Партию на равных

За окном идёт мелкая противная морось, но ее почти не видно из-за полузакрытых штор. В лаборатории усталый Рейстлин сидит на отодвинутом от стола стуле, повернув голову чуть в сторону, к плечу, и, болезненно сжав пальцами переносицу у самого лба, жмурится. – У вас болит голова? – отстраненно спрашивает стоящий неподалеку Даламар, тщательно стараясь не звучать слишком заботливо. Рейстлину хватило одного надоедливого няньки, и он сбежал от того при первой возможности, да ещё как. Письмо от своего брата маг даже не потрудился распечатать, только написал с острым росчерком: “Нет брата у меня”, — и мстительно отослал обратно. Даламару боязно представить, что человек, большую часть жизни бывший невероятно близким к своему близнецу, сделает со своим (разом – становящимся бывшим) учеником, если тот попадет в немилость. Рейстлин вяло хмыкает и качает головой. – Вы себя загоняете, – отмечает Даламар. – Срок мой отмерен, – без пафоса пожимает плечами Рейстлин, – время против меня, о чем мне с жестоким постоянством напоминает моё зрение. Даламар колыханием мягких складок бархата подходит к стулу, садится у ног учителя. – Не вы ли говорили мне, что ум один из важнейших инструментов мага, а их он строго обязан держать в порядке? – Я не в порядке, Даламар, и никогда не буду. – Устали, – констатирует Даламар. – Позвольте мне… Рейстлин до сих пор ещё не успел привыкнуть к тому, что следует за такими словами, и рука эльфа, осторожно и ловко оказавшаяся между его ног, захватывает его врасплох. – Ученик, – с тихим упреком говорит он, и уже по этому бесцветному голосу ясно, что сейчас не время. – Тише, – напевно говорит Даламар, нежно накрывая его член сложенной в чашечку ладонью, – все в порядке, вы просто устали, сейчас пара минут и вам станет полегче. – Даламар, я— – Сейчас я сделаю вам хорошо. Сейчас будет хорошо. Все хорошо, – нашептывает Даламар, работая рукой. И Рейстлин, твердо уверенный, что в таком состоянии его тело неспособно выдать возбуждение, убеждается, что был очень даже неправ. Он издает что-то среднее между хмыканьем и стоном, и Даламар довольно улыбается себе под нос. И вот уже Рейстлин начинает отвечать ему, слегка подаваясь бедрами навстречу. Даламар успокаивает его убаюкивающим полушипением и безупречно определяет силу и ритм, давая ему получить желаемое не перетруждаясь. – Это для вас, мой шалафи, – шепчет эльф. – Только для вас. Не думайте ни о чем. Сейчас вам будет хорошо. Рейстлин откидывается назад, закрывает глаза, издает хриплый поскуливающий звук. Его дыхание сбивается, слышны острые хрипы в груди, ржавые, как изъеденные десятилетиями дверные петли, затем их заглушают спазматические выдохи, и изредка – одиночный короткий тон поскуливания. Даламар улыбается, и Рейстлин кладет свою руку ему на запястье в немой просьбе. Даламар убыстряет движения, с наслаждением вслушиваясь в сдавленный перелив предоргазменных звуков, Рейстлин напрягается всем телом и – кончает со стоном. – Вот, – шепчет Даламар, обтирая его, вытирая собственную руку, – вот так. Сейчас будет легче. И он разворачивается и выходит прежде, чем задыхающийся Рейстлин, одурманенный ураганом эндорфинов, успевает найти слова. * Уже усвоив неписаные правила, Даламар остаток дня ведёт себя так, как будто ничего не случилось. Расплата нагоняет его вечером в кабинете Рейстлина, когда маг сидит и читает, а его ученик сортирует безнадежную, кажется, гору бумаг и свитков. Рейстлин бесстрастно поднимает золотые глаза, Даламар чувствует это затылком и поворачивается с немым вопросом и извечной готовностью. – Подойди сюда, ученик, – говорит Рейстлин, и, несмотря на всю мнимую нейтральность его тона, хорошо знающему его Даламару