Партию на равных

Очередной успешный шаг в работе знаменуется очередным ужином с вином. В вине в Башне недостатка нет и в будни, но все же такой ужин это особый жанр. В отличие от ежедневной совместной работы, можно много говорить, в отличие от лекций, можно пространно отвечать. И – можно о личном. Рейстлин думает вслух, держа бокал в чаше руки, проводя смоченным пальцем по краю так, что тот тихонько гудит в паузы и снова замолкает, когда чарующе вступает шалафи. – Подумать только, какие бывают профессии, – говорит он. – Палач. Инквизитор. Профос. Целая должность, заключающаяся более-менее в том, чтобы избивать рабов, солдат и слуг. На галерах, в казармах. И в благополучных благородных домах в Сильванести. Что приводит меня к заключению о том, насколько огромен там размах телесных наказаний – содержать целого слугу специально в этой должности. – Иногда господин управитель оказывал мне эту услугу сам, – криво ухмыляясь, говорит Даламар. – Подменял? – ядовито интересуется Рейстлин. – Больше обычного злился. – Но иногда тебе удавалось разменять наказание на… другое наказание, – говорит Рейстлин, не глядя на него. – Да, – немедленно подхватывает Даламар, с тенью улыбки всматриваясь в свой бокал. – Это снова возвращает нас к временам служения лорду Теллину. Если мне не удавалось извернуться раньше и я уже был разложен на лавке… тогда я говорил… я лгал, разумеется… – его голос снова изменяется, но Рейстлина бы он не провёл. – “Мой господин… попросите Э’ли дать мне сил перенести это”. И он отвечал мне, что Э’ли милостив и всегда со мной. Э’ли, разумеется, ни разу не вмешался защитить ни меня, ни якобы любимый им народ во времена войны. Но лорд Теллин убедительно веровал. “Сердце мое разрывается от необходимости подвергать тебя этому,” – с пафосом произносил он. “Вашими молитвами, пусть Э’ли поможет мне выстоять,” – отвечал я, и изгибался, стараясь выглядеть зазывающе. Часто мой лорд Теллин от такого был не в силах сдержаться. Он подходил ко мне… Раздвигал мне ягодицы. Долго просто стоял, сипел и любовался на мое… отверстие. Гладил его пальцем. Пошлепывал по нему. И наконец объявлял: “Возрадуйся. Мои молитвы услышаны. В своей всемилостивости Э’ли прощает твое прегрешение.” После чего ковырялся пальцем глубже. Когда, разведя края, видел розоватую слизистую, синеву вен, то едва ли не кончал от одного этого зрелища. – Какой отвлекательный маневр, – хмыкает Рейстлин. – Привычку терпеть боль с годами можно наработать – но сама порка не становится менее болезненной, шалафи, – слегка уколотый замечанием, указывает эльф. – О боги, Даламар. Я не осуждаю тебя. – Мне требовалось поблагодарить Э’ли, который якобы даровал мне прощение, хотя дело было только в разбуженной похоти его служителя, которому я, в отличие от его бога, действительно принадлежал. Который сам, без всякого заявленного божественного вмешательства решал, пороть меня, брать меня или миловать. И самого служителя приходилось благодарить тоже. “Миром правит любовь, возлюбленный сын возлюбленного народа,” – говорил мой владелец, приставляя член к так распалявшему его отверстию. И показывал мне “любовь”. – Если что-то способно охладить пыл, на корню задушив желание, то это такой рассказ, – с неприязнью говорит Рейстлин. – Плюс в демонстрации такой божеской любви был в том, что, как я уже говорил, он редко делал мне больно. Ему хотелось воображать, что каждый раз он “дарил” мне лучший секс в моей жизни. Поэтому если он делал мне больно нечаянно, он старался изменить что-то, чтобы мне было приятно. – И было? – Как мне ни стыдно – да. В целом, это было значительным улучшением… моего качества жизни. За исключением… – Чего же? – Во время нашей “близости”, Лорду Теллину редко бывало угодно дозволить мне касаться себя рукой. Он находил это непристойным. Такое удовольствие доставалось мне в те разы, когда он сам снисходил до того, чтобы предложить мне— свою руку. Но не всегда. – Ничего себе. – Самое смешное это то, что несмотря на гораздо более либеральное отношение в целом, лорд Теллин строго воспрещал “саморастление” в любом виде. В доме лорда Рэлана со мной обращались гораздо грубее, да и жёстко пресекали все попытки сойтись между слугами, но, покуда мы вели себя тихо, к самоудовлетворению управитель относился спокойно, как к неприятной неизбежности. Лорд Теллин же признавал только учение Э’ли, говорящее, что соитие дозволено исключительно для воспроизведения рода… – Погоди. Это он с тобой так пытался получить потомство? – На этот вопрос ответ мне получить не удалось, я же не мог задать его напрямую. Каким-то волшебным образом на слугу и господина эти правила не распространялись. Но при этом трогать себя между ног было разрешено только в целях гигиены, едва ли не нормированным количеством касаний. Доходило до абсурда: летом у меня даже не было одеяла. В этом мне не отказывали ни в доме лорда Рэлана, ни надзиратели на сезонных работах; даже на чёрных работах мне доставалась как-нибудь тряпка или циновка, в которую можно было завернуться. – А зимой руки разрешалось держать только поверх одеяла? – Именно. При храме, во время омовения, была лишь заслонка из тоненьких реек – и не было дверей, за которыми разрешалось бы скрыться, чтобы не дай Э’ли не мыть свой член слишком усердно… – Могу представить, как он тебя наказывал— – “Корректировал”. – Как он тебя “корректировал” за такое ужасное окаянство. – Совершенно верно, шалафи. От весьма ощутимой порки – до соития под разговоры о том, что он-де тоже познал искушение блуда с самим собой, так как давно живёт под тяжким бременем неразделенной любви. К сестре лорда Рэлана, надо добавить. – И он нимало не сомневался в правомерности своих действий? – Под это была подведена значительная база священных текстов. – Даламар цитирует вдохновенно и свободно, подтверждая, что в храме он провёл немало времени: – “Малакию деющий осуществляет блудную страсть во всей силе, отдаляя себя от Э’ли.” – Вот что бывает, когда у старых импотентов в храмах появляется слишком много свободного времени, – с иронией произносит Рейстлин. – Кстати, не только в храмах, привет, Пар-Салиан. – “По вине малакии душа теряет девство, которое есть драгоценнее всего на Кринне. Раз потеряв его, не вернешь всевечно. Такова жертва, приносимая Бездне, к ней неотвратно приближающая…” – И это Теллин считался милостивым хозяином? – О да. Смотрите, как мягкосердечный лорд Теллин благоволит своему слуге. – “Малакия”. Изнеженность… Если кто-то являет собой образец картерии, то это ты, Даламар. – Вы льстите мне, шалафи… – Даламар. – Шалафи? – Мне хочется совершить путешествие в Сильванести – и казнить этого святошу каким-нибудь изощренным способом. – Можете не утруждаться, шалафи, – грустно улыбается эльф. – Лорд Теллин пал в войне. Но… – Что же? – Знали бы вы, как мне хотелось бы совершить путешествие в Сильванести, – с горьким достоинством говорит Даламар, расправляя плечи – вся эльфийская надменность словно оттеняет его силуэт при мысли об этом. – Я не понимаю, – шелестит Рейстлин. – На твоем месте, я бы не дожидался изгнания, а ушел бы при первой возможности. – Леса не виноваты в жестокости господ. Дух места неповторим. Больше никогда и нигде я не чувствую себя дома. До кошмара Лорака это было самое красивое место на всём Кринне. Рейстлину хочется спросить, чего же Даламару так не хватает, но он прикусывает язык. Идиотский вопрос – чего созданию осиновых лесов и изящных городов не хватает в проклятой Башне, запертому среди темноты пыльных книг, с хилым и непредсказуемым учителем, к которому он зачем-то тянется, хотя половину времени боится пуще своих бывших господ. – Все в порядке, шалафи? – доносится до него голос эльфа, нарочито небрежный. – Нет, – говорит Рейстлин, – в этом мире что-то очень сильно не в порядке. Словно бы это нуждалось в очередном подтверждении. Они долгое время сидят в тишине. Я видел, что творили над пленными у Предела Надежды, мрачно думает маг, как обращались с рабами в Нераке, я был свидетелем насилия у самой цитадели, посвященной Мишакаль, мое собственное проклятие быстротечностью и тленом на меня заботливо возложил глава