Нирвана

Сестра не задержалась надолго в доме — в отличие от Футы, у неё были работа и личная жизнь. По своей глупости он теперь торчал в комнате и прогуливал пары, не хватало сил даже на то, чтобы встать и навести порядок. Сестра расписала целый план: как, что и когда он должен есть, но толку мало — Фута по-прежнему не чувствовал голода, скорее, только опустошённость и отчаяние. Хоть старшая и заботливо ткнула его носом в тарелку и наказала есть, он не мог взять и куска в рот; его не привлекал запах, не привлекал вкус, — как будто Фута жевал старый ботинок, — и он просто давился, а затем выплёвывал всё в мусор. Может, позвонить Микото? Он долго пытался достучаться: за день отправил несколько сообщений, в основном состоящих из «ответь», хотя, казалось бы, какое ему дело до комнатного сыча? Его настойчивость выглядела жалко: здоровый лоб написывал случайно встреченному прохожему и просил снова увидеться. А Фута только и рад забыть о нём, как о страшном сне. Очередной звонок. Стоило ли брать трубку? Ничего хорошего он всё равно не услышит, да и вряд ли Микото звонил с целью провести светскую беседу, обсудить Достоевского и Акутагаву за чашкой чая. Ему что, заняться нечем? Однако просто пялиться в экран и ждать, когда вызов сбросится, глупо. Как бы Фута не хотел загаситься от долговязого прилипалы, иногда нужно брать ответственность. Поэтому он, как взрослый, позволил себе выключить телефон и лечь спать.

***

На входе Микото чуть не запнулся об обувь, что валялась на полу; в доме кромешная тьма, в коридоре — только лунный свет, скользящий по стенам и отражающийся от золотых колец. Фута закрыл за собой дверь, оставшись наедине с Микото, головной болью и переполнявшей его бодростью. Странно: полчаса назад и пальцем пошевелить не мог, от водки мутнело в глазах, а теперь свеж, как огурчик, и готов совершать подвиги! В Твиттере, конечно. — Темно жесть как. Где выключатель? — Микото всё ещё стоял в дверях, не решаясь снять кеды и куртку. Свет был лишним. Хотелось вот так побыть наедине. Всматриваться в холодную тишину, надеясь разглядеть очертания гостя. Что-то съедало изнутри, будто голос разума твердил: «Поверни назад, пока не поздно». А Фута всё равно чего-то ждал, чего-то томительно ждал, выдыхая холодный воздух и пытаясь прийти в сознание. Микото просто помог дойти до квартиры, потратил своё время и подвёз Футу, а ведь они вообще чужие друг другу люди. Так почему? Почему мучил голод, когда Фута смотрел на широкие плечи, искусно зачёсанные волосы и на руки, украшенные кольцами с белым нефритом? А голос? Что бы ни сказал Микото, какими бы проклятиями не раскидывался всю дорогу, Фута готов был слушать его с утра до ночи. Сердце будоражил ласковый шёпот над ухом, каждое брошенное «братец»; особенно, когда Микото сжимал его руку и обнимал за плечи в баре. Чёрт, дрянь. Слива уже не согревала, хотелось чего-то острее, раскованнее. Горячее. Внизу живота тянуло, и если бы только Микото мог помочь снять напряжение... — Фута? Он обернулся — и вмиг грохнулся на пол, почти ударился головой о тумбу. Намного сильнее, да? Однако Фута легко повалил его и забрался сверху, замарав половицы уличной обувью. А... А что дальше? Он тупо пялился в глаза напротив, сжимал запястья и пытался устоять на дрожащих коленях; мозг и сердце предали его, бросили на произвол судьбы. Вообще не понимал, что творил... — Э, погоди! — Микото не было страшно; он всё так же играючи отталкивал его от себя. — А разуться? — Да-а... заткнись. И чего он невинного строил? И так ясно, что пришёл в чужую квартиру «хорошо провести время», — к тому же споил водкой в баре, преследуя очевидные цели. Ещё никогда Фута не чувствовал такой прилив уверенности. Словно «ведущий» не Микото, а он. Прижал старшего к полу, показывая, кто тут главный; впустил в свой дом, на