становится страшно, словно его собираются наказывать. – Шалафи, – шепчет он, подходя к креслу у камина и останавливаясь с испуганным почтением, снова возвращающим его к первым дням в Башне, когда новоиспеченный шпион и ученик могучего чародея дрожал от каждого непроницаемого взгляда. Рейстлин смотрит на него строго. – Ближе. Даламар подходит почти вплотную к сидящему магу. Ему необъяснимо хочется упасть на колени, но Рейстлин улавливает импульс к этому движению прежде, чем оно начинается, и останавливает его даже не поднятым, а чуть дернувшимся пальцем, и Даламар немедленно повинуется. Он стоит, чуть склонившись, опустив глаза долу, сведя руки в рукавах. – Распрямись. – Эльф подчиняется, вытягиваясь, даже чуть прогибаясь в пояснице. – Заведи руки за спину. – Даламар подчиняется снова, смыкая ладонь на запястье, и теперь ему действительно страшно. – Что это было, ученик? Даламар ни секунды не сомневается, что именно его учитель имеет в виду. Ему показалось— он имел дерзость подумать, будто— после всего— Рейстлин согласится без… проговоренного позволения, и вот он разгребает последствия этой дерзости. Рейстлин приподнимает руку, до уровня солнечного сплетения эльфа, и Даламар дрожит. Похоже, он здорово провинился. Прекрасные золотые пальцы таят в себе угрозу. Что они сделают? Пронзят когтями? Опалят огнем? Оставят на память незаживающее клеймо? Пальцы дотрагиваются до одежд под солнечным сплетением, соскальзывают по середине живота вниз, останавливаются под пупком. – Ты мне что-то хочешь сказать, ученик? – спрашивает маг. Больше всего Даламару хочется попросить прощения, но подобное угодничанье его учитель не одобрит, оно ни на миг не смягчит его сердце, не вызовет ничего, кроме презрительной усмешки. Поэтому он отвечает с завидным самообладанием: – Нет, шалафи, я готов слушать. – Ты подозреваешь, что я сейчас причиню тебе боль, – отмечает Рейстлин, надавливая пальцами чуть сильнее. Даламар сглатывает. Повисает долгая тишина. Эльф не выдерживает первым. – Вы недовольны мной, шалафи. – Это недалеко от истины. Даламару снова хочется попросить прощения, но какой от этого толк? – Что мне теперь сделать, шалафи? – спрашивает указаний он. – Если бы я велел тебе взять нож и прочертить кровавую линию на животе, там, где сейчас моя рука, ты бы сделал это? – щурится Рейстлин. – Сейчас? – спрашивает недрогнувшим голосом ученик. Он не поворачивает головы, но его глаза быстро скользят в сторону, высматривая лезвие – лежит ли на столе? Надел ли его шалафи дар Магиуса у запястья? – Вот видишь, в чем проблема, Даламар, – кривится как от боли Рейстлин, – в том, что касается нашего неравного статуса. Ты вынужден мне подчиняться. Ты практически полностью принадлежишь мне. На твою защиту не придёт ни твое племя, ни родственники, ни твои бывшие господа, ни, прости магия, Конклав. В пределах этой Башни я могу безнаказанно истязать и насиловать тебя, в довольно высокой степени уверенный в том, что ты не сможешь оказать мне сопротивление на равных. И даже Нуитари вряд ли захотел бы мне в этом помешать. – Я согласился на это, приняв ученичество у вас. – В этом и проблема, Даламар, – чеканит его учитель, – в этом и проблема. Ученик начинает опускать голову, но, спохватившись, вспоминает приказ, и вытягивается снова. – Когда я спросил вас, недовольны ли вы мной, шалафи, вы ответили, что это недалеко от истины, – отмечает он. – В чем же истина? Прищурившись, Рейстлин смотрит на ученика. – Как ты сам думаешь? – Что вы… мной очень сильно недовольны? – предполагает Даламар с легкой, обезоруживающей улыбкой. Ладонь учителя угрожающе соскальзывает, останавливаясь поверх его члена. – Из-за чего? – Из-за… сегодня. – Сегодня что? – Из-за того, что