Партию на равных

Над Палантасом лежит туман, точно дымная завеса ладана в храме Паладайна. Затем его разгоняет подымающийся ветер: он воет, забираясь в щели, резонируя в полостях на поверхности Башни. Солинари застилают и снова открывают рваные, как знамена побежденных, облака. Весь вечер – и от съедающего звуки тумана, и от заунывного стона ветра, и от метущегося свечения небесного тела – кажется каким-то потусторонним. – Придешь ко мне, когда наступит самый тёмный час перед рассветом? – шепчет Рейстлин, встретившись – едва не разминувшись! – в коридоре с учеником. – Когда зайдет Лунитари, но ещё далеко до первого зарева солнца? В час черного молчания, когда замирает весь мир? Эльф безмолвно кивает. Так много слов для Рейстлина, который и приказать едва снисходит жестом. Даламар не намерен отказываться ни от единого приглашения, что бы то ни сулило. * И Даламар приходит, когда в непроницаемой черноте ветер затих, словно без следа поглощенный Бездной; когда низко над горизонтом взошел темный лик его покровителя, которому он так беззаветно себя посвятил. Пальцы безмолвно ложатся на дверь спальни, и она отворяется без скрипа, без ответа. Даламар слишком умён, чтобы раздеваться. Слишком внимателен, чтобы просить. Мир – молчание. Перемирие. Или же?.. У дальней стены спальни горит лишь несколько толстых свечей, не волшебный свет. Даламару видно своего шалафи гораздо чётче, чем тому – ученика. Эльф мягко опускает веки – не хочет жульничать. Шалафи не зря выбрал час, когда темнота ложится поверх глаз мягче шелковой повязки. Легкий шелест одежд. Красноватое пятно под веками покачивается, подсказывая, что одна свеча движется к нему. Даламар стоит, замерев. Шалафи заходит ему за спину. Тонкие пальцы легким касанием велят развести косые полы, диагонально пересекающиеся на груди – одной рукой неудобно. Эльф подчиняется, поднимает подбородок, слегка потряхивает волосами – приятно, что чуть воздушней становится на затылке. Ныряют по первую фалангу под шелковый подборт, раскрывая края дальше, ниже, до солнечного сплетения. Останавливаются. Раздается легкое, почти беззвучное— хмыканье через нос. Горячий воск плещется в выемку ключицы и мчится вниз по груди. Даламар дергается, не поднимая рук, и улыбается. Снова легкий звук толчка воздуха через нос. Шалафи берет ученика за руку, ведёт за собой в глубь комнаты. Указательный палец мазнул вниз от яремной ямки – и руки ученика повинуются: развязывают падающий на пол шелковой струей расшитый пояс, разводят до конца полы. Снова видится под веками красное марево одинокой свечи, предупреждая. Воск выплескивается под ребра, на край живота и бежит вниз, к бедру. Даламар издает короткий, тихий звук удовольствия: от легкой, тут же исчезающей почти-не-боли жарко в паху. Воск плещется – поверх плеча, о грудь, вниз в складку между пахом и бедром. Рука, в которой покачивается красное пятно очередной свечи, на мгновение колеблется. Даламар, не раскрывая глаз, хватает ее за запястье и дергает. Горячий воск хлещет на лобок, на полутвердый член. Это уже чувствуется основательно, жжется не понарошку, хоть и ненадолго. Воск горячее обычного: Даламар не знает, что его шалафи над этой свечой наколдовал, но плавится она определённо при большей температуре, нежели чистый воск. Эльф дергается, забрасывает голову дальше назад, упрямую спину чуть прогибает. Больно. Хорошо. Его шалафи тихонечко, почти беззвучно посмеивается. * Загодя растопленный воск весь пролит. Тонкие одиночные капли с наклоненной свечи последним тоном завершают действо, эльф подставляется с легкой улыбкой. Рука не тянет – легко касается кончиками пальцев, и ведет за собой, когда Даламар устремляется за ее теплом, боясь, что контакт прервется, чуть