свою «территорию». Он хозяин. Он король. Несмотря на жалкий рост и природную слабость. Как же льстил ошарашенный взгляд, как же льстило, что Фута застал Микото врасплох: взъерошенным, смущённым и ничего не понимающим. Или он всё прекрасно понимал? Фута стянул толстовку, и по коже пробежала волна мурашек от холода. — Где твоя самцовость, а? Ты же был дохуя смелый. — Фута нащупал воротник его рубашки и дёрнул, пытаясь расстегнуть, но только лязгнул цепочкой. Из-за судорог не получалось собраться с мыслями, пальцы отказывались слушаться, только трепали рубашку, а затем перешли на волосы. — Строишь из себя хуй пойми что. — Так ты ведь тоже. — А? Нарываешься что ли? — Спокойствие Микото бесило до зубного скрежета и одновременно вызывало улыбку; Фута сам не заметил, как сорвался на тревожный смех, смотря в растерянные глаза напротив. — Ладно, шучу. С трезвыми так скучно. Теперь начал понимать, почему отец не хотел с ним общаться по пьяни. Фута не выносил сколько-нибудь выпивших людей, ибо от них несло перегаром, как от курящих — дымом, и те точно так же гробили своё здоровье ради короткого удовольствия. Однако. От алкоголя действительно легче. За вечер ни разу не вспомнил про случившееся, на удивление разговорился и перестал загоняться; любая мелочь могла развеселить. Сам на себя не похож. А перед ним совершенно трезвый человек, который даже не сопротивлялся, когда его повалили на пол. К лучшему, наверное — тут бы такое началось, если бы они вдвоём напились... Страшно представить. — Слушай, зачем ты ходишь в бар и не пьёшь? Фута наконец успокоился, отошёл от внезапно напавшего смеха; пытался смотреть на Микото трезво, ан-не получалось. Вот зачем он родился таким безупречным? Под водкой он казался ещё красивее. Тупой, бесячий, но привлекательный, чёрт. А ведь Фута поклялся себе, что не приведёт его домой и не позволит и пальцем к себе притронуться; но Микото свободно гладил его бёдра, распалял в нём непонятное желание окунуться в тихий омут с головой и никогда оттуда не вылезать. — Потому что за рулём. Если бы я напился, кто бы отвёз тебя домой? Микото резко поднялся и схватил за плечи; с каким-то опозданием сердце встрепенулось, и здравый рассудок отказал Футе. В голове ветер, а на шее мертвецки-холодные руки, что теплели с каждым касанием; взмок от одного поцелуя — какой позор... Перед Футой стояла лишь одна цель: забрать у Микото больше, чем он смог бы унести, пресытиться его дорогими духами, закусать сухие губы до крови. — Пойдём в душ.

***

«Лишь бы они обходили меня стороной». Фута не выносил одногруппников и старался не общаться с ними, только в крайнем случае, из-за совместного проекта или помощи. Среди них он не нашёл друзей и в будущем вряд ли найдёт: интересы и близко не пересекались, да и с ребятами у них взаимная ненависть, если можно так назвать.  Хотя про друзей приврал чуть-чуть: была компашка Румери, с ними он общался ближе всех, да и вроде как друзьями называл, но ему не хватало дружбы гораздо крепче. Никто из них не поинтересовался даже, почему Фута два дня прогуливал пары и не выходил на связь. После двухдневного отходняка Фута вливался обратно в «коллектив»; вернее, сдавал долги по пропускам, несмотря на трясучку и головную боль. Алкоголь ещё не вышел полностью, и на языке остался кисловатый привкус, который ничем нельзя было перебить; беспокоился, как бы никто из преподавателей или учащихся не почувствовал запах перегара. Да, конечно, он взрослый, волен хоть печень пропить, однако в вуз будь добр приходить трезвым. Осталось потерпеть ещё два курса. А сегодня — ещё две лекции. Фута слонялся по холу, делая вид, что занят; по-хорошему бы отнести долги или пойти в столовую, пока длинный перерыв. Но за три дня голод так и не вернулся. Никогда бы не подумал, что будет скучать по пустоте в желудке, её