посмел прикоснуться к вам без спроса. – Ты так думаешь, но даже не пытаешься просить прощения, – бесстрастно изрекает Рейстлин. – Я очень надеюсь на вашу милость, шалафи, – с достоинством говорит эльф, – но я готов нести ответственность за свои проступки. И я полагаюсь на ваше суждение. От него уклоняться я не буду. – Что ж. Правильный ответ, – небрежно говорит Рейстлин, презентуя отгадку, и Даламар замирает, ловя каждое слово. – Я недоволен, но в основном собой. Страх и почтение – полезные свойства в ученике, особенно таком дерзком, как ты, но ты так сильно боишься меня… постоянно ожидая жестокости в ответ на ласку. Это мне на заметку. Похоже, я плохо с тобой обращаюсь. – Шалафи, – начинает Даламар с облегчением, но Рейстлин прерывает его лёгким движением ладони незанятой руки. – Сейчас ты потрудишься выслушать меня. Я недоволен собой, как я уже сказал, но в этом есть и часть твоей вины. – Рейстлин внимательно смотрит на Даламара, но тёмный эльф не прерывает его. – Как ты думаешь, каково мне жить с собой, когда ты исчез прежде, чем мне удалось ответить тебе— тем же? Оказать ответную услугу? – Мне уже можно отвечать? – улыбается Даламар. – Вовсе нет, – невозмутимо произносит маг, – вопрос был риторическим. Стой смирно. Даламар тихонечко посмеивается и слегка покачивает бёдрами навстречу взявшейся доставлять ему удовольствие руке учителя, затем замирает. Движения руки мага сопровождают мокрые, чуть похлюпывающие звуки, в любое другое время Рейстлину они бы показались неприятными, а тут заводят так, что ух, слов не хватает. – Вы ничего мне не должны, шалафи, – говорит эльф, прилежно удерживающий руки за спиной. – Нет необходимости соблюдать один к одному… – Это ты сам так решил? – цедит маг. – Мне… можно сказать, как мне приятно? – выговаривает Даламар. – Уже сказал, – неровным голосом отвечает Рейстлин. Даламар почти неслышно постанывает. – Считайте это… риторическим… ответом… – Вопросом на вопрос? Даламар фыркает и снова постанывает. – А ведь вам… нравится… обездвиживать меня, шалафи, – улыбается он, не в силах остановить бедра, снова ходящие навстречу золотистой руке. – Хоть делом, хоть словом. – Опыт показывает, – отвечает Рейстлин под тихие звуки влажной плоти, – что если тебя своевременно не обездвижить, то потом не поймать. Вот уж и вправду – живое серебро. – Въедаюсь и отравляю? – смеется Даламар, зажмурившись в упоении. – А кстати, неплохо подходит, – размышляет вслух Рейстлин, покуда собранные в кулак пальцы продолжают скользить, чуть разворачиваясь круговым движением. – Высокая когезия, низкая адгезия – верен сам себе, не прилипаешь ни к какой поверхности, даже к своей эльфийской родине. Утекаешь от ответа, улетучиваешься без следа, красиво сияешь… – Поверхностное… натяжение… сейчас – близкое к максимальному… – Не говоря о внутреннем напряжении? – Не… говоря о нем. – Даламар издает очередную серию почти неслышных стонов. – Пожалуйста, шалафи… Рейстлин удерживает ритм, с удовольствием глядя, как напрягается прекрасное тело; убыстряет его; вслушивается во все звуки наслаждения, досконально запоминает малейшие признаки, предупреждающие о приближении разрядки. Даламар, сотрясаемый оргазмом так, что дрожат и подгибаются колени – прекрасен. – Даламар, – выдыхает Рейстлин, – если бы ты себя видел. Кажется, нам не сравняться по счёту… потому что мне сейчас все-таки придётся попросить тебя об ответной услуге… – С удовольствием, шалафи, – с трудом выдыхает ответно Даламар. – Можно? Рейстлин еле заметно кивает, и Даламар размыкает руки и пластично перетекает на колени перед магом. – Золото не зря названо благородным металлом, – соблазнительно интонирует он, извлекая твердый член своего шалафи из складок ткани