не спотыкаясь. Шаг получается длинным, совсем не плавным, колено глубоко сгибается, и выходит невольный поклон. Застывший на теле воск местами идет трещинами и начинает отколупываться. Остановившись, эльф вновь вытягивается во весь рост, но выглядит от этого не уверенным в себе, а стройным, трепетным, как тростник готовым колыхнуться от малейшего дуновения. Кончики тонких пальцев касаются подбородка, направляя его вниз и в сторону, к себе. Даламар осмеливается открыть глаза. Они смотрят друг на друга спокойно, ученик и учитель. У Даламара проносится мысль, что нигде и никогда ему не бывает так спокойно, как в руках своего шалафи. Все предопределено. Сопротивление могучему магу бесполезно. Даламар заранее, без битвы и без болезненного принуждения сдается на милость заведомого победителя – и Даламар выдыхает. Словно можно расслабить вечно готовую к опасности спину и просто ждать, что будет. Сложив оружие. Под безвольно повисшим в безветрии истлевшим белым флагом. Не волнуясь – потому что бессмысленно. Даламар подчиненный. Даламар ждет. Даламар – доверяет. Взгляд Рейстлина скользит, указывая на круглое старое зеркало, насквозь из темно-желтого металла – то ли светлый сплав шлифованной бронзы, то ли золотистая латунь. У него нет рамы, только по краю бежит замысловатый выгравированный узор. Капризный металл окислился и пошел темными пятнами от времени и сырости, поверхность вся в царапинах, но зеркальную середину недавно отполировали до первоначального блеска – не кругом, а словно несколькими неровными мазками толстой круглой кисти. Как будто в три-четыре движения небрежно протерли запотевшую после купания середину полотенцем. В золотистом отражении разница между прекрасной, необычной кожей мага и не по-человечески светлой кожей эльфа стирается. Это зеркало тут обычно не стоит – по очевидным причинам, проклятый видеть перед собой тлен Рейстлин не горит особым желанием с утра пораньше созерцать собственный череп с облезающими с него лохмотьями гниющей плоти. По крайней мере, Даламар так догадывается: это тема больная и запретная, он до сих пор не знает, как такое зрение работает. ...Значит, шалафи это зеркало где-то нашел. Значит, зачем-то. Значит, это зеркало специально для этой ночи. Убедившись, что его ученик о наличии зеркала узнал, маг проводит кончиками пальцев по лицу Даламара. Мгновенно поняв приказ, тот снова закрывает глаза, поворачивается к зеркальному кругу, чтобы магу было его видно в отражении. Рейстлин заходит ученику за спину. Беззвучно смазывает палец слюной. И касается самого кончика с любопытством ждущего развития событий члена, выманенного болью и сладостью подчинения. Даламар чутко вздрагивает. Он еще не знает, что это не только начало. * Он сам дразнил так своего шалафи, легкими движениями, заставляя до скуления, до воя желать большего. Но тут же и додавал желаемое, показав, как оно сладко. Его шалафи совершенно спокоен. И не торопится предложить что-то сверх этого касания. Инстинктивно Даламар понимает, что ему требуется стоять тихо. Не шевелиться. Это не так-то просто – даже будучи бесшумно смоченным слюной, палец на полуобнаженной головке ощущается слишком сильно. Касание к устью – запредельно, невыносимо— не сказать, что сладострастно, не сказать, что больно, даже не щекотно – его просто действительно не выдержать. Даламара выгибает. Маг убирает руку. Эльф закусывает губу, чтобы не простонать вслух от обиды. Ждет – будет ли ещё воск? Или лёд? Будет ли что-то острое, колющее металлом? Или что-то хлесткое, со щелчком расцвечивающее кожу едва видными в темноте пятнами? Дыхание. Только легкое дыхание. Долгая пауза. Волосы, мягкие, как паутина, щекотнули – и исчезли. Даламар слишком послушен, чтобы