Двое в лодке, не считая Дьявола

      Николь прошлась придирчивым взглядом по собственному отражению, мелькающему на тонированном стекле такси. В лишний раз поправила и без того безбожные короткие волосы, выкрашенные в платину, и задорно подмигнув своему отражению, наконец выползла из машины.       Увидевшая её толпа, выстроившаяся в длинный ряд, сначала растерялась, а затем, видимо, признав в ней финалистку позапрошлого сезона, громко заулюкала.       Громче, громче!       Рады были они её приходу, или наоборот, не играло роли. Их внимание, так или иначе, подпитывало её силу.       «А между тем, одной из последних, к залу неторопливым шагом — и вновь не узнанной! — направлялась Николь Воронцова, финалистка двадцатого сезона… Кого же эксцентричная чернокнижница поддержит в этот раз?»       — О-о, — воодушевлённо протянула Воронцова, когда с порога заприметила знакомое лицо, — Олежа.       Олег Шепс, последний победитель, нашёлся вглуби зала. С широкой улыбкой на лице, он что-то говорил Максиму Левину, финалисту этого сезона. Но услышав обращение, повернулся.       — …Воронцова? — чуть прищурившись, словно не до конца понимая, спросил он.       — Не узнал? Богатой буду, — прикрыв за собой дверь, Николь двинулась к стульям. — Олежа это хорошо, но я сегодня к законному победителю сезона.       Двадцать второй сезон Николь показался ожидаемо скучнее предыдущих. Словами не описать, какими театральными шарлатанами выглядели большинство из них — модельерша, грамотно выстроившая свой образ, бестактная иностранная ведьма, и клоун, позорящий русское колдовство — не считая одного единственного.       К нему, собственно, и пришла.       — Череватый, — объявила она, сверкнув передними клыками. — Рука должна быть твоей.       Судя по удивлённо приподнятым бровям, к Владиславу сегодня пришло не так уж много людей.       — Ебать, даже так… — высказался он, медленно моргнув.       — Ага, даже так, — кивнула она. Не церемонясь, подкинула в воздухе ему бархатный мешок, надёжно перевязанный лентой. — Здесь не открывать. Там для ритуалов. Важное. Сам поймёшь.       — Да я уже примерно понял, шо там… — успев подхватить подарок, кивнул Череватый. — Спасибо.       Не особо красноречивая на пожелания, чернокнижница, убедившись, что свою часть выполнила, развернулась, предварительно расправив полы платья.       И тут же наткнулась на странный, неодобрительный взгляд постороннего наблюдателя.       — Чего втыкаем, Олеж?       Белокурая теперь. Небось, по привычке глазёнки вытаращил.       Чё?       Олег, однако, поморщился.       — Что-что, а не ожидал, что ты его поддержишь.       Ну ничего себе заявления…       Споткнувшись о молчание Воронцовой, продолжил:       — Человек бессмысленно обстановку нагнетает, ещё и коллег постоянно прикопать хочет — это, по-твоему, нормально?       Ой, бля-я.       Николь, конечно, помнила, что младший Шепс очень яро в своём сезоне выступал против всего подобного, но в прошлый раз он, вроде, принимал её поздравления тепло, без какой-либо предвзятости.       Хотя, с другой стороны, о нынешних методах работы Воронцовой знали только её клиенты — наверное, в глазах эзотерического мира она по-прежнему осталась той девушкой, что выступала против прямого контакта с демонами, и отказывалась наводить деструктив.       — У чернокнижницы спрашивать такое, по-твоему, нормально? — недолго думая, парировала Воронцова.       — Чернокнижников у нас в этом сезоне два. Почему бы не выбрать более достойного?       Два? Это он под вторым кого имел? Максима Левина?       — Это ты бездарность посередине назвал достойным чернокнижником?       Череватый, услышав такое любезное обращение к своему нелюбимому коллеге, подавился воздухом.       — Кого это ты бездарностью назвала, девочка? — моментально зашипел ей в спину Левин. — Не доросла ещё.       Парировать возрастом — как круто, и совершенно современно. Никогда такого не было — и вот опять!       — Не такая старая, признаюсь, но меня хотя бы не влезать в чужие разговоры научили, — рассмеялась она звонко, даже не поворачиваясь к мужчине.       