Партию на равных

Рейстлин ненавидит просить. Он из тех, кто возьмет сам. Будет биться, пока не завоюет, заманивая на свою территорию, действуя своим оружием: хитростью, острым умом, несгибаемой волей, едкой насмешкой, тонким намеком на угрозу. Рейстлин привык к повиновению близнеца. К пониманию без слов, почти телепатической слаженности воина и мага. Когда просить не приходилось: Карамон унижал его жалостью к маленькому, хиленькому братику, но у него не надо было выпрашивать. Рейстлин принимал помощь с ненавистью к себе, не имея достойной альтернативы. Выплескивал гнев на близнеца: неужели тот так никогда и не будет защищаться? Неужели не отвернется, не ударит по лицу, не бросит его, сломленного и скулящего? Карамон не бросал. Любил. Прощал. Жалел. Не понимал главного. От его верной любви, от неоплатного долга становилось только тяжелее. Рейстлину не доводилось быть на одной стороне с союзником умным. Который был в долгу перед ним – и в его подчинении формально, по статусу. Карамоном он мог помыкать как хотел. И как не хотел, просто не в силах сдержаться – от горечи от взаимной зависимости. С Даламаром он был строг. Ядовит. Помыкать бы не стал. Недостойно сильного. Рейстлин не привык испытывать симпатию к тому, кем командует. Он не знал, что ему с ней делать. Как ее применить к так угодившему ему подарку конклава и Нуитари. Тому, кто уже сейчас узнал его так хорошо, что стал опасен. Рейстлин смотрит на ученика с яростью: что теперь с ним делать? Что должен был бы сделать за такое прегрешение истинный чёрный маг, не подверженный сантиментам? Ослепить, вырвать язык и вышвырнуть – чтобы никому не смел рассказать о том, как жалок великий маг Рейстлин Маджере, если его узнать поближе? Сломать прекрасный серебряный клинок, пока тот не замахнулся на кузнеца-ювелира? И, словно подтверждая его мысли о том, как хорошо эльф его знает, предугадывая почти любой приказ, Даламар поднимает темные глаза, почувствовав на себе злой взгляд. И тут же опускает их таким знакомым жестом. Гадает, мстительно думает Рейстлин, в чем провинился. Боится. Вот, метнулись ловкие пальцы: перепроверяет безукоризненно выполненную работу. И – вдруг ехидно дернулся край нежных губ. Думает, что понял? Разгадал? Что-то себе возомнил, когда убедился, что ошибки нет? Как бы Рейстлин умом ни презирал воспитание с помощью телесных наказаний, на него накатывает иррациональное желание с силой опустить ремень на ягодицы и спину ученика – пока боль не сотрет ехидство с красивого лица. Рейстлин вдыхает. Выдыхает. В груди скрипит, забитые бронхи чешутся, ранними сигналами предвещая приступ. Лет восемьдесят, напоминает он себе. Восемьдесят лет или около того лютые надзиратели выбивали ехидство из Даламара смертным боем и не преуспели в этом. Не понимали, кто перед ними. – Ты видишь что-то смешное в помете летучих мышей, ученик? – роняет Рейстлин. – Нет, шалафи, – стирает улыбку с лица эльф. – Что же тебя так веселит? – давит учитель. – Отвлекся, – быстро говорит эльф. И этот легкий румянец на скулах… Промахнулся. Был так близко. – Сделай перерыв, – велит Рейстлин, – и, пожалуйста, принеси мне мой чай. Когда ты примешься за работу снова, я ожидаю от тебя большей концентрации. Эльф повинуется. Не смогу, думает Рейстлин. Не хочу причинить тебе вред. Понимаю, что нет в мире верности, кроме верности себе – да даже и себе изменяют. Не хочу это понимать. Ты дважды отдал за магию родину. Обрёк себя на вечные скитания в неприютных варварских краях, нигде не находя умиротворения. Рискнув пойти в ученичество ко мне, был готов отдать душу и жизнь – был готов умереть под страшными пытками, оказавшись разоблачённым, невольный шпион. Магия перевесила. Поэтому я понимаю, где я окажусь в выборе между мной и магией, — а если мы поднимем ставки? В выборе между мной и этим миром, каким ты его знаешь? Если до этого дойдет? Не хочу этого понимать. Дерзкий, гордый эльф, бросивший вызов господам – ты склоняешь передо мной голову. Идущий наперекор пытавшимся подчинить тебя своей дорогой – без сомнений пошел за мной. Ты отдался мне настолько полно, насколько возможно отдаться человеку, не богу. Мой ученик.