Форт из сахарных кубиков

      Рем молча смотрела на детектива, и в её голове одна за другой проносились мысли. Хочет ли она этого? В конце концов, сегодня за игрой она уже видела достаточно много счастливых лиц. С другой стороны, они не идут ни в какое сравнение с тем блаженным выражением, какое мог бы показать Эл, если Рем правильно его простимулирует.              — Мне казалось, ты испытывал сомнения насчёт таких взаимодействий. Тебя это больше не беспокоит? — поинтересовалась она.              Эл повозился с разложенными на постели предметами, бесцельно меняя их местами, и сказал:       — Полагаю, что с моей стороны это крайне извращённое занятие. Но я очень ценю собственное удовольствие, а поскольку я расследую дело Киры, то могу умереть в любой момент.              Он прижал палец к нижней губе и устремил на Рем пристальный взгляд своих тёмных глаз, едва видимых за густой копной чёрных волос.              — И если это мои последние дни, мне тем более хотелось бы получить удовольствие. У меня нет ни родных, ни друзей, с которыми я мог бы повеселиться, поэтому я развлекаю себя сам, поедая сладости, распутывая преступления и получая удовольствие от иных занятий. То, что ты со мной делала, было самым захватывающим из всего, что я испытывал за долгое время.              — У тебя нет друзей и семьи? Мне казалось, они есть у всех людей.              Эл поднял взгляд к потолку и принялся деликатно покусывать палец.              — Ну… У меня есть люди, с которыми я общаюсь и которых ценю. Ватари, например. Но их едва ли можно назвать друзьями. Почти все они либо намного старше, либо намного младше меня, к тому же у меня всё равно нет с ними нормального социального взаимодействия. Некоторых я и вижу-то всего один-два раза в год, поэтому большинство людей не назвали бы их моими друзьями. Честно говоря, Лайт лучше всего соответствует понятию моего друга, но я сомневаюсь, что хочу называть его так. В наших с ним отношениях имеются серьёзные сложности.              — А как насчёт друзей детства? Родителей? — поинтересовалась Рем.              — Родители погибли, когда мне было пять. Автомобильная авария. Машину, можно сказать, намотало на дерево и частично сплющило, и только мне по причине маленького роста удалось выбраться через узкую щель. Я несколько раз возвращался и пытался их вытащить, но металл слишком крепко их зажал. Никто не пришёл на помощь. Родители, не переставая, звали меня, но потом умерли. Других родственников у меня не было.              Рем ощутила, как сердце острой иглой пронзают эмоции. В который раз перед её глазами встал образ рыдающей на полу Мисы, снова и снова повторяющей: «Я так бесполезна», когда в нескольких метрах от неё грабитель в маске зарезал её отца. Эл был таким же, как Миса, он пережил ту же трагедию. Но, судя по всему, это не вызывало в нём слишком сильного горя: свою историю он рассказывал спокойным, будничным тоном, и боль в голосе была почти незаметна. Это была старая рана, которая почти зарубцевалась.              — Потом, — продолжил Эл, — меня поселили с другими детьми, но я бил каждого, кто пытался меня коснуться, пока они не перестали это делать, и игнорировал почти всех, кто со мной заговаривал. Спустя год уже никто не пытался со мной подружиться. Мне предоставили целую комнату, полную компьютеров, и я настроил их так, как мне хотелось. С их помощью я мог скрывать свой возраст и общаться со специалистами и экспертами со всего мира.              Эл ненадолго умолк, подтянул колени к груди и положил на них ладони.              — Своё первое дело я раскрыл, когда мне было девять — вычислил для полиции серийного убийцу. А потом продолжил расследовать преступления, пряча от всех свою личность, потому что, если бы в полиции узнали мой возраст, они, конечно, ни за что не приняли бы моей помощи. К пятнадцати годам меня бы уже трижды убили, если бы я не сохранял анонимность, и потому я принял решение оставаться в тени. К тому времени я общался только со взрослыми, обычно гораздо старшими, чем я, людьми, и с детьми, которые были намного младше, хотя и достаточно умны. Было несколько пятилетних детей, с которыми я проводил довольно много времени, но любой человек скажет, что между пятнадцатилетним подростком и пятилеткой не может быть дружбы. Отношения наставника и ученика — да, но не дружба. Была, правда, пара очень умных парней моего возраста, к которым меня какое-то время влекло, но общий язык мы так и не нашли, а потом один из них покончил с собой, а второй сбежал, стал преступником и в итоге погиб.              После секундной паузы Эл продолжил:       — Поэтому я оттуда уехал и полностью посвятил себя работе, путешествуя по миру вместе с Ватари. Мало кто знает меня в лицо, как L, поскольку я всегда выдаю себя за кого-то другого. Признаться честно, меня не особенно интересует, чем занимается большинство людей, к тому же я никогда не задерживался на одном месте достаточно долго для того, чтобы завести друзей, и потому у меня их нет. Полагаю, те пятилетние дети скоро станут достаточно взрослыми для того, чтобы их можно было считать моими настоящими друзьями, но, опять же, я с ними почти не общаюсь, а они слишком сильно уважают меня и восхищаются. Если они не смогут видеть во мне равного, нам никогда не стать друзьями.              — Значит, твой друг — Лайт? — предположила Рем.              Эл ещё ближе прижал к себе ноги; на его лице возникло нечитаемое выражение, большие тёмные глаза проницательно смотрели вниз. Какое-то время он молчал, изредка начиная ёрзать, потом ответил:       — Лайт… почти равен мне. Когда я с ним разговариваю, у меня появляется ощущение, что он по-настоящему понимает меня, чего нельзя сказать о большинстве людей — это одна из причин, по которой я быстро теряю к ним интерес. Я много времени провёл рядом с ним — больше, чем с кем-либо другим в своей жизни, и мы общались так, как обычно общаются друзья. Он был бы мне другом, если бы… — Эл тяжело вздохнул. — Вся проблема в доверии. Друзья доверяют друг другу. Я ему не доверяю и сильно сомневаюсь, что когда-нибудь смогу.              После ещё одной короткой паузы он вновь заговорил:       — Итак, я рассказал тебе историю своей жизни, хотя и опустил детали, которые могли бы дать ключ к раскрытию моей настоящей личности любому, кому ты решила бы это пересказать. Может быть, теперь ты расскажешь мне о себе? В конце концов, мы становимся довольно близки.              — Что ж, я… Поначалу я не слишком обращала внимание на время, — начала Рем. — К тому же календарь богов смерти отличается от календаря вашего мира. Но думаю, что я возникла примерно в трёхсотом году до вашей эры.              — Возникла?              — Да. Шинигами просто возникают из ниоткуда. Такого понятия, как младенец или ребёнок-шинигами не существует. Мы возникаем сразу взрослыми. И никогда не меняемся.              Эл выглядел положительно очарованным:       — Итак, ты возникла. И что потом?              — Не знаю, что и сказать, — растерялась Рем. — Жизнь шинигами совсем не похожа на жизнь человека. Мы ничем особенным не занимаемся, у нас нет устремлений, вроде карьеры или какой-нибудь цели, и в нашем мире ничего не происходит. Мы сидим, играем в азартные игры, время от времени убиваем человека. Те немногие, что бродят по нашему миру, исследуя его, считаются по меркам шинигами довольно гиперактивными, и над ними смеются. Как и над теми, кто проводит время, наблюдая за миром людей или, того хуже, посещая его. У нас считается совершенно обычным делом несколько лет сидеть на одном месте, не двигаясь и просто глядя в пространство.              — Но, Рем, — возразил Эл, — я уже знаю, что ты далеко не обычная шинигами. Разве в твоей жизни не было ничего, кроме бессмысленных, случайных событий?              — Да, я всегда была более активной, чем многие другие, но никогда не считала себя необычной. Однако со временем меня начало беспокоить то, что наша численность уменьшается. Хотя все прочие, казалось, не обращали на это внимания.              — Уменьшается?              — Да. Когда я возникла, нас было около тысячи, и хотя время от времени новые шинигами появляются, наша общая численность становится всё меньше. В общем, меня это немного беспокоило, так же, как и то, что остальные шинигами проявляли заметное равнодушие. И всё же я не так сильно отличалась от них, поэтому в основном вела себя, как положено богу смерти, стараясь не забивать себе голову всеми этими вопросами. А потом, около восьмидесяти лет назад я начала проводить много времени с богом смерти по имени Джелас…              Рем запнулась — это была потенциально опасная территория. Как много ей стоит рассказать? Что ж, если она умолчит о причине смерти Джеласа, Эл никак не сможет узнать о её слабом месте, а если не давать никаких намёков на то, что она присматривает за Мисой, тогда это не должно повлиять на дело Киры.              — Все сторонились Джеласа, — продолжила она, — потому что он любил наблюдать за миром людей через те порталы, о которых я уже упоминала. Однажды я пришла к одному из порталов, чтобы убить человека, и случайно выбрала тот, где стоял Джелас. Я немного с ним побеседовала, и это мне так понравилось, что я стала приходить туда всё чаще. Он был очень вдумчивым и заботливым по отношению к другим. Его увлечение казалось мне нездоровым и бессмысленным, но со временем он показал мне, насколько интересен мир людей. Раньше я считала, что он так же скучен, как и мир богов смерти, и никогда не смотрела в портал дольше, чем было нужно для того, чтобы убить кого-нибудь, но Джелас показал мне, как нужно наблюдать за людьми: не просто фокусироваться на случайном месте и смотреть на случайно бродящих там людей, а выбрать конкретного человека и следить за ним на протяжении всего его дня. Джеласа интересовали люди, в чьих жизнях было много драм и проблем, и я со временем увидела, что эти жизни превращаются в истории с неожиданными, захватывающими поворотами. Я увлеклась и захотела…              Рем снова умолкла, спохватившись, что едва не сказала о своём желании защитить человека. Это никуда не годится. Эл каким-то образом ухитрялся вызывать её на слишком большую откровенность. Когда Рем в последний раз была столь же откровенна с Мисой, всё обернулось очень плохо.              Эл сидел, сгорбившись и наклонившись вперёд, возможно, чуть больше, чем обычно; его колени почти касались подбородка, а молочно-белая кожа словно сияла в свете лампы. Взгляд его огромных, тёмных глаз блестел почти хищно, но это был очень милый хищник — как если бы Эл был большим, пушистым котёнком, изготовившимся к прыжку.              — Чего ты захотела, Рем? — спросил он глубоким, низким голосом. — Ты захотела доставить человеку удовольствие?              — Да.              — Какому-то конкретному человеку?              — Нет.              — Рем, — произнёс он, и его голос прозвучал очень спокойно и отстранённо. — Ты хочешь сейчас доставить удовольствие мне?              Рем посмотрела на него. Теперь Эл дышал чуть быстрее, чем всегда, и его глаза, казалось, сияли ещё ярче — глубокие, бездонные озёра с зеркальной поверхностью. В этих глазах был намёк на интерес и, может быть, лёгкое предвкушение, но найти там ещё какие-либо эмоции было почти невозможно. Эл, как это часто бывало, выглядел проницательным, с какой-то остротой во взгляде, с интеллектом, который казался непостижимым, словно никому не дано было угадать, какие мысли крутятся в его мозгу.              И, конечно, по его виду никак нельзя было догадаться, что он только что предложил необычный акт сексуального наслаждения. Если не брать в расчёт наготу, Эл выглядел так, как если бы сидел сейчас на стуле рядом с другими следователями, обсуждая нюансы слияния различных информационных баз и со спокойным восхищением разглядывая свой чай.              