и дразнясь слишком лёгким касанием. – Его не берут ни кислоты, ни щелочь. Рейстлин закидывает назад голову, сжимает и разжимает худыми пальцами подлокотники. – Еще как. Я разве не показывал тебе реакцию растворения золота в селеновой кислоте? – Нет, шалафи. – Это происходит при достаточном нагревании и приводит к образованию селенита золота и селенистой кислоты. – Рейстлин жмурится, цепляясь за звук своего голоса как за последнюю возможность контроля. – Селенит золота используется в качестве катализатора при взаимодействии с огненными духами, увеличивает силу призванных для боя призраков. Запомни. – Меня интересует немного другая реакция… точнее, феномен. – Остроумно, ученик, – мгновенно схватывает его мысль маг. – Ваша способность понимать меня без слов… – …сравнима с твоей способностью чутко доставлять мне чувственное удовольствие? – Все-таки хорошо сходится, не правда ли? – быстро двигает рукой Даламар. – Ведь ртуть растворяется в золоте. – Происходит диффузия ртути в драгоценный металл. Ртуть только диспергирует золото, образуя амальгаму, – сжимает зубы Рейстлин. – Я растворяюсь в вас, шалафи, – с чувством говорит эльф, – сливаясь с вами, но не теряя себя. – Даламар… – постанывает Рейстлин. – Вы довольны, шалафи? – Ты все же умеешь… – тяжело дышит маг. Осторожно касается его плеча, лёгким движением направляя, приподнимая, побуждая развернуться. – Перейдем к амальгамации, шалафи? – смеётся Даламар. – Ты против? – спрашивает Рейстлин, спускаясь на колени на ковёр и властно хватая эльфа за загривок. – Нуитари упаси, шалафи, – изумляется Даламар, помогая задрать свою мантию повыше. – Какое у живого серебра может быть сопротивление золоту? Вся когезия летит в Бездну… Рейстлин входит в него резким, дерганым движением, направляя себя рукой. – Больно? – выдавливает он. – Восхитительно, – не отвечает на вопрос прямо Даламар, протягивая руку назад и ободряюще сжимая худую ягодицу, словно подтверждая, что каждое движение безупречно и желанно. Так, что Рейстлин даже не думает о том, отчего эльф вздрагивает и изгибается от каждого толчка сильнее, чем обычно. Маг возбужден до ослепления, каждая фрикция сладка, как изголодавшемуся хищнику первый глоток крови, и он думать забыл, как сверхчувствительно тело его ученика после только что произошедшей разрядки. Бессознательно, слабые проявления чувствительности на грани боли добавляют Рейстлину огня. Ему этого не видно, но Даламар закусывает губу так, как магу нравится, как всякий раз сводит его с ума; именно так, как он фантазирует в одиночестве, дрожат светлые веки и чуть влажные ресницы. С каждым движением втягиваются стройные бока, напрягаются ноги; вжимаются в ковёр ладони, запрещая телу подаваться вперёд в попытке увильнуть. Если бы не их краткая связь ранее этим днём, Рейстлина не хватило бы надолго. Если бы не накопившаяся усталость, маг не выдержал бы и пары минут сладостного единения. Но в сложившейся ситуации Рейстлин рывками продолжает углубляться в тело ученика и отступать, приостанавливаясь, чтобы немного восстановить дыхание, и снова возобновляя неровные толчки. Даламар стоит смирно, не отвечая, только принимая, потому что не хочет, чтобы встречные движения были приняты за намёк, будто его шалафи что-то делает не так. И через какое-то время тело Даламара поддается, через силу восстановившись, начинает реагировать. Он чуть смещает вес, чтобы освободить одну руку – для себя. Для начала просто придерживает свой член, бережно прикрывая мошонку. Затем сжимает ствол и начинает водить кулаком. Приостанавливает движения, когда чувствует, что Рейстлин уже совсем-совсем близок к разрешению, снова кладёт ему руку на бедро, сжимая каждый раз, когда тот подается