так не хватало... Одной водой он вечность питаться не сможет. По привычке уткнулся в телефон и не заметил девушку рядом; если бы она не окликнула, Фута бы продолжил старательно притворяться фикусом в коридоре (а ведь у него почти получилось слиться со стенами). — О, Фута, ты уже здесь? — Девичьи руки еле удерживали стопку толстых тетрадей, и сама девушка не могла отдышаться. Она пришла только сейчас; либо старалась не опоздать, либо торопилась снова уйти. В последнее время её редко видно. — Срочно! Нужно вернуть эти тетради. Собственно, вот первый камень преткновения — хрупкая девчушка, больше похожая на фарфоровую куклу. С ней он хотел меньше всего общаться, несмотря на приветливость и в целом добродушие старосты — она всегда старалась помочь, справедливо требовала взамен. И всё же... — А я тут причём? — Ну ты единственный, кто ошивается на первом, — не спрашивая, занят он или надо ли это ему, она сунула конспекты. — Где был два дня? — Болел. — «С похмелья». — Кому передать? Староста умела заговаривать зубы. Не так давно начала проявлять к нему интерес — не любовный, а корыстный. Собственно, Фута не против сгонять по мелкой просьбе, но после случившегося тяжело не видеть за любым действием этой девчушки что-то мерзкое, прилипчивое, как и в любом действии Микото. На первом курсе случайно — не без помощи одногруппников — вскрылось, что она ему нравилась. А ведь он даже не про любовь писал — просто про симпатию. Но когда его записи из Твиттера попались на глаза ребятам, Фута сразу начал ощущать на себе косые взгляды, слышать насмешки; самые отстойные одногруппники подкидывали ему бумажки с неловкими вопросами. Но Румери обошёл в паршивости всех. «Я думал, ты гей». Никак не поймёт, что не так. Разве плохо — писать о чувствах, будучи парнем? Или плохо то, что ему кто-то нравился? Часто «шутливо» подначивали признаться *****. Напоминали, как ему нравились её длинные светлые волосы, шампунь с яблоком и цветочный маникюр. Словно принимали за маньяка-сталкера, а это совсем не так! Теперь Фута видел закономерность: дважды наступал на одни и те же грабли, раздвигая створки души для ненадёжного человека. Только для Микото он раздвинул ещё и ноги. Ну не дурак ли? Между ними была схожесть: могли одной улыбкой превратить в слащавую лужицу, аж до тошноты, убедить Футу стелиться перед ними и преклоняться. Что староста, что Микото — идеально красивые, чуть ли не модели, Фута просто был недостоин их ослепительного внимания. Да и оно ему не нужно. Оставьте его в покое, пока он не показал этому университету настоящий инцидент. Староста объяснила, куда идти и что сказать. Как бы ни хотелось, Фута не мог просто отдать тетради другому человеку и заставить пойти вместо себя — нет у него ни желания, ни возможности, ни времени. Всё равно заняться нечем (долги, как всегда, подождут), так хоть прогуляется, после двух дней в постели надо бы размяться. Фута мельком оглядел расписание в поисках нужной группы и аудитории. Третий этаж... Издевательство какое-то. А если он придёт и там не окажется нужного человека? Или вообще это всё одна большая шутка... Он осматривал тетради, что были гордым почерком подписаны «по юриспруденции», решая: идти или не стоит, отложить на потом? Однако, пока он думал, на телефон пришло сообщение. Ну вот кому понадобилось... «Так и будешь меня игнорить?» О, Боже. Только не этот придурок. С последней встречи Фута ни разу не написал и не позвонил, не особо-то и пожалел. Если он легко забил на их интрижку, почему бы Микото не поступить так же? Или ему нравилось позориться? «Удали мой номер», — сразу же отключил телефон. Не то чтобы боялся получить ответ — просто не хотел, чтоб лишний раз беспокоили. Если Микото станет совсем невыносимым — заблокирует. Откуда у этой дряни его номер вообще? С трудом поднялся на