Партию на равных

Даламар прилежно вычитывает заклинания и копирует те, которые пригодятся им в грядущей работе. Он настолько погружен в подготовку, что обнаруживает подошедшего к нему Рейстлина в последний момент, и вздрагивает от неожиданного зловещего появления своего шалафи. – Что занимает так много времени, ученик? – звучит голос без обвинения, но и без удовольствия. Даламар скромно поднимает мягкий взгляд тёмных глаз. – Я буду скоро готов, шалафи. Простите мне эту задержку. – Меня не интересуют твои извинения, – безэмоционально произносит маг. – Почему так долго? – Я медленно работал, – невнятно проговаривает Даламар. За самоуничижением Рейстлин чувствует ложь. Попытку что-то скрыть. Маг властным движением отбирает у него книжицу, в которую тот переписывает необходимые магические формулы, и бесстрастно пролистывает страницы. – Я не помню, чтобы я задавал тебе выдержки из “Арканус, Глориосус”. Даламар сутулится за столом, опираясь на локти, словно ожидая звонкого удара и загодя надеясь уменьшить площадь соприкосновения. – Том был в открытом доступе, шалафи… – И? – В “Золотом Сечении” Карренара есть ссылка на Тироса Манасского. А его учитель – один из составителей “Арканус…”. Мне стало интересно вернуться к первоисточнику, и я нашел несколько любопытных вариаций… Смотрите, шалафи… – То есть ты не готов потому, что отошел от предложенного материала, – подытоживает Рейстлин. – И обнаружил… – спокойные золотые глаза просматривают выписанные аккуратным почерком выдержки. – Да, шалафи, – говорит Даламар, проверяя в голове свое умозаключение. – Основную формулу, частным случаем которой является версия заклинания в “Золотом Сечении”… – И что ты намереваешься делать с основной формулой? – В нее же можно подставлять различные значения… – Какие именно ты собирался подставлять куда? Это поэтому я вижу на столе золотой переплёт? – Да, шалафи. – Даламар увлеченно открывает том с золотым переплетом, пролистывает до нужной страницы. – Как вы думаете, шалафи, если инвертировать инкантацию Нордумуса из “Фидес Фуриоса”, можно ли подставить ее… вот так? – Он берет чистый лист и по памяти набрасывает основные вехи формулы, обозначает подставляемые элементы. Рейстлин склоняется, вынимает у него из пальцев перо и с суровым прочерком исправляет огрех. Даламар слегка краснеет, но упорствует. – Это может сработать? – Не вижу причин не применить эту формулу, – пожимает плечами Рейстлин, возвращая книжку и с легкой насмешкой глядя на то, как Даламар увлеченно просматривает результат своих изысканий. – Значит, это верно? – уточняет эльф. – А ты сам не веришь своим заключениям, ученик? – Откуда же мне знать, шалафи? Я ведь не использовал это заклинание раньше. – Что ж. Ты сам дал себе ответ. Никто из нас двоих его не использовал. Вот и проверишь. – Я надеялся, что вы подстрахуете меня, учитель. – Если что-то пойдёт не так, я в первую очередь буду спасать себя, – холодно говорит Рейстлин. – Помню я, как вы себя спасали, – с ехидной усмешкой бормочет Даламар, вспоминая эксперимент по обузданию стихий для создания каскада силы. Учитель не только вытащил его из-под удара, но и выхаживал в ущерб работе, под конец основательно надорвавшись. – Что ты сказал? – Голос учителя звенит сталью. – Ничего, шалафи… Рейстлин гневно сверкает глазами: – Есть какие-то вопросы по существу? – Да, шалафи. – Даламар поддерживает том в золотом переплёте раскрытым, так, чтобы Рейстлину было удобно в него смотреть, не прикасаясь. – Здесь непонятная мне пометка. Что значит “пэнэтран”? – А. Это то, что тебе между нами вполне неплохо удается. – Вы меня заинтриговали, шалафи. – Пометка указывает на способ произнесения заклинания. – Как же его следует произносить? – Проникновенно. С чувством. – Разве есть вообще такое слово, – сомневается Даламар, конспектируя пояснение. – Что это за вопрос, Даламар? – холодно спрашивает Рейстлин. – Как ты определяешь, какое слово существует, а какое нет? Наличие в толковом словаре в палантасской библиотеке? Регулярное употребление в обиходе? – Резонно, шалафи… – Это слово из профессионального жаргона. Запомни. – Непременно, шалафи. – Скоро пора завершить работу. – Разумеется. – И, когда Рейстлин сутуло поворачивается, чтобы, тяжело постукивая посохом выйти из комнаты, Даламар окликает его ещё раз. – Шалафи?.. – Да? – Когда… я что-то произносил проникновенно? – негромко, но прочувствованно изрекает эльф, глядя на мага чуть искоса, с тенью притягательной улыбки. Некоторое время Рейстлин стоит, полуобернувшись, тяжело опираясь о посох, и смеривает ничуть не смутившегося ученика тяжелым взглядом. Эльф выдерживает этот суровый взор, не меняясь в лице. Рейстлин поворачивается, его посох ударяет о пол почти с барабанной гулкостью, и, чуть ли не хромая, маг приближается к ученику. Остановившись