Конклава в своих белых мантиях. От того, что зло рядится светом, оно ни на мгновение не перестаёт быть злом. Единственный способ обуздать его – овладеть его оружием, говорить с ним на его языке, жестокостью сокрушить жестокость. И я в этом преуспел. Но из тьмы Бездны ко мне тянутся щупальца Такхизис, и я прекрасно знаю то, во что так долго не верил Карамон. Я отравлен тьмой, поражающей меня, когда я ближе всего к тому, чего вожделею. Выбивающей землю из-под ног, стоит ей почуять малейшую слабость. И моё желание она оборачивает жаждой боли, оборачивает против того, кто стал мне ближе всех. Поэтому желать чего-то, тем более кого-то, мне противопоказано. Надо продолжать идти к цели, а не сбиваться на то, что ведёт меня к провалу. Разверзает щели, в которые засунет когти Такхизис, чтобы с хрустом выломать грудную клетку и позвоночник, сломить меня. – Я не знаю, о чем вы сейчас думаете, шалафи, – снова доносится до него небрежный голос эльфа, крутящего вино маленьким водоворотом в своем бокале, – но я готов встать рядом с вами и пойти их всех поубивать. Потому что вы выглядите приблизительно так, словно это и собрались делать. – Он улыбается учителю острой улыбкой смертельного оружия. Рейстлин измученно трёт переносицу у самого лба, неспособный сейчас оценить приверженность ученика. “Поубивать”. Маг мрачно усмехается в ненависти к себе. Все как обычно, давайте героически огнем и мечом истреблять врагов, это проще и веселее, нежели укрощать черноту, заставляющую сгнивать собственную душу. Когда-нибудь я причиню тебе боль, более сильную, чем ты сможешь вынести, безнадежно думает Рейстлин. Сколько ты ни ласкаешь меня, одаривая меня невиданным наслаждением, так напоминающим магию в низшей, физической форме, мне не отказаться от сладострастных видений, в которых ты дрожишь и стонешь от боли, полосуемый тяжелой плетью. – Позволите мне вас отвлечь от ваших мрачных мыслей? – мягко предлагает Даламар. – Не так, Даламар, – с такой же мягкостью отвечает Рейстлин. – Сегодня из меня… – он не договаривает. Эльф притворно отвлекается на что-то, будто не слушал. – А вот плечи отчего-то затекли. Как же он расцветает каждый раз, думает Рейстлин, когда засиявший Даламар заходит ему за спину и осторожно начинает развязывать завязки мантии, как это вообще так получается, чтобы с его-то прошлым в нём осталось столько радостной наивности молодого создания. Рейстлину неприятно, что защита мантии исчезла с сутулых плеч. Неприятно касание воздуха. Неприятно очередное напоминание наготы о собственной гротескной тщедушности. Неприятно касание к волосам, дурным ознобом ощущающееся вдоль всего позвоночника. А ловкие белые пальцы – приятны. Они гладят забитые мышцы мягко и упруго, интуитивно находя нужное касание, но с необъяснимым удовлетворением Рейстлин убеждается, что… – Как интересно получается, эльф, – говорит он. – Несмотря на твое богатое образование из Сильванести, никто не учил тебя правильно разминать мускулы. – Простите, шалафи, – шепчет Даламар, приникая лбом к его затылку. Хотя бы вины в его голосе сейчас нет, только досада на себя. – Мне не требуется тебя прощать, я могу тебя научить, – говорит Рейстлин, вставая со стула и с облегчением поднимая мантию обратно на плечи. Он приобнимает Даламара, перенося его в спальню, приспускает его мантию и нижнюю рубашку, укладывает текучего, как жидкость, эльфа на кровать. Начинает мягко скользить ладонями. – Ты уже прекрасно умеешь делать разогрев. – В ответ на это Даламар издает какое-то непонятное фырканье. – Я сказал сейчас что-то смешное, ученик? – Разогрев – это когда профос к вам благоволит, шалафи, – говорит он. – То есть? – То есть не сразу лупит, простите, со всей дури, а сначала лупит легонько, и только потом уже со всей дури. – Тут принцип похожий, – соглашается Рейстлин, – только мы все же ограничимся значительно меньшим воздействием. Запоминай как следует, основные положения пригодятся тебе где-то через пятьсот-шестьсот лет, когда твое тело со скрипом начнет выносить поздние вечера корпения над книгой. Пока что