третий — замучила одышка, словно пыль в лёгких осела. Тело ощущалось чужим, опустошённым, сердце странно кололо. Может, температура? Или давление? Отравился водкой? Головная боль не проходила. Постоянное недомогание выжимало все соки, Фута молился, чтобы поскорее алкоголь выветрился; ни капли больше в рот не возьмёт. И как люди уходят в запой, если эту гадость невыносимо пить? Потом ещё валяешься в постели и не можешь встать. Или со временем привыкают? Пусть этот первый и последний раз, когда он попробовал алкоголь, останется между ним, Микото и посетителями бара. Отец часто намекал, что время летит, Фута взрослеет, пора бы найти работу, девушку и обзавестись «взрослыми» привычками; и оттого старик так бесил своей навязчивостью. Будто сам не видел, какой у него сын дохляк. От пары рюмок ни жив, ни мёртв. Найти бы ещё силы поговорить с незнакомым человеком... От него требовалось только сказать, от кого тетради и попрощаться, но даже так — Фута долго набирался смелости с кем-то пообщаться. Пока к нему не обратятся первым, он и палец о палец не ударит. А зачем? Его не трогают, он не трогает — прекрасно. Потому так смутило резкое обращение Микото. Незнакомец в переулке просит позвонить, так он ещё на пол головы выше — куда хуже-то? Надо было не соглашаться и отнекиваться, глядишь, не пришлось бы два дня страдать от бессонницы и судорог. Теперь в чистом белом полу Фута видел отражение идиота, — то бишь себя, — который не умел отказывать другим. У аудитории стояла высокая — по сравнению с Футой — девушка. Прислонилась к стене и вперилась в экран, явно не замечая никого вокруг. А подойти вот так — стрёмно. К сожалению или к счастью, умение общаться с девушками Фута не выработал, зато без труда привлекал внимание напыщенных геев; возможно, слова Румери отчасти правда. Он не выносил компанию женщин, потому что больше предпочитал парней — или одного конкретного парня. За короткими прядями — пирсинг и серьга; невольно напомнило о Микото — точно также в каждом ухе по звёздочке, и на левом два кольца. Ещё и другие места проколол, где по-хорошему не должно было быть железяк. — Ты ко мне? — Она неохотно отлипла от телефона и выпрямилась. — Долго. —...Извини. — Они были незнакомы, но раз она обратилась так непринуждённо, зачем утруждать себя вежливостью? — Вот. Просили передать «спасибо». — Да догадалась уже. — Потянулась за конспектами, зажала, — но не забрала. Вместо этого бросила подозрительный взгляд на Футу, как если бы он спрятал между листов яд и пытался отравить девушку; в красных глазах читалось: «Не доверять». — Ты дрожишь. Напуган что ли? Если б дело было только в страхе... Однако Фута сам не заметил, что руки затряслись; казалось, он стоял ровно, не двигаясь, мучили лишь озноб и головокружение. Не зная, что ответить, он по-глупому улыбнулся; «беспокоиться не о чем» — говорил взгляд, «мне плохо» — говорило тело. — Не обращай внимания. Какое ей вообще дело? Перерыв и так скоро кончится, обоим нужно уходить. Девушка всё ещё стояла, однако теперь хмурилась и пристально вглядывалась; сначала казалось, будто ничто не могло её растормошить или удивить, но что-то её точно обеспокоило в его действиях или словах. Или, может, он как-то не так выглядел? Впервые пришёл без маски в этом семестре по совету «хорошего друга»; не ожидал, что всё так плохо. Но закрывать лицо уже смысла не было, да и какая разница, если с «новой знакомой» они больше не встретятся. На губах что-то мокрое и горячее. По привычке Фута облизнулся, забыв о банальной вежливости, и на языке остался горьковатый привкус. Тягучий и до боли знакомый... На чистом, зеркальном полу растекались красные пятна, а в глазах словно темнело. Кровь. Его кровь капала на плитку, и Фута неумело стёр её ладонью. Сделал только хуже. При виде крови ему всегда становилось тошно.