Партию на равных

Утро еще раннее, настолько раннее, что даже Даламар еще не встал, хотя уже очнулся ото сна и лежит в полузабытьи, чувствуя, как постепенно просыпаются разум и тело. В это время Рейстлин, любящий засиживаться за книгой допоздна, обычно еще спит – тревожным, поверхностным сном, который, тем не менее, не дает ему вырваться из своих цепких когтистых лап. Но, похоже, сегодня все по-другому. Даламар ощущает легкое колыхание магической ауры в Башне и с удивлением регистрирует присутствие своего только что перенесшегося сюда учителя за дверью. Прекрасный эльфийский слух различает шаги, Даламар настолько ясно представляет шелест мантий, что почти и слышит его тоже. Восприятие не обмануло его: раздается легкий стук. Пора уже проснуться, думает Даламар, когда это шалафи подходил к моей комнате? Он перебирает в голове события с того самого дня, как получил эту комнату в свое распоряжение, и, хотя такое, несомненно, раньше бывало, он действительно не может вспомнить последний раз, когда его учитель приходил бы к нему вместо того, чтобы звать к себе. – Шалафи? – вопросительно говорит он. – Поди узнай, – со сдержанной иронией отвечает Рейстлин из-за двери. – Я проспал завтрак? – задумчиво спрашивает Даламар. – Ты уже проголодался? Я думал успеть до завтрака. – Успеть что, шалафи? – Можно мне войти? – Шалафи – это ваша Башня. Вам тут можно все. – А это твоя комната. Скажешь мне уйти – немедленно развернусь. – Теперь мне уже невыносимо любопытно. Пожалуйста, войдите. Рейстлин небрежно развеивает печать на двери прежде, чем Даламар успевает поднять для того же самого руку. Лежащий на спине под одеялом эльф чуть приподнимается и два удивленных темных глаза внимательно смотрят на мага. Тень улыбки трогает лицо Рейстлина. Он подходит к изножью кровати. Тянется руками к воротнику, подраспускает, открывает мантию на груди. – Можно? – спрашивает он. Спокойно, тихо, вкрадчиво. В его глазах, обычно непроницаемых – искорки веселья с легким привкусом сарказма. – Понятия не имею, – выдает изумленный Даламар. – Но есть подозрение, что – нужно. Рейстлин тихо, мягко смеется. Даламару хочется ущипнуть себя, как бы глупо это ни выглядело. Рейстлин отворачивает угол одеяла, забирается в кровать, поверх эльфа – тот спит в своем легком шелковом халате до колен – и ложится сверху, натягивая одеяло на них обоих. – Есть возражения? – улыбается Рейстлин. Даламар, онемев от происходящего, только почти незаметно покачивает головой, не отрывая глаз от лица учителя. Рейстлин упирается предплечьями по обе стороны от головы эльфа, аккуратно касается волос, и, наклонившись, мягко – спокойно – знающе – ох – целует его в губы. Поцелуй долгий, не влажный, неглубокий, но губы мага полураскрыты, и Даламар отвечает со всей накопившейся страстью не разрешавшейся ему нежности, поднимаясь в ответ, прижимаясь, уверенный, что сердце сейчас пробьет ему ребра. Рейстлин приподнимается чуть выше, Даламар следует за ним, опираясь на локоть, хоть и понимает, что маг хочет отстраниться, но желая получить всё, до последней крохи, неожиданное счастье – и вот наконец поцелуй прерывается. Эльф падает обратно на подушку, задыхаясь, не отводя ошеломленного взгляда от лица Рейстлина. Рейстлин же совершенно спокоен. В его выражении даже видна легкая грусть. За бухающими толчками безумно колотящегося сердца Даламар не может почувствовать сердцебиение мага, но определенно видит, что тот вовсе не так запыхался, как он сам. – Кто вы, – изумленно выговаривает Даламар с легким сильванестийским акцентом, – и что вы сделали с моим шалафи? – Получается, что инкуб, – невозмутимо отвечает Рейстлин. – Со мной случались… конфузы по юности лет, но такого еще не бывало… – А вот. – Можно… вопрос? – выдыхает Даламар. – Какой? – Инкубу не жарко в мантии? – Не хотел раздеваться полностью, – поясняет Рейстлин, – не зная, не попросишь ли ты меня уйти. – Я никогда не попрошу Рейстлина Маджере уйти. Но ему никогда не нравилось— чтобы так… я даже не знаю, как это назвать. – Мне казалось, что тебе так хочется. – Еще как. – Даламар даже не пытается скрыть алчность за плохо удающимся напускным спокойствием. – Мне хочется всего и сразу. – Всего и сразу устроить не могу. – Я эльф. Мне нет нужды торопиться. – Неполная сотня лет – и ты избавишься от меня, эльф, и наконец-то сможешь обрести партнёра, который даст тебе то, чего ты желаешь. – За неполную сотню лет, шалафи, я надеюсь немало с вами успеть. – За неполную сотню лет я тоже надеюсь чему-то научиться… в меру моих физических ограничений, – усмехается Рейстлин. – Не исключено, что уже лет через двадцать я научусь доставлять удовольствие тебе тоже, а не только брать свое. Поперхнувшись, Даламар пытается сформулировать ответ как можно четче. – Шалафи – рискуя уличить вас в неведении, я бы хотел сообщить вам, что при семяизвержении даже эльфийские мужчины испытывают, мягко говоря, приятные ощущения. Так и я испытываю чувственное наслаждение, когда кончаю. Если вы заметили, то это происходит каждый раз, когда мы с вами— подберите подходящий термин сами. Поверьте ученику, который всякий раз отстирывает наши мантии… – Ты зря замахиваешься на то, чтобы уличить меня в невнимательности. Я прекрасно помню тот раз, когда я пригласил тебя в мою спальню, похоже, несвоевременно. И кое-какие другие признаки, что ты сейчас лукавишь, тоже замечал. – Шалафи – если вы желаете видеть у меня эрекцию каждый раз, когда мы… вместе, то я обязательно приму это во внимание. И постараюсь соответствовать. Но вы как-то раз спросили, что нравится мне. Так вот – иногда мне нравится именно так. Расслабленно, чтобы ощущать сладострастие глубоко внутри. Отдаваясь вам. Чувствуя ваше удовольствие. А когда