вперёд, шепча что-то ободряющее на сильванестийском. Рейстлин, до предела распаленный чарующим звучанием эльфийского наречия, доходит до того момента, когда уже не в силах остановиться, наклоняется вперёд, крепко сжимает загривок эльфа, и в каждом его движении столько неизбытой горечи, застарелого отчаяния никем не любимого молодого человека, вечно стоявшего в стороне, в тени опасающихся его якобы товарищей, столько победной гордости и мстительной властности достигшего величия мага, столько робкой дрожи ещё почти девственного любовника, в этот миг не скрывающегося за фасадом мнимой уверенности, столько нерешительного неверия в то, что он до умопомрачения желанен эльфу, столько страсти и чувств, сколько Даламару не доводилось испытывать никогда – и эльф хмелеет не столько от самих телодвижений и физических ощущений, а от такой ярой интенсивности эмоций – как от изменяющего сознание зелья. Звуки, издаваемые Рейстлином сейчас, похожи на удивленное аханье, словно он вновь поражен насыщенностью ощущений, тем, что такое вообще возможно. Даламар шепчет на сильванестийском, как ему хорошо, и Рейстлин почти рычит. Его хватка на загривке эльфа теряет силу, и тот чувствует, как непроизвольно дрожат и подергиваются пальцы держащей его руки, как будто мага пробило ослабившим его наслаждением до самых их кончиков. Рейстлину очень не хочется позорно отползать на четвереньках, но его шатает и у него кружится голова от только что испытанного, и встать он не может, к тому же в чашечках перегруженных и потертых об ковер колен что-то неприятно пощелкивает, отдаваясь полуболезненным онемением. Как-то полуподнявшись и хромая, падая с каждым шагом на колено одной ноги, он добирается до кресла и залезает в него, как потерпевший кораблекрушение на скалистый берег: цепляясь и подтягивая себя руками, на полпути приземляясь на грудь и живот, и наконец забираясь целиком, даже по-детски подтягивая под себя ступни. Оказавшись таким образом в безопасности, с подобием твердой суши под ногами, Рейстлин наконец разворачивается посмотреть на своего партнера. Эльф все еще стоит на четвереньках, но приподнявшись всем корпусом с прямой спиной и подогнув ноги, как замерший перед прыжком на жертву прекрасный дикий зверь, а рука его отчаянно ходит между ног, сливаясь в динамично размытое изображение – и измученный до саднящего покраснения, сжавшийся член Рейстлина умудряется снова вздрогнуть при виде того, как эльф чуть сплющивает головку между выпрямленными указательным и большим пальцем, заставляя скукоживаться вокруг нее тонкую кожицу и снова обнажая прекрасно розовую и блестящую слизистую. Ох. Под память об этом зрелище придётся выласкать себя потом, когда дважды за день выжатое до последней капли тело окажется снова способным подняться на зов руки. Этак через пару дней. Или неделю. Рейстлин упивается зрелищем, но одновременно его накрывает ощущением постыдного несоответствия темпераменту и нуждам своего любовника. Такого быстрого восстановления от Даламара он не ожидал, даже не предполагал такое возможным. Это, разумеется, наводит его на мысли о том, что после так усладивших его, Рейстлина, прежних встреч ученик втайне остался неудовлетворенным, но тактично ничем этого не выдал, щадя чувства искалеченного магией учителя, неспособного на большее. Кончая, Даламар героически предпринимает попытку защитить ковер, выпрямляясь так, чтобы поднять руку, на которую опирался, и подставить сложенную лодочкой ладонь в стремлении поймать в нее семя – но движения его руки слишком интенсивные, и перламутрово отсвечивающая вязкая жидкость вырывается в несколько толчков, разлетаясь под и над ней. О боги, внутренне стонет Рейстлин. Как можно быть таким соблазнительным. Будь