться управлять им, то эта проблема устранилась сама по себе.       Сейчас он чувствует лишь то, что вновь проваливается далеко в прошлое — в пору, когда был настолько беспомощен, что не мог защититься без помощи стенда. Неужели потеря зрения насколько его подкосила, что он враз растерял всё имевшееся самообладание? Как иначе можно было объяснить этот внезапный приступ, почти закончившийся искалеченным Польнареффом?       Какёин отшатывается, отзывая Hierophant Green, и обессиленно приземляется на кровать, сжимая пальцы на мятых простынях. Губы поджимаются, но до этого всё же выдают едва слышное:       — Прости.       Он опускает голову, перестав чувствовать присутствие Польнареффа в комнате из-за исчезновения стенда. Его уши улавливают едва уловимые шаги, и он медленно вздыхает, когда чувствует, как матрас кровати прогибается под чужим весом.       Стянувшую помещение тишину разрывает немного истеричный смешок, которому Какёин не верит.       — М-да уж… — растягивая гласные. — Вы с Джотаро, как два сапога пара. Почему недомолвки происходят между вами, а получать по лицу должен я, а? Отлепить вас друг от друга, оказывается, та ещё морока. Такое чувство, будто у ДжоДжо ломка от наркотика под названием «Какёин Нориаки», — к концу слабое возмущение плавно переходит в знакомую усмешку. Едва заметный толчок в плечо заставляет Какёина растянуть онемевшие губы в кислой полуулыбке. — Эй, наркотик, может, приструнишь этого громилу? Его чересчур унылое выражение лица вызывает преждевременное старение.       Его немного отпускает. Напряжённые плечи, слегка дёрнувшись, опускаются. Какёин растягивает губы в стороны, вновь по кирпичикам выстраивая разрушенную им же стену, чтобы не выпустить мысли наружу: сейчас он точно не выдержит их натиска и расклеится дважды за день.       Он чуть поворачивает голову в сторону.       — Если мой принц соизволит прийти в ближайшие дни, то я сделаю всё возможное, — уверяет он. Значение вырвавшегося из горла Польнареффа последующего смешка Какёин не понимает.       — О, он придёт, — с непоколебимой уверенностью отвечает он. Нориаки не находит причин возразить ему.       Они болтают ещё какое-то время. Вторая половина разговора проходит более непринуждённо, и Какёин уже не пытается разрушить родившуюся между ними беззаботность неаккуратными словами. На его удивление когда приходит время уходить, Польнарефф сам открывает нависшую в воздухе тему, обещая, что поговорит с Джозефом по поводу работы Какёина в Фонде.       Дверь за ним захлопывается быстрее, чем до утомившихся клеток мозга Какёина доходит, что именно он сказал.       Он засыпает с чувством, что судьба слишком непостоянна — что именно она болеет биполярным расстройством, потому что пихать под ёлку подарок после того, как ты самолично сожгла дом, в котором находится эта самая ёлка, не слишком логично и уж точно не гуманно.       Когда он призывает Hierophant Green, чтобы тот проверил всю больницу, то осмеливается заглянуть и за её пределы.       И обнаруживает на крыльце, на близ стоящей скамейке, знакомого громилу-наркомана.       Лента осторожно тычется в его ботинок и, не получив никакой реакции, проскальзывает по ноге вверх, чтобы приветливо помахать наверняка угрюмой физиономии.       Проложенный маршрут в обратную сторону нарушает внезапное прикосновение. Какёин аж вздрагивает от прокатившегося по телу слабого, но тем не менее ощутимого тепла. Пальцы Джотаро осторожно поглаживают застывшую в воздухе ленту, и стенд — Какёин — прикладывает большие усилия, чтобы аккуратно высвободиться из его хватки и сделать слабенький приглашающий жест внутрь.       В этом жесте укладывается всё: посиди со мной, не прячься, попрощайся.       Джотаро остаётся сидеть на месте.       Какёин не осмеливается отозвать стенд.       Он засыпает под размеренную колыбельную ветра.       Он засыпает, стиснутый в тёплых прикосновениях, в которых чувствует себя в безопасности.       Он засыпает с мыслью, что Джотаро Куджо совершенно не умеет прощаться.