вы получили его сполна – только тогда закончить рукой. Вашей или своей. До этого, я словно проваливаюсь в упоительный полусон. Даже если я полумягкий, ощущение это – дивное. А оргазм после такого – изумительный. – Не требую от тебя стоять по стойке смирно ради моего развлечения, раз так, – подумав, снисходит Рейстлин. – Я прекрасно знаю, что возбужденный член отнюдь не всегда означает согласие. Как бы в это ни хотелось верить насилующей… насилующему, – угрюмо добавляет он. – Я не задумывался о том, что обратное тоже может бывать истинным. – Иногда мне кажется, что я изольюсь прямо так. Без касания рукой. Даже без полной эрекции. – Ни в одном анатомикуме я не встречал упоминания о возможности чего-то подобного, – заявляет Рейстлин с безапелляционной интонацией уверенного в предмете учителя. Даламар невразумительно фыркает, Рейстлин поднимает согнутую в локте руку ладонью вперед в знак протеста. – Будем считать, что ты меня убедил (нет!), и остановимся на этом. – Совсем остановимся? – с осторожным интересом уточняет Даламар, а в темных глазах играет смешливое ехидство. Но Рейстлин не дает себя сбить. – Когда я говорил о партнере, который сможет дать тебе то, чего ты желаешь, я думал в первую очередь не о трюках в постели. – Что же тогда, – с легким презрением прекословит эльф, – мне еще может дать какой-то эфемерный гипотетический партнер в неизвестном далеком будущем? – То, чего ты заслуживаешь, – серьезно и спокойно отвечает Рейстлин. Так, что в ироничном голосе почти не разобрать боль. – И чего не могу дать я. Любовь. Даламар опешивает и лихорадочно думает, как же ему теперь оправдаться. – Ничего себе, какое слово, – говорит он просто потому, что тянет время. – А уж какое чувство, – кисло подтверждает Рейстлин. – Вы меня смущаете, шалафи, – выдавливает Даламар. – Вы пришли со мной поговорить о любви? И надеялись успеть до завтрака? – Вот же ехидный мне достался ученик, – посмеивается Рейстлин, наконец позволяя себе удовольствие приласкать эльфу ухо и сам закрывая на пару секунд глаза, вчувствываясь в приятные ощущения. – Когда вы оказались у меня в постели, – поясняет Даламар, наклоняя голову к нежному чувственному касанию, совсем так, как мечталось Рейстлину, – мне показалось, что вы заинтересованы в том, чтобы мы предложили друг другу что-то иное. Более конкретное. Измеряемое. И ограниченное во времени. Рейстлин снова посмеивается и снова уверенно целует эльфа, ресницы которого трепещут от удовольствия. – Ты этого хочешь? – спрашивает маг. – Всего и сразу, – подтверждает Даламар. – Тогда помоги инкубу освободиться от мантии. * Руки Рейстлина гладят его осторожно. Губы – целуют уверенно, довольно кривясь от осознания своей власти – уметь сделать что-то, что нравится другому. Они оба обнажены под то и дело соскальзывающим одеялом, так, как нравится Даламару. (По хорошему он скинул бы и одеяло, но жалеет своего вечно мерзнущего любовника). Даламару дозволено невиданно много: запускать пальцы в волосы, искать руками по всему телу, размыкать поцелуй только для того, чтобы потянуться губами к мягкому участку за челюстью, под самым ухом. Даламар млеет. Рейстлин тихонько хмыкает. Открыв глаза и глядя на любимое лицо, с его обычным невозмутимым выражением, Даламар мысленно обо что-то спотыкается. Что-то не так. Не только в том, как необычно Рейстлин себя ведет. В том, как он движется – вязко как-то, почти неохотно, совсем не напряжен, ни намека на дрожь, – как смотрит. И когда он ищет глазами, пытаясь разобрать, что у мага на сердце, то за так легко принятой ролью уверенного наставника видит что-то – а вот пойди сформулируй, болезненное? Горькое? Не то что бы жертвенное, но… А, вот. Самоотречение. И даже… – Шалафи, – тихо и серьезно говорит Даламар, уперевшись продолговатой ладонью магу в грудь, приостанавливая его, – ну ничего себе. – Ничего себе что? – осведомляется Рейстлин. – Я даже не сразу понял, – говорит Даламар, – с чего это вы вдруг решились обойтись со мной так ласково. – Если ты будешь поменьше говорить, то продолжу. Обходиться. Ласково. – С самого начала вы были со мной предельно честны, – не слушается Даламар. – И делали то, чего хотели сами. Или хотя бы рассказывали о том, чего хотели. А теперь все не по-вашему. – Какие именно претензии? – Вы можете представить, как я удивился, когда вы... – Могу, – перебивает Рейстлин едким тоном. – Я в общем-то тут даже все время был. Свидетельствовал лично. – Мне в действительности очень хотелось бы, чтобы иногда – так – хотелось бы и вам. Но не так же. – Попробуй изъясняться прозрачнее. – Шалафи. Рейстлин, – серьезно говорит Даламар, впервые называя мага по имени. – Как бы мне ни хотелось близости именно такой, уж никак я не ожидал получить ее из жалости. Рейстлин, уже несколько выбитый из колеи звуком своего имени, сбивается еще сильнее. – Не жалости, – тихо и мрачно протестует он. Даламар берет его руку, подносит к губам, не отрывая взгляда от подернутого болью лица своего возлюбленного, нежно целует. – Неужели, – тихо говорит он, выцеловывая каждый палец так, что сердце Рейстлина ухает куда-то глубоко вниз, – неужели ты так нежен и обходителен со мной только из-за того, что чувствуешь себя передо мной в чем-то виноватым? – Рейстлин шипит. – Из-за того, что решил, что мне в какой-то раз не понравилось быть с тобой? Или за то, что, как считаешь, я будто мучаюсь от безответной любви, которую ты мне якобы предложить не можешь? Рейстлин вцепляется в чёрные волосы, у самых корней, крепко, слегка запрокидывает голову Даламару. – Я не помню, когда разрешал тебе переходить со мной на ты. – Мой шал— афи, – произносит Даламар, закрывая глаза. – Тебе действительно не хочется замолчать и получить