это только для развлечения. – Мне нравится это развлечение. – Давай повторим невероятно творческие названия мышц воротниковой зоны и около нее. С тобой вместе мы их не проходили, но ты, несомненно, читал о них в анатомикуме. – Там было как-то мудрёно, шалафи. Я помню, что их названия чаще всего указывают на их форму и способ крепления, но автор предлагал разделять их на два слоя, а один слой разделять ещё на два. – Верно. Давай примем за исходное положение, что поверхностные мышцы лежат в два слоя, а под ними находятся глубокие, которые не так просто задействовать. Вот здесь, – он заводит ладони вперёд, под челюсть эльфа, проводит разведёнными веером пальцами вниз к ключице и скользит к верхним рёбрам, – подкожная мышца шеи, как понятно из названия, поверхностная. Она пытается защитить вены, несущие тёмную кровь. – Не так просто защитить шею от атаки. – Под ней, вот здесь, моя любимая, с труднопроизносимым, но самим за себя говорящим названием грудино-ключично-сосцевидная мышца. – У вас есть любимая мышца, шалафи? – Да, я же говорю – эта. Такое красивое диагональное обрамление горла – начинает просматриваться под ухом и стремится к ключице. Она прекрасно видна, когда ты в подчинении мне забрасываешь назад голову. И ты видел, что это со мной делает. Не знаю, что заставляет меня раскрывать тебе все карты, но мне всякий раз хочется вцепиться в неё зубами.... – Мне хочется, чтобы вы это сделали. Жестко сжали ее в волчьем захвате, обязательно, чтобы остались красные следы и синяки. – Хм. Вот здесь – жевательные мышцы, они часто напряжены у того, кто старается не говорить правду, чувствуешь? Подозреваю, что очень чётко, мой скрытный ученик. – Как будто от вас можно что-то скрыть, шалафи. – Долго же ты это осознавал... Под затылком мышц так много и они такие скучные, что мы ограничимся совместным воздействием круговыми и продольными движениями, – от размеренного голоса учителя эльфа клонит в сон, – на поперечно-остистую мышцу, длинную мышцу головы, длинную мышцу шеи, это, отметь особо, разные мышцы; ременные мышцы, подзатылочную мышцу, большую заднюю прямую мышцу головы, а также и малую, верхнюю и нижнюю косую... – Воистину, того, кто составлял номенклатуру, в тот день накрыло необычайным приступом вдохновения, – полусонно ехидничает Даламар. – Но зато никогда не было так просто сдавать экзамен, не подготовившись... – Ты хоть раз решился явиться ко мне на экзамен неподготовленным? Если мы скользнём ниже, то появляются мышцы, как ты и говоришь, названные за свою форму: трапециевидная и ромбовидная. Кстати, здесь есть над чем поработать: много застарелого напряжения. – Тонкие пальцы прослеживают очертания, сладко разминая. – Я не буду сейчас опускаться ниже по спине. Но если идти глубже, то здесь становится понятно, почему непросто воздействовать на наружные межреберные и подвздошно-рёберные мышцы. – Но надо? – Но надо. Если же мы перейдём в сторону, к плечам, то здесь, за гребнем лопатки - мышца дельтовидная, а под ней обитают мышца соответственно надостная и подостная. И на этом, пожалуй, я завершу сегодняшний практикум, и продолжу без дальнейших пояснений. Равноценный обмен, Даламар – обучение искусству разминать затекшие мускулы за профессиональное владение приемами в постели… – Вы так говорите о моей искусности в постели, – с достоинством говорит Даламар, – будто я попал к вам прямиком из публичного дома. – А в Сильванести есть публичные дома? – Везде есть публичные дома, шалафи. – Я имею в виду, что, учитывая, как с вами обращались, и, очевидно, не только с тобой, я не думал, что в них была нужда? Это, считай, твоя вторая профессия. – Сервиторы – низшая каста, но все же мы сильванести. Меня били, да, мне приходилось согревать постель моих господ и надзирателей по первому требованию, но, как вы видите, на мне почти не осталось следов от такого обращения. Как бы низко ни стояли сервиторы, кагонести стояли неизмеримо ниже. Меня брали жестко, до боли, не заботясь о моем удовольствии или даже наслаждаясь причиняемым мне… неудобством, но не имея