просить. Награда приходит в виде слишком легких касаний по всему телу. Только влажная подушечка одного пальца о самый кончик уха, не потирая, не гладя – дотронулась и исчезла. Только два пальца прослеживают изгиб ребер, нырнув под шелк, давя не сильнее округлого кончика пера. Только тыльная сторона руки дотрагивается до впадины у лобка и тут же исчезает. Победитель берет свое – невыносимым. Даламар платит сполна, верный своему немому обещанию. Два пальца неслышными прикосновениями берутся чуть сдвигать крайнюю плоть. Терпеливо. Неустанно. Ее скольжение – единственное, что дарит удовольствие. Даламар сглатывает поскуливание. Ловкие, беспощадные пальцы ныряют под головку, находят уздечку. Пробуют тянуть. Пробуют перекатывать. Открывают, что происходит с испытуемым, если там потереть, нарисовать кружок или знак бесконечности. А. Ах. Так. Теперь у них есть не только цель, но и направление. Что ж, он был прав, с удовольствием подтвердившего гипотезу ученого думает Рейстлин, интересно, как боги благословили их всех разной чувствительностью. Он оставляет влажную подушечку лишь одного пальца. Сдерживать рваное дыхание становится все труднее. Призрачная память о служителе Э’ли, который всегда мог прервать его, мелькает, напоминая о том, что Даламар открыл нечаянно: что так – вполне возможно, и тем придавая эльфу упорство. Но он приказывает воспоминанию убраться вон с властностью господина. Ни один ханжа не вклинится между ним и дарящим сладкую муку шалафи. Он представляет перед собой перепутье дорог. В одном направлении Рейстлин сладостно терзает его и отсылает прочь. Это неплохой вариант – если Рейстлин только его не свяжет, он обильно кончит от своей руки как только окажется один, даже несмотря на возможный запрет. Он предпочтет просить прощения, а не разрешения. В идеальном варианте, следуя прямой дороге, Рейстлин смилостивится и додаст ему то, что ему так нужно, – ладно, это не необходимость, то, чего ему хочется, просто хочется – обхватив его член рукой, скользя через венчик, усилив нажим, наградив— максимальной амплитудой. Даламар запрещает себе на это надеяться – если и будет так, то пусть это будет невероятным благословлением, а не пошлым удовлетворением потребности. Когда его шалафи шел прямой, проторенной дорогой? И, наконец, самый вероятный вариант развития событий: Рейстлин доласкает его до той границы, после которой тело рвется как дикий зверь, более неподвластное разуму, неостановимое усилием воли – и уберет руку. Тело выплеснет семя, израсходовав весь нагнетенный запал, все силы, но, лишенное в последний момент ласки, не одарит пиком удовольствия. Даламар снова невольно оказывается в служении при храме Э’ли: вспоминает, как обидно было переносить ту порку, не сумев даже получить удовольствие, о котором так молило измученное навязанным воздержанием тело – просто за следы невольно вытекшего семени, которые он не успел скрыть, когда его прервали… одновременно слишком рано и слишком поздно. Изыди. Я не там. Я здесь. В объятиях темноты. Под покровом Нуитари. В нежных, безжалостных руках шалафи – от которого я приму ласку и боль, ох, сумею ли принять безразличие, хватит ли сил перенести то время, когда он потеряет ко мне интерес, переживу ли очередное изгнание… Я – здесь. В объятиях молчания. Я возьму все, что мне дадут. Шалафи не торопится, словно ночь никогда не кончится, кажется, само течение времени изменяется. Единственный палец однообразно движется поверх уздечки, сводя все существо странным трясущимся напряжением, подобным эссенции молнии, то и дело чуть потряхивающим легким разрядом. Эльф зря опасался в самом начале, что его тело потеряет интерес. Изнывающе хорошо и невыносимо. И есть в этом какое-то