удовольствие? – зловеще говорит Рейстлин. – Еще как. Мне так хочется получить это удовольствие, что я почти обо всём забыл. Но не так же. – Не вижу, в чем проблема, Даламар. – Мне бы хотелось, – не сдается эльф, беспрекословно переходя обратно на “вы”, – чтобы вы оказались в моей постели, приведенный сюда влечением. А не ненавистью к себе. – Подожди, – зло и холодно щурится Рейстлин. – Ты не только диктуешь мне, как мне себя вести, но и что мне чувствовать, Даламар? – Вам нечего искупать передо мной. – Даламар не дает себя сбить, пока не выскажется. – Простите. Но столько порядочности осталось во мне. Такого я принять не могу. – Рейстлин тянет чёрные волосы сильнее, Даламар морщится. – Не могу я согласиться на секс, который вы придумали в наказание себе. На нежность, которой не было бы, если бы вы себя не казнили. – Всё-таки прогоняешь, – зло шипит Рейстлин, жёстко откидывая голову Даламара назад и резко отпуская. Начинает выпутываться из-под полускомканного одеяла. – Только зря раздевался. Эльф цепляется за него, обнимая; Рейстлин вырывается, безуспешно. – Мало вас насиловали, чтобы вы еще делали это над собой и сами? – мягко упрекает эльф. Такого еще не было. Но Рейстлин, разоблаченный – в своих намерениях, – голый, – обнаженный до последнего участка кожи, освежеванный до глубины души, – запутавшийся в переплетениях смятого одеяла, застрявший в цепких руках Даламара, горящий от стыда и гнева, названный по имени, что само по себе принижает и приближает его – загнанный Рейстлин резко бьет Даламара по щеке, до боли в тонкой кисти. Эльф дергается, но тут же расслабляется и улыбается довольно, почти блаженно. – Вот это уже лучше, шалафи. Теперь я узнаю вас. Униженный Рейстлин до сих пор в таком бессильном гневе, что даже не сожалеет о содеянном. Только шипит, потряхивая рукой. – Мы ведь иначе и не договаривались, – спокойно говорит Даламар. – Причинять боль имеете право только вы, и только мне. Не себе. Вырваться Рейстлину до сих пор не удается, яростным сопротивлением он сумел только сползти с Даламара и оказаться на боку, по правую сторону от эльфа, все еще лицом к лицу. – Ты смеешь— ты берешь на себя дерзость защищать меня, ученик, – яростно шепчет Рейстлин. – Кто бы говорил, – усмехается Даламар, – вы, шалафи, обращаетесь со мной как со стеклянной статуэткой. Как будто я могу взорваться на тысячу осколков от одного вашего взгляда. – Я – твой учитель, а значит— Даламар уже досыта наслушался разговоров о долге учителя перед учеником: – А значит, должны примерно знать объем моей силы, – обрывает он Рейстлина. – Вы хоть представляете себе, как такое унижает? – Что бы ты знал об унижении, эльф, – сквозь зубы произносит маг. – Ученик, только начавший познавать искусство, взявшийся диктовать своему учителю, обличать его— – Неужто вам… стыдно и за это тоже? – с неверием вклинивается Даламар, стараясь не вжиматься бедрами, потому что – очень хочется. – Вы бы отказали мне в близости только потому, что превосходите меня в академических знаниях? – Я превосхожу тебя по статусу. – А я следую за вами, может, и нагоню. Время на моей стороне. – До тех пор, пока это не случится, у сильного нет права на слабого. – Не для того я прошел Сильванести, изгнание и Тарсис, чтобы вы сдували с меня пылинки. – Ты не оставляешь мне выбора. Ты никогда не защищаешься. – Мне не имеет смысла защищаться от вас. Против вашей магии у меня все равно нет ни единого шанса. Против чего-то другого защищаться у меня пока не было причины. – С тобой я всегда хожу по краю бездны, не зная, где та грань, за которую нельзя. Я саму Бездну знаю лучше, чем то, где проходят твои границы! – И чего вы от меня ожидаете? – раздражение в голосе Даламара удивительным образом мешается с заботливой усмешкой. – Что я вам сообщу координаты? Три шага вперед, один налево, а потом ни-ни? Границы познаются не так. Придётся сделать первый шаг. А то и три. – Одну уже обнаружил. – Рейстлин делает очередную безуспешную попытку вырваться и уже начинает думать, каким заклинанием шарахнуть бунтовщика. По завету Хоркина, в отчаянной ситуации это должно быть возможно даже без компонентов. – А теперь настала пора просить прощения мне. – Даламар мягко сжимает запястья мага в своих, в хрупкой просьбе остаться, и скользит вниз, безошибочно определяя направление – к паху учителя. – За наглость. – Он целует впалый живот под самым пупком. – За то, что поставил вас в неудобное положение. – Губы мягко спускаются к лобку. – Прекрати это немедленно, – шипит Рейстлин, мысленно давая себе зарок больше ни разу не оказываться в интимной ситуации с учеником, а если совсем невыносимо станет, проглотить гордость и дойти до палантасского дома терпимости. – За то, что такой неудобный, – спокойно продолжает Даламар, целуя его член и отпуская кисти Рейстлина, чтобы помочь рукой. – За то, что меня даже отыметь спокойно не получается, сразу все сделал сложно: какие-то терзания из прошлого, ученик вообще, любовь какая-то откуда-то вдруг. И, страшно сказать, завтрак. Висит над нами страшной угрозой, по песчинке отсчитывающей время. Всё сложно. Всё. – Проголодался? – ядовито шепчет Рейстлин. – По вашему телу. – Даламар берет его в рот и закрывает глаза. Руки Рейстлина вцепляются в волосы, чтобы остановить, но вместо этого останавливаются сами. Даламар мягко сводит пальцы на его запястье, потряхивает им, пока оно не расслабится, и, добившись своего, хлещет себя ладонью Рейстлина по щеке. – Прекрати, – злобно говорит маг. Даламар на миг отпускает его изо рта. – Так – можно, – говорит он спокойно, и снова ныряет на уже ответивший ему член. Снова ударяет себя по скуле рукой Рейстлина. – Рука болит, – пытается вырваться невольный пленник, но даже