прямо перед ним, он отставляет посох чуть в сторону, и видит, как быстро промелькнул розовый язык, как увеличены зрачки неотрывно глядящих тёмных глаз. Долгое время они просто неотрывно смотрят друг на друга, бесстрастные золотые зеркала против полных желания тёмных лесных озёр. Наконец, Рейстлин берет на себя прервать тишину. – Это, – жёстко говорит он, – не вопрос по существу. – Позвольте с вами не согласиться, – с придыханием говорит Даламар. – Если я когда-то сделал что-то, что релевантно для корректного произнесения магической формулы, мне важно идентифицировать этот момент, чтобы суметь артикулировать заклинание правильно. – В ответ на это Рейстлин, если это вообще возможно, крепче сжимает губы. Даламар не отступает. – Что же за слова я произносил? При каких обстоятельствах? – Несмотря на имевшую место между нами небольшую интрижку, – жестко говорит маг, – я ожидаю от тебя профессионализма в академической обстановке. Даламар жмурится, ничуть не напуганный, нимало не обиженный презрительным словом, выбранным для описания их отношений. – Ваши слова, не мои, шалафи. Значит, мне удалось сказать вам что-то проникновенное в постели, – с удовольствием произносит он. – А не в академической обстановке… хоть и с пользой для нее. Похоже, с этим осознанием он будет довольно ходить остаток дня, как будто это вообще для него новости, сердито думает Рейстлин. Даламару же нравится каждое подтверждение тому, что его шалафи остался доволен, и слышать это он не устает. Рейстлин фыркает, разворачивается и уходит. Лучшего способа осадить своего ученика он придумать не может, а уж если по совести, ему становится нехорошо от того, что он взялся ругать подчиненного за свою собственную слабость. Хотя бы сейчас он ей не поддастся, и то хорошо. Хотя бы сейчас… Хотя бы сейчас ощутить эти горячие руки, ищущие по телу, горячее дыхание, услышать постанывание… Нет, обрывает себя Рейстлин. Не сейчас. * Оказавшись в отхожем месте в одном из эркеров Башни, Рейстлин беспомощно злится на очередной бунт своего организма. Похоже, выбора нет, и ему придется озаботиться тем, чтобы справиться со сложившейся ситуацией самому, даже без особого сладострастия, просто, чтобы оставить это происшествие позади. Вялая, но упрямая эрекция возвращает его к временам его юности и тому, как позорно ему приходилось прятаться, чтобы “разобраться” с ней. Разумеется, она возникала в самых дурацких ситуациях, – во время урока мастера Теобальда, например, будьте любезны и придумайте более неподходящие обстоятельства, – заставляя его сгорать от стыда. Особенно в Прудодонье, с его общей спальней и хлипкой створкой нужника, было трудно найти укромное местечко. Возраст и искалечившее его Испытание (особенно подарок Пар-Салиана) принесли ему в этом смысле облегчение. Какое-то время он жил в уверенности, что в его жизни не осталось места плотским утехам. Его это тогда мало огорчало: адские приступы удушающего кровавого кашля, изнурительная военная служба у Безумного Барона, а затем и накрывшая Ансалон война не оставляли места таким тревогам. Потом, смирившись с новой формой своего существования и приноровившись к ней, Рейстлин заносчиво гордился тем, что выше таких мерзких слабостей. Но прошло ещё немного времени, и к компании товарищей присоединилась Лорана с по-эльфийски нестареющим даже через призму проклятого зрения лицом. Ее золотые волосы снова заставили его с нежеланной регулярностью запускать руку в промежность, поддаваясь “мерзкой слабости” не реже любвеобильного Карамона, который умудрялся добирать свое даже после того, как они стали парой с Тикой. И вот сейчас, погруженного с головой в работу кабинетного учёного, оставившего карьеру боевого мага позади, уверенного, что ласк от других ему не сыскать, если не расплатиться щедро сталью в борделе, – сейчас его неистово раздразнил другой соблазнительный эльф, даря ему то, о чем он и мечтать не думал. Как теперь его учить и воспитывать, непонятно – если тому стоит заправить прядь за острое ухо или поднять темные глаза на учителя – и у Рейстлина начинает слабо подергивать между ног, как у юнца, ошалевшего от возрастных изменений тела. Остается только строго запретить ученику отвлекаться, и… и… Рейстлин стоит над дыркой отхожего места, растирая восставший против него орган. Как унизительно. Хорошо, что здесь хотя бы запаха почти нет, Даламар умело засыпает следы известкой – в том, чтобы заполучить в обучение бывшего слугу, немало преимуществ. Наглый ученик, думает он с негодованием, тебе повезло, что методы мастера Теобальда умрут на мне, а не будут переданы следующему поколению в твоем лице. Что я не заставлю тебя, в приступе брюзгливой ярости, обнажить ягодицы, стыдливо прикрывая член. (Тут Рейстлину приходится отступить назад и в сторону, чтобы опереться