изящество. Аристократичность. Такому наслаждению даже не подходит обычное грубое название того, что с этим органом делают рукой. Удовольствие, несомненно, сексуальное, и все же отличается от того, которое дарят обычные, привычные движения. Вот это невыносимое дрожание всего тела как струны, которой легко коснулся смычок, эта глубокая вибрация… Пожалуйста, просит Даламар внутренне, чувствуя, как непроизвольно начинают подергиваться мускулы на внутренней стороне бёдер, как непросто становится стоять; пожалуйста; Рейстлин любит, чтобы его умоляли, ему нравится каждое подтверждение тому, что другому хочется именно того, что он делает - даже когда он не верит, что этого хотят как раз от него самого; так нельзя, без единого слова молит Даламар, слишком маленький участок и слишком сильные ощущения, это почти больно; пусть было бы больно, это хуже, это почти нестерпимо; ну пожалуйста, распределите эти ощущения, это же просто жестоко; размажьте это удовольствие по моему дрожащему члену, я же был послушным, неужели… Даламар не произносит ни слова, даже не шепчет тихого “пожалуйста” – он понимает, что все его терзания прекрасно видны в золотистом отражении, чувствуются по всему его телу. Что его учитель упивается ими, и не важнее ли это обычного удовольствия? Он, Даламар, и так часто разрешает такое себе сам, хотя, к его чести, никогда не от скуки, не по привычке, и даже не по первому зову. Хотя именно таким вот образом, как ни восхитительны ощущения, не получается долго – не выдерживает сладкого прикосновения; сбивается; выдыхая, перехватывает член: слишком велико искушение. Здесь – тот случай, когда прикосновение чужой руки не просто приятно: только другой способен терпеливо ласкать так, как сам не можешь. Когда он срывается, теряя контроль, это восхитительно, страшно и необычно, такого не было со времён К’Гаталы. Колотит мелко и часто, и снова вспоминается молния. Вспоминается и то грозно шкворчащее заклинание, в чей капкан он однажды попался в Башне, парализованный и одновременно сотрясаемый крупной дрожью. Рейстлин тогда высвободил его и некоторое время с издевательской улыбкой наблюдал за дезориентированным учеником, по чьему телу разносилось эхо вибрации, пузырьками щекочась в конечностях. Что-то такое и сейчас. И Рейстлин снова улыбается, уперев острые кончики пальцев в спину эльфа, давая ему ориентир и одновременно не позволяя опереться о себя, оставляя дрожать, взрезая непривычными ощущениями и потусторонним наслаждением. Такой необычный, невероятный оргазм. Даламар приходит в себя, открывает глаза, но совершенно ошеломлен. Должно быть, Рейстлин чувствует себя отомщенным, вытолкнув эльфа за границу привычного, ответив в тон в отместку за сладкое истязание, которому его подверг Даламар. Рейстлин изучает лицо ученика, убеждается, что тот в порядке, и плавным жестом указывает на дверь. Неужели?.. да, действительно отсылает прочь. Даламар очень чётко прочувствовает на себе, как обидно разлучаться без разрешения доставить удовольствие. Каким неоконченным кажется свидание, когда оргазм дали испытать только одному. Как тогда, когда шалафи рассердился на него, именуя его непостоянной ртутью. И как тогда, прослеживая швы черного шелка – неужели Рейстлин тогда заметил?.. Что ж, наверное, это справедливое наказание – ощутить на себе, как это. Эльф кланяется и уходит неслышно, без единого слова. Оказавшись за пределами комнаты, пытается определить время и чувствует, что светящаяся тень его чёрного покровителя зашла. Бросает взгляд на первое попавшееся на пути окно. Горизонт из чисто чернильного подкрашен оранжевым, как цитрус из Митаса, градиентом. Над Палантасом занимается новый день, оставив потайное позади, укутанным в саван темноты и молчания.