свое запястье ему не освободить из крепкой хватки подчиненного. Губы Даламара снова отпускают его, всего на короткий миг, чтобы ответить. – Терпите. Умудрившись прижать матрас вниз у края кровати – вот оно, бывшему слуге, оказывается, уютно на пухлом, сам Рейстлин спит на тонюсеньком, жестком; вот и получай – маг умудряется наконец скинуть ученика, который теряет равновесие на образовавшемся откосе и соскальзывает. Рейстлин настолько зол и так рад хоть небольшой победе в этой череде поражений и проигрышей, что его даже не волнует риск того, что Даламар может нечаянно прикусить его. Никакая физическая боль, кажется ему, не может сравниться с унижением разоблачения и удержания против его воли. Упрямый ученик, наполовину съехавший на пол и только чудом не поранивший учителя, не сдаётся: крепко цепляется в бедра пытающемуся подняться Рейстлину и тянет его так, что сам оказывается сидящим на полу на коленях между ногами мага. Торжество наконец усевшегося на краю кровати Рейстлина подпорчено совершенным спокойствием, с которым Даламар принял этот поворот событий. И тем, что его собственное тело, со свойственным ему своеволием, отнюдь не согласно с его оценкой ситуации, а вовсе и не против продолжить. Даламар берет его уже почти совсем отвердевший член в руку и начинает с расстановкой водить ей. – Вот теперь я на своем месте, – чарующе тихо говорит он. – Там, где и должен быть. Выдать хоть что-то членораздельное в ответ на это у Рейстлина сходу не получается. – Вам понравилось бить меня по лицу, – тихо говорит Даламар тем самым тоном, который будит в Рейстлине первобытного зверя, вне зависимости от того, что там ученик произносит. – Ударьте же меня снова. Указывая, что мне надо усерднее ласкать вас. Напоминая мне о моем месте. Рейстлин судорожно вдыхает и выдыхает. Сам не понимая точно, ведомый ли будоражащими действиями ученика, или все же восстанавливающий таким образом контроль над ситуацией. Как ты намереваешься осилить Такхизис, если не в силах справиться с самим собой? Богиня Тьмы, бессомненно, будет, как и всегда, бить по самым слабым местам, причиняя невыносимую душевную боль, лишая самообладания. Если ты не в состоянии победить в этом, то о каком походе в Бездну вообще может быть речь? Я пришел не служить, а править. Шалафи здесь я. – Даламар, – произносит он гораздо мягче, увереннее. – Успокойся. – Мой шалафи, – тонко улыбается эльф, – я вовсе не чувствую беспокойства. – Тогда с чего вдруг ты на меня так набросился? Даламар думает. – Боялся не успеть, – признает он. – Вот. А теперь отпусти меня. И вернись в постель. – Мне казалось, выталкивая меня, вы меня хотели оттуда прогнать. – Это было тогда. – А вдруг я вернусь в постель, а вы уйдете? – не сдается Даламар. – Действительно, а если вдруг, – едко поддразнивает его Рейстлин, схватив его предплечье своим так, как если бы собирался выпить с ним на брудершафт, и привлекая его к себе. – Что тогда будешь делать. Как будто не будешь втираться ко мне в доверие, пока не заставишь меня поддаться в очередной раз. – Как можно, – с улыбкой закрывает глаза Даламар, укладываясь рядом с учителем. Рейстлин берет его руку и ведёт к его паху. – Вот так… – шепчет он эльфу, который послушно обхватывает свой член. – Хорошо… очень хорошо… – Я как экзамен сдаю, – блаженно говорит Даламар. – Предел эротических мечтаний ученика чародея, – язвит Рейстлин, внимательно глядя, как красивая рука эльфа выласкивает член, – успешно сданный Рейстлину Маджере экзамен. – Не дразнитесь так, а то я от этой влажной мечты сейчас кончу, – не остается в долгу Даламар. – Рано, – с притворной строгостью говорит Рейстлин. – Я сейчас тебя буду наказывать. Страшным. – Чем же? – шепчет Даламар. – Нежностью. Причиняя тебе дикие страдания мыслью о том, что я это делаю себе в ущерб. – Он снова забирается поверх Даламара, глядя эльфу в глаза. – Придется потерпеть. – Столько угроз, шалафи, и все слова. – Да ну ли? – спрашивает Рейстлин и целует его. – Да… – выдыхает Даламар, когда поцелуй прерывается, и это вовсе не ответ на вопрос, а просьба продолжать. Рейстлин ласкает его по всему телу. Слегка усмехаясь, когда отмечает, что ему удалось что-то, от чего эльф выгибается и постанывает. Двигаясь со все ещё непривычной, заботливой нежностью, несвоевременно заставляющей Даламара вспомнить страшную, сокровенную тайну мага – что в детстве у того был кролик, которого он очень любил. Наверное, с мягким дрожащим носиком и… а, вот и ответ, почему маг Маджере так любит остренькие ушки. Что ж. Домашний эльф какая-никакая замена ручному кролику. – Что такое? – спрашивает Рейстлин, наверное, заметив, что в лице Даламара что-то изменилось. – Я… – сглатывает эльф, – готов принадлежать вам. Рейстлин гладит его по виску, скуле, щеке, дает большому пальцу мазнуть по нижней губе. – Я считаю тебя достойным, ученик, – со строгой отстраненностью говорит он. – Достойным своего учителя, на данный момент объективно сильнейшего мага Ансалона. Я требую от тебя полного и безоговорочного повиновения. Под страхом смерти, или увечья, или изгнания, в зависимости от тяжести проступка. Но ты не принадлежишь мне. По крайней мере – не в том смысле, в котором ты, похоже, сейчас произносишь эти слова. – Он кончиками пальцев ощущает облегчение, теплом разлившееся по телу эльфа. – Я понял, шалафи, – с удовольствием говорит тот. Рейстлин отводит прядь чёрных волос, заправляет ее за эльфийское ухо, смотрит внимательно, встречая мягкий взгляд тёмных глаз. – Я привык к тебе, эльф. Считай это высшей похвалой, на большее я не способен. А поскольку ты мой ученик, то обещаю: я буду повторять сказанное столько раз, сколько потребуется. Потому что мне кажется очевидным: не так-то