Младший Шепс помрачнел ещё сильнее.       — Ты ведёшь себя просто беспонтово, Воронцова.       Блять, ей богу, Олегу за демонстративный скандал заплатили, что ли? Чего он до неё докопался? Нормально же общались!       Моралист хренов.       — Оле-еж, — потянулась вперёд, чтобы утешительно сжать его плечо, — ты только не плачь, пожалуйста.       Тот мгновенно отшатнулся, сбрасывая её руку с неприкрытым пренебрежением.       — Чего от этой девки ожидать, — раздалось бормотание позади. — Родители видимо не воспитали нормально, вот и ходит теперь, позорит их.       Уж лучше стариков бесславить, чем лиходеем слыть.       — Ой, за языком бы следил, яхонтовый мой, — мурлыкнула чернокнижница, сжимая челюсть. — Гордость твоя напыщенная ни гроша не стоит.       — Прекрати, — вздохнул Олег. — Человек тебе ничего плохого не сделал.       Ну что за странный человек? Сам начал конфликт, без той или иной причины, и сам же теперь расстраивается, что он разгорелся.       — Чернокнижники тебе лично вроде тоже плохого ничего не сделали, — недолго думая, отозвалась она. — Да и ты вроде вообще не веришь, что наши порчи рабочие. Чего тогда жалуешься, что мы людям жизни портим своими ритуалами, а?       Младший Шепс оставил её вопрос без ответа, и она окончательно исчерпала желание продолжать этот сомнительный разговор.       Протиснувшись мимо медиума, и широко распахнув дверь, она вынырнула наружу.       Попади она в эту ситуацию пару лет назад, то искренне бы расстроилась. Наверное, попыталась бы спокойно и мягко разъяснить свою позицию в этом вопросе, боясь остаться непонятой.       …Или не стала бы.       Она избегала конфронтацию большинство времени, и, может, просто бы смолчала, уйдя из-под прицела камер.       Так или иначе, прошлая она в прошлом, а нынешняя зал покидала раздражённой.       — Ну ничего, ничего… — проворчала она. — Дорогу чернокнижникам…       Правда, по завершению церемонии стало понятно, что дорогу в этом шоу, если чернокнижникам и дают, то только харизматичным и не особо дослужившимся до звания чернокнижника. Пора бы было привыкнуть, да только Воронцова всё равно хотела надеяться, что Владу, как представителю мужского пола, повезёт больше.       Не повезло.       — Да как же Влад не выиграл-то, — расстроенно протянула Вера Сотникова, стоящая рядом с ней. — Я за него так искренне голосовала…       Ах, святая женщина.       Невольно навевало воспоминания о том, как упорно она поддерживала её саму в прошлом. Вера буквально расплакалась, когда осознала, что Николь не выиграла. И она, тогда старательно сдерживающая весь вечер собственные слезы, увидев чужую реакцию, сорвалась.       Не особо хорошие времена.       — Интересно, сколько Левин за победу заплатил? — не пряча раздражения, поинтересовалась чернокнижница.       Иначе как ещё он выиграл? Максим Левин хорошим характером не отличался — вёл себя, как откровенный хам, да и к женщинам относился не ахти как. То у него чайлдфри дура, то женщины, оказавшиеся в культе, виноваты сами… Да блять, тот же Влад, которого все воспринимали в штыки, с клиентами был максимально мягок, несмотря на Толика.       Как же нечестно.       Чего она ждала от шоу, где ведущий не скрывал своего отношения к женщинам, в принципе? Зверьё поддерживает зверьё.       — Ой, Ника, ну что ты такое говоришь… — растерянно пробормотала Сотникова, сжимая её руку.       — А что, не так?       Ведущая так ничего и не ответила.       По ступенькам, едва не летя, спускался Череватый. Он явно не планировал задерживаться здесь надолго, практически бежал — Воронцова это желание сбежать после проигрыша прочувствовала на всех уровнях — но всё равно притормозил перед ними.       — Вера, извините, что не выиграл, — почти жалобно протянул он, и Николь показалось, что он вот-вот расплачется.       Лицо Сотниковой смягчилось.       — Да ну, Влад…       Она явно хотела его как-то поддержать, но глаза у неё тут же сделались влажными, а голос стих.       — Простите, — повторил тот. И запоздало заметив коллегу по цеху, бросил и ей: — Ты тоже.       И не дожидаясь ничьих ответов, Череватый пулей вылетел прочь, оставляя остальных сторонних наблюдателей в недоумении.       Николь тихо вздохнула.       Когда-то она так же извинялась перед учителем.       — Боже, ну как же жалко, — шмыгнула носом Вера, медленно покачивая головой.       Испытывать жалость Воронцовой к себе, или к кому-нибудь ещё, ей совсем не нравилось. Поэтому она тактично заменила это чувство ненавистью, и не пряча этого совсем, выплюнула:       — Гнильё этот Левин. Воздастся ему всё.       Ей богу, Дима хотя бы был приятным по характеру и симпатичным на лицо. Было понятно, за что голосовало большинство. А этот гоблин? Да кто бы поверил, что он выиграл честно? У той же Ольги Якубович было шансов на победу больше, чем у него!       — Ой, Николь, — мягко рассмеялась Сотникова, по-матерински погладив её по плечу, — так ты расстроилась, конечно, за Влада нашего.       Расстроилась?       Ничего она не расстраивалась.       Ей просто не нравилось постоянно натыкаться на те же картины раз за разом.       — Да чтобы я ещё раз на эти блядские награждения пришла, — прошипела она, поджимая губы. — В пизду вообще это шоу.       Резко развернувшись, она тоже метнулась к выходу.       — Ой, Николь, погоди…       Вера прокричала ей ещё что-то вслед, но она уже не слышала.       Уже в дверях, почти в шаге от чистого воздуха, Воронцову внезапно прошила острая боль в затылке. Такая болезненная, и такая хорошо знакомая — словно длинные, нечеловеческие когти впились в её голову, вынуждая застыть неловкой куклой.       Что, снова поджала хвост? Вновь, столкнувшись с лицеприятием, ничего не предпримешь? Неужели жизнь тебя ничему не научила, и ты так и осталась жалким и трусливым кроликом, способным только плакаться и прятаться?       Николь издала тихий, едва слышный, но полный боли вой.       Чужой голос сегодня звучал громче обычного, да и внутренности, казалось, переворачивал.       Что ты от меня хочешь-то?       Почему бы тебе не покарать неправедного?       Кто-то из проходящих мимо людей толкнул её в плечо, невольно вырывая из своеобразного транса.       Николь задумчиво хмыкнула.       Наказать? Она иногда забывала, что могла так.       А почему бы, собственно, и нет?       Внезапно, плохой настрой как рукой сняло.       Победитель нашёлся на ступеньках. Гордо выпячивая грудь, он с кем-то фотографировался, демонстрируя свой победный приз. Когда Николь к нему подошла, то он, даже не дожидаясь, чтобы она открыла рот, отмахнулся:       — Не стоит извиняться.       Если в голове Николь и были маленькие червячки сомнения относительно этой идеи, то его слова помогли ей вынести окончательный вердикт.       Воронцова звонко хохотнула.       — Извиняться? Извиняться перед хозяином будешь, ласковый мой, — её глаза сузились.       — Воронцова, что ты–       Но голос со стороны она даже не дослушала. Только заговорила на своём, родном.       — Умертвлённую людьми справедливость вершу сегодня я. Да пускай с руки моей лёгкой, с намерений моих искренних, коль победа твоя не честна, коль способности твои не богом, не дьяволом даны, коль не заслужил ты выигрыш этот, то пускай вернётся тебе всё трикратно. Мои слова да чёрту в уши.       Закончит решёткой, бравый победитель.       Левин, даже толком не понимая, что она сказала, снисходительно ей улыбнулся. Обращаясь, скорее, к посторонним, чем к ней, фыркнул.       — Чем бы дитя не тешилось, вот честно.       — Это от моего хозяина было, — широко улыбнулась Николь. — А вот это уже от меня.       И, не задумываясь, плюнула в чужое лицо.       Шокированную, искажённую от отвращения гримассу, она запомнила навсегда.       И ворох криков, поднятого хаоса её действиями — тоже.       Когда ровно через год Максима Левина объявили признанным виновным в денежных махинациях, и по совместительству давно разыскиваемым полицией преступником, Николь только широко улыбнулась на эту новость.       Осторожнее надо было со словами быть.       Предупреждала же!