спиной на стену. Он еще раз бросает взгляд на щеколду, проверяя, хорошо ли она закрыта, и снова закрывает глаза). Не велю тебе наклониться всем корпусом вперёд, ладонями упираясь в стену. Не взмахну длинной ивовой розгой, пугая тебя звуком и заставляя внутренне сжаться. Не рявкну, приказывая расслабить ягодицы, хотя как их тут расслабить. Не стану тебя сечь с размеренным свистом, пока класс в тягостном молчании, прерывающемся только истеричным похихикиванием, смотрит на наливающиеся розовым полосы. Не дам полосам покрыть всю белую кожу. Не дам им пересечься, заставляя тебя дергаться. Не ударю тебя несколько раз диагонально поперек полос по окончании, закрепляя урок… Член Рейстлина знаменует победу над разумом и силой воли, достаточно бурно исторгая семя, и маг брезгливо встряхивает пальцами и оглядывается по сторонам, словно пытаясь отчураться от напавшего на него со спины без предупреждения оргазма. Но этой брезгливости далеко до того – тоже знакомого ему с лет юности – отвращения к себе, в котором маг тонет с головой, как в трясине, дойдя в своей постели. * Оказавшись поздним вечером в своей постели, Даламар наконец дорывается. Еле дотерпел. Едва скользнув под прикрытие тонкого покрывала, он тянется рукой вниз, неудержимо лаская себя, – да, пожалуйста, ох, как же это приятно, – другой рукой проводя по груди и горлу. Он жмурится, купаясь в фантазии, в которой спровоцировать Рейстлина во время их беседы ему удалось. “Как ты смеешь, ученик,” – чеканит его учитель в его воображении, угрожающе сверкая золотом глаз. “Мне показалось, что это был намёк,” – лукаво отвечает Даламар. Рейстлин отставляет посох, покрывая оставшееся между ними расстояние, золотые пальцы охватывают горло Даламара под самой челюстью, каждый палец упирается в ранимую плоть под самой изогнутой костью как копье. (Пальцы распростертого на спине Даламара, отчаянно доставляющего себе удовольствие, имитируют воображаемое движение). “Если тебе что-то кажется, ученик, то либо утрудись подумать, либо оставь это при себе.” “Простите меня,” – сглатывает Даламар, закидывая голову дальше назад в надежде уменьшить давление. “Мне не нужны твои извинения,” – бесстрастно наступает Рейстлин. Даламар нежно, просительно кладёт кисть руки магу на запястье и медленно опускается на одно колено. “Не наказывайте меня,” – по наитию шепчет он, со смиренной просьбой глядя на мага и видя, как эти слова ударяют того поддых, находя слабое место, моментально заставляя бурлить кровь. Он осторожно разгибает золотые пальцы, отводя их из-под челюсти, и страстно целует их. “Я ценю вашу заботу обо мне, ценю ваши слова о том, что вы не хотите меня наказывать, но по вашим глазам я вижу: сейчас вам больше всего хочется приковать меня к позорному столбу и как следует отхлестать плетью.” Рука Рейстлина вздрагивает в его собственной от рисуемой магу фантазии, и Даламар, пряча ухмылку, продолжает: “Мой милостивый шалафи. Позвольте мне загладить мой проступок.” “В этом,” – шипит Рейстлин, “я ожидаю от тебя большего прилежания, чем то, которым ты удостоил полученное от меня задание.” Рейстлин извлекает член жестким движением, намереваясь с силой запихнуть его Даламару в рот, но эльф опережает его, жадно заглатывая тот до самого корня, и с хорохорящегося Рейстлина мигом сдувает всю заносчивость. Вразрез жесткому тону, ладони приземляются по обе стороны головы эльфа нежно, ласково, и Рейстлин издает протестующий звук, который, тем не менее, вовсе не означает, что Даламару следует остановиться. В сладострастном полусне, эльф водит головой взад-вперед почти так же резво, как в реальности рукой под одеялом – покуда воображаемый Рейстлин не отталкивает его и не командует ему сесть на край стола, набрасываясь на него с холодной методичностью, входя в него с жаркой силой, и равнодушно, скорее из чувства справедливости, чем по любви, но невыносимо приятно стимулируя его член своей рукой. “Вы довольны, шалафи?” – шепчет Даламар сквозь полустон, когда маг в его воображении замирает, получив свое. “Да, мой серебряный,” – подтверждает тот, шепча на ухо, обдавая его горячим дыханием. Даламар взрывается от наслаждения, разбиваясь, как штормовая волна об острые утесы, с трудом собирая себя обратно по каплям – каплям пота, насквозь промочившего пряди на лбу, каплям— Ему немного неловко представить, каково ему будет в следующий раз смотреть учителю в глаза. Пусть между ними что-то было… “и есть, и есть,” только непонятно, когда есть, а когда нет, шалафи… но… всегда стыдно встречать в нейтральной обстановке того, на кого мастурбировал. Но этот стыд – ничто по сравнению с тем предвкушением, с каким Даламар думает о следующем разе, когда загнанный, зажатый, беспощадный – ласковый, чувственный, внимательный Рейстлин позволит ему коснуться своего тела.