просто преодолеть зазор между пониманием и верой. – Я верю вам, шалафи. – Хорошо. – Вы определили свои позиции, шалафи. Теперь будут мои, – с неожиданным напором говорит Даламар, и Рейстлин вскидывает бровь, опирается на локоть, готовясь выслушать. – Перестаньте уже жалеть меня. О своем прошлом я рассказывал вам не для того, чтобы разжалобить, а чтобы соблазнить, и не надо тут рядить меня в белую мантию. И когда я говорю о нем снова, то потому, что я вижу, что… вы, похоже, довольны мной. Что вас приятно щекочет то, что вы слышите. – Ты на многое замахиваешься, Даламар. Ставя свои условия. – Какое совпадение, то же самое мне говорил Конклав, делая из меня шпиона. – Боги, Даламар, – вздыхает Рейстлин, – если мы уж взялись определять границы с утра пораньше, то давай условимся не упоминать Конклав в постели. И вне ее пределов – хотя бы до завтрака. – Если бы я не замахивался, мой шалафи, то я до сих пор был бы слугой в Сильванести, а насилие надо мной было бы моими буднями, – рассудительно указывает Даламар. – Темный Сын не против моих амбиций и черным сиянием освещает мой путь. Так вот. Не унижайте меня жалостью. – Бездна тебя побери, ученик, – щерится Рейстлин, – во второй раз тебе повторяю, это не жалость. Даламар замолкает, внимательно глядя в лицо учителя, любовника, бесконечно дорогого ему человека – ожидая услышать пояснение. Рейстлин пояснение дать не в силах. Жалость, которой он до тошноты нахлебался в юные годы – не то чувство, которое он оставил в своем репертуаре. Никогда он не знал жалости к себе, всегда гнал себя дальше, всегда ставил истину выше сопливой необходимости принимать во внимание чьи-то там душевные терзания. Его оружие – холодный острый ум, там нет места такой мякине. Поэтому он не может облечь в слова то, что безжалостной болью ломает ему изнутри ребра, что беспощадной сладостью ютится в низу живота, то, что заставляет его, едва узнавая – несомненно – свой голос называть Даламара “мой серебряный”. – Клянусь магией, Даламар, – говорит Рейстлин вместо этого, – всё это весьма любопытно, но надо начинать разделять понятия. Мы продолжим с тобой этот разговор, но если мы согласны в том, что соблазнение удалось, молодой ты мой растлитель смертельно опасных магов, то не могли бы мы перейти к делу. Даламар смеется, переходя к делу. Оборачиваясь вокруг члена Рейстлина, рука действует с непривычной силой, даже жесткостью, заставляющей мага ахнуть. Эльф не увеличивает скорость постепенно, как обычно, а сразу задает темп на пределе выносимого. Рейстлин заражается жесткой страстностью, напирая, Даламар провоцирует его того пуще – кусает его за губу, за любимую мышцу у шеи, чувствительно проводит ногтями, не раня, но ощутимо впиваясь; тянет за волосы на затылке, жестко сжимает худую ягодицу, извивается, изгибом тела почти приподнимая мага, вжавшись в него бедрами; тонкая рука защищает член и остро впивается между их телами. Рейстлин пытается ответить в тон, но его репертуар ограничен, и расширить его ему не так просто решиться: ему кажется непристойным кусаться, как ему ни хочется оставить след у разлета ключиц. Резко тянуть за волосы и сжимать горло, вот, пожалуй, и всё, что ему доступно, но горло ученика он сейчас бережет: понимает, что может не рассчитать силы в порыве страсти. Вместо этого, он яростно прижимается бедрами в ответ. – Бездна, – выдыхает он, – забыл… это… в кармане. Даламар кивает. – Вы простите своего развратного ученика, если узнаете, что у того в верхнем ящике прикроватного столика лежит склянка масла? Рейстлин хмыкает, тянется и быстро находит ее. – Распутывать волосы? – дразнится он. – Смазывать ожоги от украденных запретных книг? – Даже не буду притворяться, шалафи. – Скажи вслух. – Для мастурбации. – Рассказывай. – Когда я пытаюсь начать чуть осторожнее, лишь раздразнивая— самый край. Так, когда вы тогда делали со мной… надо мной… Движения руки так почти незаметны, именно так я прятался — тогда… Надолго меня не хватает. Тогда я перехватываю член и, представляя себе вас, – он проницательно смотрит на Рейстлина, – безудержно дрочу. – Боги, ученик, – почти потрясенно говорит Рейстлин, обильно нанося масло, – давай как-то повежливее. Все же есть немало более-менее приличных… терминов. – Я понял, шалафи. – Пожалуйста, возьми столько масла, сколько тебе нужно, сам. – По-моему, уже много. – Я не хочу сегодня делать тебе больно. – Мне нравится, – жмурится Даламар, выполняя его пожелание и неглубоко ныряя внутрь пальцами, – это “сегодня”. – Рейстлин мучительно закрывает глаза. – Шалафи? – шепчет Даламар. – В чем дело, ученик? – Вы… хотите меня? Глаза Рейстлина посмеиваются, хотя голос его серьезен. – Ты действительно решил спросить это в первый раз только сейчас? – Нет, шалафи, – сознается Даламар. – Это только подводит меня к моей просьбе. – Что ж. Чем мне придётся расплатиться за удовольствие взять тебя? – Вы как-то превращаете это совсем в… транзакцию, – несчастно говорит эльф. – Я шучу, Даламар. – Если я вам нравлюсь, – поднимается к нему губами Даламар, нежно целуя в подбородок, – если я когда-то чем-то вам угодил… – он скользит к уголку челюсти, – если вы хотите сделать то, о чем мечтаю я, то… – Ты не так часто меня о чем-то просишь, – медленно говорит Рейстлин. – С такой вводной мне уже страшно. – Если вы хотите сделать мне приятно, то… доверьтесь мне. – Мне это ничего не говорит, Даламар, – холодно произносит Рейстлин. – Если вы доверяете мне, то… – Даламар выдыхает и Рейстлин понимает, что тому не менее страшно выговорить свою просьбу, чем ему – выслушать. – То… разыграйте со мной свою фантазию. – Я знаю, – произносит Рейстлин, чуть бледнея, – что ты подразумеваешь. – Выпорите меня, – кивает Даламар, притягательно