на его месте Карамон, он бы от созерцания этого немедленно пошёл на третий круг. Но Рейстлин сегодня уже превзошел себя и ему остается запоминать на будущее. Признавая свой провал, Даламар вновь упирается рукой в нуждающийся в чистке ковёр и доласкивает себя. Рейстлин отмечает, что сам-то он опадает сразу, едва его сперма заканчивает вытекать, и прикоснуться к себе в этот момент он не может, ощущения зашкаливают – а вот эльф еще доласкивает вполне твердый член, посмотрите только, сейчас он размазывает семя по полубнаженной головке, и даже пальцы его трясет как лихорадкой от такого касания. Рейстлин запоминает и это, и думает о том, что, вооруженному этим знанием, ему хотелось бы при случае кое-что попробовать. Этак через неделю. Немного отдышавшись, Даламар кротко улыбается и поднимает благодарные глаза на Рейстлина. И, с присущей ему проницательностью, считывает в его лице неприятные чувства, но истолковывает их по-своему. Быстро оправив одежду, опускает глаза, садясь на колени. – Простите меня, шалафи, – шепчет он, – вы не хотели, чтобы я… Вот опять, с тоской думает Рейстлин, опять он боится, что прогневал меня, что я зол на него за то, что он посмел сам доставить себе удовольствие, пока я его забросил, сконцентрировавшись только на себе. Словно бы не имеет право на свое тело. Какая злая ирония, когда мне, наоборот, теперь всегда страшно, что ему не было со мной хорошо, особенно учитывая, что мысленно избивать его мне всегда— интереснее, чем ублажать… Вот и сейчас он ждет от меня наказания, хотя бы словесного, и, что хуже, готов его принять, несмотря на вопиющую несправедливость. Вот поэтому это все плохая идея. Поэтому мне нельзя было к нему прикасаться. В который раз убеждаюсь, что нельзя мне было смешивать эти роли. Пусть бы он лучше наслаждался собой в одиночестве, столько, сколько ему надо, без постоянного страха навлечь на себя гнев непредсказуемого учителя… А теперь довольно. Мысли мыслями, но когда доходит до действий, я каждый раз поддаюсь. Но главный здесь я. А значит, мне надо не раскаиваться, а действовать, минимизируя нанесенный ущерб. – Нет, мой хороший, – мягко произносит Рейстлин, – подвинься ко мне поближе, пожалуйста. Я так устал. Эльф приближается к нему, не поднимаясь с колен, доверчиво смотрит. – Не в этом дело, мой хороший, – повторяет ласковое прозвище Рейстлин, запрещая себе эльфа гладить. – Как ты и говорил, золото называют благородным металлом из-за того, что в нормальных условиях оно не реагирует с большинством кислот и не образует оксидов. Говорят об инертности золота. Так вот и я – чувствую себя… чересчур инертным. – Ну ничего себе, – произносит Даламар, не смея к нему прильнуть. – Только не надо меня разубеждать, – говорит Рейстлин. – Не посмею, – кивает эльф. – Только разовью мысль. Сравнение. Вы – пламя, шалафи. Золотой, обдающий жаром огонь. Светоч разума, думает Даламар, не решаясь произнести это вслух, скрытая под покровом прекрасного самообладания страсть, непобедимый огненный столп, крылья жар-птицы за спиной, драконье дыхание, сжигающее все на своем пути полымя. Перед тобой сама Бездна вздрогнет и распахнется. Ты гроза, думает Рейстлин. Затаенное напряжение, моментально свергающееся на землю, разряд молнии, черный ураган волос, свежий запах озона над умытым миром. Но вслух этих слов он не произносит, вместо этого возвращая их к реальности из пространства мечтательных метафор. – Не так-то легко ответить тебе услугой на услугу, ученик, – удерживаясь от вздоха, резюмирует Рейстлин. – Что ж, шалафи, – Даламар все же решается взять руку учителя в свою и перецеловывает, одна за другой, все острые костяшки, – не этого ли вы хотели? Мы все же сравняли счет. Два – два.