намерения повредить. Меня не связывали в унизительной позе, подтянув колени к плечам, выставив зад. Не проверяли, какой… длины и какого обхвата… предметы могут в меня поместиться. До самого Тарсиса меня не насиловали несколько мужчин одновременно… для кагонести, скинувшаяся на одного катамита компания, которую приходилось со рвением обслужить, была привычным делом. Рейстлин слушает бесстрастно. Ни следа злости или возмущения. – Я видел такое и страшнее, – спокойно говорит он. – Видел я, как получают наслаждение полуогры. И как развлекаются над пленными человеческие солдаты. Очень поучительно было наблюдать, что сделали со своим бывшим мучителем освобожденные рабы, равно как и то, как долго они это делали. Но никогда я бы не подумал, что на это способны так ценящие жизнь эльфы. – Эльфийская жизнь длинна, шалафи. Чувственные удовольствия приедаются с годами, а потребность никуда не девается. – Особенно если речь идёт о служителях Э’ли, я запомнил. – И все же ни один эльф, каким бы тёмным он ни был, не предастся некрофилии. Ни одного не заводит расчленять своих жертв во время акта – так, как это делают огры. И даже насилуют находящихся под действием наркотических веществ нечасто. – О нет, куда пикантнее творить все это над кем-то, кто находится в сознании и способен до малейшей детали ощутить то, что его милостивые клиенты делают. Неужели синяки и припухлости, а также следы прежних “наказаний” не оскорбляли их чувство прекрасного? – Вы как-то сказали про меня “заживет как на эльфе”. Вы очень правильно сформулировали: наши ранения заживают медленнее человеческих, но оставленные шрамы хорошо выглаживаются со временем. Наша кожа не склонна образовывать келоидные рубцы. И все же некоторые повреждения заживают десятилетиями. На мне вы не видите следов каленого железа или резаных шрамов. Мне не выбили ни одного зуба, меня редко и мало били по лицу именно из таких соображений, все-таки сервитор должен был смотреться холено и пристойно. – Ты убедил меня в целесообразности публичных домов в Сильванести. – Но главное искусство, которому обучают там – это не умение стойко принимать и переносить увечья. Это в первую очередь искусство развлекать любого, кому бы ты ни достался на ночь. Технические приемы нарабатываются довольно быстро, все же не так много способов соединять тела. Но удовольствие состоит не только из телодвижений. – Как раз этому, мне кажется, тебя бы обучать не пришлось. Не-техническая часть дается тебе интуитивно. – О, нет, шалафи. Мне иногда удавалось заговорить зубы лорду Теллину, но это, пожалуй, единственный случай, когда мне удалось завлечь того, кто мне не нравился, и то больше играя на его очень очевидных запретных желаниях. Пытаться нравиться я умею только тому, кого желаю сам. – Я не верю тебе, но считай, что я польщен. – Катамитам кагонести приходилось же уметь подладиться под любого. Эльфам поседевшим – восторженно расписывать, как им нравятся опытные мужчины постарше. Жестко вдалбливающимся в них Дикомчащимся – что они обожают таких сильных воинов, воистину умеющих доставить им удовольствие. Пресыщенным вельможам, обсасывая их вялую плоть – как им нравятся такие благородные и нежные. И так далее. Рейстлин хмыкает. – Я готов на сегодня, ученик. В следующий раз будешь практиковаться на мне. И, я смотрю, тебе было слишком просто, так что задаю тебе выучить названия мышц на языке аркана. Сможешь бить по ним заклинаниями прицельно. Теперь – попей воды и иди спать. До завтра, ученик. Даламар немного мнётся, не решаясь испросить позволения остаться в постели своего шалафи – не для того, чтобы приставать, просто, чтобы быть рядом. Такая неизведанная близость – просто сон рядом с другим. И – так и не решается. Но вместо этого решается на другое. – У меня нет профессии, шалафи, – говорит он. – Ни первой, ни второй. Я не слуга, эти оковы я сбросил, покидая родину. И тем более не наложник. Рейстлин кивает. – А твое обучение у меня… – Это не столько профессия… – серьезно говорит Даламар. И, не сговариваясь, они произносят вместе: – Это призвание.