глядя на мага. – Я обещал тебе, что никогда этого не сделаю, – бледнеет Рейстлин чуть сильнее, – и не намерен отступаться от своих слов. – В первый раз вам ничто не мешало. – В первый раз, – чеканит Рейстлин, – ты мне не был так… – он обрывает себя, глядя на лукаво посмеивающегося эльфа. – В первый раз я стращал что-то мне непонятное задумавшего шпиона. Я торжествовал над врагом. – И поэтому так нежно ласкали меня? И говорили мне ласковые слова? – смеется Даламар. – С тех пор и не могу, – сознается Рейстлин. – Отказываете мне в моей такой редкой просьбе? – снова смеется Даламар – такой хороший, такой невинный в своем игривом лукавстве. – Только не начинай мне снова про то, “не для чего” ты проходил девять кругов Бездны на своей любимой родине и Тарсис. – Пройдем ещё один раз круг об ответственности учителя перед учеником? – За что, – стонет Рейстлин, – Конклав послал мне такого ехидного ученика. – Ого! Про Конклав в постели, да ещё и до завтрака? – деланно удивляется Даламар. – Значит, вы все же готовы нарушать вами же заданные правила. – Сильно же я тебе задолжал, – ядовито шепчет Рейстлин, – если ты смеешь требовать так много. – Можно спросить, – почти надломленно говорит Даламар, – почему нет? – Я, – не без труда произносит Рейстлин, – не сказал “нет”. – Но почему вы отказываетесь, почему не хотите? Потому что хочу этого слишком сильно, проходит очередной круг по старым самоналоженным запретам Рейстлин. Потому что тьма завладеет мной, лишая разума, лишая контроля. Потому что я помню, как сильно ты испугался, когда думал, что я соглашусь терзать тебя, воображая на твоем месте своих старых обидчиков – и убито просил только не калечить тебя. Потому что порка для тебя – не пикантная игра, а годы невыносимого, брутального, неизбежного, институтализированного насилия, перемежающегося с грубейшими изнасилованиями. Потому что… – Потому что, – выговаривает Рейстлин, – ты просишь этого не для себя. Потому что это ты так хитро презентуешь мое не такое уж тайное желание под видом своего, чтобы сделать приятно мне. Потому что ты дашь мне зайти слишком далеко в стремлении угодить. Потому что я не знаю, чего на самом деле хочешь ты, знаешь ли ты это сам? – Вас, – без запинки отвечает Даламар. Рейстлин кривится. – Потому что единственное, что я о тебе узнал за все те разы, когда мы были вместе, это то, что ты млеешь от ласк совсем невинных. От объятий после. – Он видит, что это хотя бы частично верно, и что Даламару за это стыдно, по тому, как эльф опускает глаза. – Потому что ты сбил меня и тем заставил начинать ответ на вопрос с “потому что”, никогда так не делай. – Очень подробный ответ, – шепчет Даламар. – Я уже говорил тебе, – устало произносит Рейстлин, – тебе нет надобности соблазнять меня избить тебя до крови, чтобы пойти со мной в постель. Теперь скажу больше: тебе не обязательно терпеть меня в своем теле, если ты хочешь просто объятий. – И вовсе необязательно лезть в объятия, если просто хочу читать книгу, и вовсе необязательно… – Аргументация ad absurdum, Даламар. Давай не будем предаваться апогогии. – Кажется, мы зашли в тупик, шалафи. Но ваш ответ мне понятен. – Даламар быстро промаргивается, пытаясь выдать улыбку. Рейстлин разглаживает чёрные волосы на виске. – Не знаю, когда, если когда-нибудь вообще… Но я не сказал “нет”. – А вот и преимущества масла, – меняет тему Даламар. – Оно только незначительно впитывается и медленно испаряется. Рейстлин, тем не менее, масла доливает. Даламар чувствует легкую вибрацию хрипов в лёгких, когда маг наклоняется к нему, легко целуя в губы. Затем Рейстлин приподнимается, начиная ласкать оба члена, сникнувшие во время разговора – так, как эльф его научил. Это прикосновение заводит Рейстлина настолько, что он понимает: скоро ему придётся прерваться. Для Даламара же это нежнейшая вступительная ласка наряду с поцелуями и объятиями. – Тот, кому впервые досталась радость взять тебя в постель, должен был быть совсем другим, – говорит Рейстлин. – Опытным. Добрым. Добивавшимся тебя. – Он осторожно, нежно исследует вход пальцами, пробираясь внутрь постепенно, очень постепенно, Даламару отчаянно хочется насадиться глубже, жестче, больше, больнее... – Нежным и смелым одновременно. Он должен был изласкать твое тело так, чтобы ты стонал еще до прикосновения к твоему члену. До того, как он проникнет в тебя. – Рейстлин осторожно сползает чуть ниже, Даламар обнимает его ногами. – Он должен был показать тебе, что такое хороший секс, чтобы ты никогда не соглашался на меньшее. Он должен был быть внимательным, – Рейстлин осторожно подлаживается, член его уже почти готов войти в тело ученика, – и не полагаться только на твое подчинение. Ему следовало бы спрашивать: так – хорошо? Говорить: скажи, если хочешь, чтобы я продолжил. – Да, – шепчет Даламар, – пожалуйста, продолжайте. – Он должен был спрашивать, что тебе нравится. И, как впервые занявшемуся любовью, показывать и предлагать. Рейстлин скользит в него и тут же отступает. Скользит в него снова. Даламар мычит. – Глубже, шалафи. – Ты уверен? – тихо спрашивает Рейстлин под вырвавшийся стон. – Да. О, да, – подтверждает Даламар, светло улыбаясь ему. Поднимается ему навстречу и с полуулыбкой целует его. И Рейстлин… улыбается в ответ. Чуть виновато, но – радостно. – Он должен был бы быть в состоянии продемонстрировать выносливость, – продолжает он, – и одновременно уметь довести тебя до оргазма быстро, даже скажем – пламенно. До оргазма настолько восхитительного и сладкого, что его было бы не сравнить с удовольствием от собственной руки. – Рейстлин жмурится, потому что с каждым движением говорить ему становится все труднее, да даже остановись он, тугое кольцо восхитительно сжимает его, принося ему сладчайшее удовольствие. – В общем… тебе повезло… что твоим первым был не я, – заканчивает тираду маг с кривой улыбкой. – Я… не жалуюсь, шалафи. – Да ты никогда не жалуешься. Мне зато, наоборот, повезло, что моим первым мужчиной стал ты. Даламар так блаженно и радостно улыбается в ответ на это, наслаждаясь похвалой. Некоторое время просто лежит, довольный, лишь чуть отвечая на движения Рейстлина, упиваясь ощущениями. – Не все бы так… сформулировали, – наконец отвечает он. – Я… потом тебе кое-что объясню, – выдыхает Рейстлин, – сейчас… уже не могу больше отвлекаться. Даламар запускает одну руку ему в волосы на затылке, другой гладит спину. Рейстлин нежно, но решительно перехватывает ее, заводит между их тел. – Сделай сам себе, – почти приказывает, не просит и не предлагает он, – так, как тебе нравится. Даламар кротко улыбается и подчиняется, не вступая в спор. Не каждый же раз ему пытаться объяснить, что рука Рейстлина на его члене – одна из самых частых мечт, соблазну которой он поддается в одиночестве своей комнаты, особенно когда надо по-быстрому. К тому же, похоже, что Рейстлину, наоборот, нравится мечтать о том, как его ученик ласкает себя сам — а вот это можно было сообразить раньше, корит себя Даламар, и устроить представление, не ломаясь. Не имеет значения – теперь его очередь высказаться. – Рискуя, – почти шепотом говорит эльф, – перепутать корреляцию с причинно-следственной связью, отвечу так… Давайте предположим, что только… имевшая место быть последовательность событий могла привести меня… туда, где я сейчас… – Рейстлин протестующе постанывает. Даламар чувствует, как его любимого захватывает ритмом, инстинктом, стремлением изголодавшегося тела к так редко разрешаемому удовольствию – и что звучание эльфийского голоса вовсе не отвлекает мага от этих переживаний. – Знай я об этом… – продолжает Даламар, жарко дыша в шею наклонившегося к нему мага, – я бы немедленно согласился на такой обмен. Я бы прошел через все это снова… беспощадную порку и изнасилование в руках гостившего в доме моего хозяина лорда… – Даламар!.. – …служение юнцом на ночь, отданным на развлечение влюбленной паре… полученное мной, без моего согласия, “образование”... – Даламар прерывается, чтобы издать накопившийся даже не в горле, где-то глубоко в животе, стон, тихий, долгий – не одобряющий, но красноречиво свидетельствующий о наслаждении. – …неизбывное служение моим надсмотрщикам… включая избиение озверевшим от мужского бессилия извергом… тошнотворно приторные домогательства жреца… тех нескольких, что мучили меня всю ночь в Тарсисе… и все остальное… – Даламар, – снова произносит Рейстлин, и в его интонации больше просьбы, чем Даламар когда-либо слышал от него – но золотые глаза затянуты поволокой. Тело не лжет. Его шалафи дрожит от упоминания его мучений, – то от ярости, то от разбуженного ими нового уровня сладострастия, – и это, как Даламар уже сказал Рейстлину, придает пережитому смысл: хоть какая-то от его мучений польза. – …так вот… – выдыхает эльф с той проникновенностью, которая, как обычно, заставляет мага терять голову, что бы именно эльф ни произносил. – Всё, всё это, и все другое, что было – я бы беспрекословно вынес снова… за возможность оказаться не просто в Башне в Палантасе – в постели с Рейстлином Маджере. И он замолкает, жмурясь, охваченный сладострастием, ощутив, как его голос вытолкнул любовника на последний, неконтролируемый отрезок. Он жадно слушает, как его любимый рвано дышит, каждое постанывание, ту песню страсти, которая ему бы не надоела и за семьсот лет, чувствует его – кажется – всем телом: как магию, бегущую в крови, как полностью охватившее его заклинание, как – звезды над Сильваностом, осины Сильванести под утренним солнцем, блики только что народившегося Солинари над Поднебесной Дельтой… Рейстлин сползает с Даламара; теперь он ложится с левой стороны от него, пытается отдышаться и прийти в себя. – Вы довольны, шалафи? – с невинной улыбкой спрашивает Даламар. Рейстлин собирается язвительно спросить “чем?” – но решает этого не делать. – Чуть погоди спрашивать, – говорит он с легким кивком на все еще твердый член эльфа. И, прочистив горло, чудом не сорвавшись на хриплый кашель: – Как… как я могу сделать тебе приятно? – Просто побудьте здесь со мной, – тихо говорит Даламар. – Можно я буду на тебя смотреть? – Да. – Сам эльф закрывает глаза. – И молчать? – Это на ваше усмотрение. Рейстлин замирает. Даламар вслепую тянется к его губам, затем просто утыкается носом и губами в руку, под самым надплечьем. Реальность и мечта свиваются друг с другом в смазанном водовороте, и, через марево блаженства, Даламар не различает – то ли он лежит в одиночестве, предаваясь фантазии, то ли его возлюбленный материализовался рядом с ним из его мечты, то ли это сладкий сон, из которого не хочется пробуждаться, то ли всё же невероятная реальность и есть. Рейстлин с наслаждением смотрит, как ловко эльф обращается с собой, как ходит тонкая белая рука по изнывающему по разрядке члену, пытается подглядеть, как отражается на красивом лице каждое приносящее удовольствие движение… Оргазм получается под стать тому, что ему предшествовало – растянутым, почти расслабленным – мягкими волнами ходит истомленное тело – и очень сладким. И— в общем, много. Эльфа не выгибает дугой, как привык видеть Рейстлин, он скорее во всю длину гибкого тела потягивается. Забрасывает руки наверх, вытягивает во всю длину над головой. Приоткрывает один глаз, смотрит искоса из-под длинных ресниц, и снова жмурится с легкой улыбкой, увидев, как внимательно рассматривает его неизвестно откуда нарисовавшийся с утра пораньше “инкуб”. Вот это повезло с характером, думает Рейстлин, или не с характером, с утра просыпаться в хорошем настроении, заниматься всякой повседневной ерундой в хорошем настроении, после близости быть в хорошем настроении, молодость, ты воистину так зря растрачена на молодых. Рейстлин думает это с легкой нежностью. И тянется обнять разомлевшего любовника. Даламар распахивает глаза. – Осторожно, шалафи, – быстро предупреждает он, – запачкаетесь. Рейстлин бесстрастно опускает руку к лобку эльфа и размазывает все ещё тёплое семя, расплесканное до солнечного сплетения. Даламар втягивает воздух сквозь зубы от такого святотатства, напрягаясь всем телом. – Будешь протестовать – сам слижу сперму, если она тебе так мешает. – Нуитари, – косится на любовника эльф, прекрасно помня о брезгливости педантичного учителя, – я обещаю, я буду вести себя прилично, пожалуйста, поясните, что расчитывается как протест? Рейстлин улыбается кончиками губ. – Отказ обнять меня в ответ и прижаться ко мне. Даламар судорожно выдыхает. Поворачивается. Запускает одну руку под Рейстлина где-то около подмышки, другую забрасывает через него, и, впечатывая обе ладони в худощавую спину, прижимает любимого к себе. – Настрадались досыта, шалафи? – Нас ждет заключительный аккорд моих мучений, – неразборчиво отвечает тот. – Завтрак? – Рейстлин вжимается лбом в эльфа в утвердительном кивке. – Видите, все-таки успели до. Главное – на подольше отложить… – Даламар отпускает мага, оба начинают вылезать из постели, Даламар набрасывает свой тонкий ночной халат на плечи Рейстлину. – Хотите я полью вам тёплой воды? – Нет, спасибо, – сдержанно отвечает маг. – Как-нибудь справлюсь. Даламар уже привык, что после завершения акта маг скоропостижно скатывается в подобие похмелья, сопровождающегося отвратительным настроением и желанием побыть одному. – “Все оставьте меня”? – позволяет себе учтиво-ехидный комментарий Даламар, закутываясь в простыню. – Все оставьте меня, – беспристрастно соглашается Рейстлин, направляясь к двери. – Шалафи? – окликает его эльф. – Даламар? – поворачивается маг. – Поосторожнее. Деревянная решетка скользкая. – Постараюсь не грохнуться, – цедит Рейстлин. – Шалафи? – Даламар? – Вы… довольны? Золотые глаза тяжело останавливаются на лице ученика. Рейстлин разворачивается и направляется к эльфу широкими шагами. Даламар быстро склоняет голову, закусывая губу, это же надо было выбрать время для вопроса, самый тот момент, когда задерганный, уставший Рейстлин, накрытый своим приступом дисфории, не доволен примерно ничем в этой жизни. Это же надо быть таким убогим – вечно напрашиваться на похвалу, за всё искать одобрения… Время замедляется и каждый тяжелый шаг кажется очень долгим. Честно говоря, Даламар не знает, чего ожидать. Наверное, логичнее всего был бы толчок в грудь, который вытолкнет его куда-нибудь за пределы рощи, чтобы дать учителю отдохнуть от его ляпа, пока растрепанный эльф в одной простыне пробирается через жуткие заросли, стряхивая с себя руки мертвяков. Или, ещё хуже, сейчас учитель замрет перед ним и прошипит что-то ядовитое, перекрывая всю радость от этого невероятного утра. Или, совсем плохо, смерит бесстрастным взглядом, по которому весь идиотизм Даламара станет яснее ясного, и без единого слова уйдет… Заслужил. Все это заслужил. Сколько можно напрашиваться. …Рейстлин обнимает Даламара, мягко гладит по затылку, понуждает его положить остроухую голову себе меж плечом и шеей. – Ты мой хороший, – шепчет он ученику. – Ты же мой хороший… – Плечи в его объятиях несколько раз потряхивает, хотя эльф не издает ни звука. Искусством плакать беззвучно он овладел с детства. Только закладывает нос и течет соленое из глаз. – Ну, тихо, тихо. Я собирался умываться водой, а не твоими слезами. – Дергающий плечи всхлип переходит в короткий, однозвучный смешок. – Вот, верно, мне уже хватило на сегодня твоих телесных жидкостей… Право, Даламар… Слезы безвинных – редкий ингредиент, не расходуй его попусту, хотя бы собери в банку… Почему-то плечи и лёгкие Даламара отказываются его слушаться, даже его прекрасно поставленный голос мага – и тот застрял в сжатом сдерживаемыми рыданиями горле. Даламар порывается извиниться кивком и уйти в умывальную, но Рейстлин аккуратно сажает эльфа на кровать и снова обнимает. Даламар вцепляется в свой, надетый на учителя халат, так, что белеют пальцы. Так, что не хватает силы воли разжать их. – Про… стите, – умудряется сквозь все это выговорить эльф, не ожидавший от себя чего-то подобного. Его любимый, его учитель и господин заботливо, успокаивающе шикает на него, не выпуская из теплых объятий. – Так – можно, – с тёплым спокойствием говорит Рейстлин, положив жаркие ладони ученику на затылок и между лопаток. – Я здесь. Ты здесь. Ты же знаешь, я не буду обращаться с тобой неоправданно жестоко. И никому другому не дам обращаться с тобой— никак. Ничего страшного, хороший мой. Я бы переломился через полдня такого обращения, какое ты терпел годами. Здесь тебя избивать и мучить имею право только я. Вот ведь повезло, не правда ли. Ничего нет страшного в нескольких слезах. Ничего страшного. Ты же мой серебряный. Уже позже, когда способность складывать ощущения в мысли возвращается к нему, Даламар отмечает для себя, что любовь – это не столько удавшаяся попытка соблазнить так дорогого ему человека, и не только жаркое сплетение тел на столешнице или в постели. Но и вот так – сидеть в мятой простыне, на раздраконенной кровати, с грудью и животом, запятнанными разводами спермы, в объятиях того, кого полюбил (тоже пахнущего спермой и потом!) – и рыдать, отпуская неожиданно прорвавшуюся многолетнюю боль, пока тот мягко и нежно прижимает тебя к себе, обещая, что ничего плохого с тобой больше не случится.