Эл распрямился, лениво потянулся, двигаясь очень по-кошачьи — существо, созданное для того, чтобы сворачиваться клубочком, а не стоять на двух ногах, как это свойственно людям. Рем почти могла представить, как его рот открывается, обнажая симпатичные кошачьи клычки.              Изящно вытянув свои длинные пальцы, Эл указал Рем на одеяло, на котором сейчас лежал.              — Это электрическое одеяло, — сказал он, — и оно уже включено. Если ты будешь обнимать меня, то используй его, как защиту от холода своего тела. Хотя мне нравится, когда твои ледяные пальцы касаются моих сосков.              Затем он показал на стопку чего-то, похожего на очень толстые мочалки.              — Это грелки. Подозреваю, что нам вполне хватит одной, но кто знает. Если как следует помять грелку в руках, раздавив её содержимое, то она начнёт нагреваться под воздействием химических реакций, которые прекратятся через пятнадцать минут, — Эл взял одну из грелок и продемонстрировал её Рем. — Одна из сторон здесь напоминает ткань, а вторая похожа на пластик, очень гладкая. Если моё возбуждение станет настолько сильным, что я начну терять координацию и не смогу нормально себя ласкать, и если ты решишь взять это на себя, тогда используй эти грелки, чтобы также защитить меня от холода своих рук. Гладкую часть прижимай ко мне, а тканевую — к своей ладони. Так тебе будет удобней её держать, и она не соскользнёт. И возможно, тебе также понадобится смазка.              Эл взял флакончик мятного лубриканта, свинтил крышечку и положил флакончик на постель рядом с собой. На одеяло тут же вытекло несколько светло-зелёных капель.              — Я всегда держу флакон открытым, потому что каждый раз снимать и надевать крышку очень утомительно. Не переживай, если что-то заляпается. Мне нравится, когда всё неаккуратно, а сам лубрикант отлично отстирывается.              Договорив, Эл выжидающе уставился на Рем. Он выглядел очень по-деловому, словно проводил сделку. И тут только Рем сообразила, что так и не ответила на его вопрос, слишком увлечена была размышлениями и наблюдениями за ним.              — Да, мне бы хотелось доставить тебе сексуальное удовольствие, — быстро сказала она. — Есть ещё какие-то инструкции?              — Да, — ответил Эл. — Когда ты проникала в меня в прошлый раз, это было чересчур интенсивно. Не могла бы ты делать это немного нежнее, чтобы я смог получить более длительное удовольствие? Боюсь сразу же испытать оргазм.              — В прошлый раз я старалась прикасаться очень осторожно. Могу попробовать ещё мягче, но не уверена, что это снизит интенсивность так, как ты хочешь.              Эл изумлённо округлил глаза и пробормотал себе под нос: «Значит, это было нежное касание?» Казалось, в его мозгу вновь деловито завращались колёсики, интерпретируя полученную информацию, чтобы сделать из неё выводы и отложить их на будущее.              За спиной детектива грудой были навалены подушки, накрытые сверху электрическим одеялом. Эл откинулся на них спиной и теперь полулежал на постели, вытянув перед собой ноги — бледность и чернота, объединённые в необычном контрасте. В его стройных, слегка мускулистых конечностях и изящных движениях было что-то почти кошачье. В эту минуту Эл даже казался не совсем человеком. Рем представляла его себе грациозным львом с белым мехом и лохматой чёрной гривой.              Эл вздохнул. В его глазах понемногу разгоралась похоть, тёмные ресницы чуть опустились в предвкушении. Выдавив себе на ладонь изрядную порцию мятного лубриканта, он потянулся к наполовину эрегированному члену, удовлетворённо выдохнув в тот момент, когда сомкнул пальцы вокруг него. Какое-то время Эл ласкал себя; его пальцы двигались в сложном танце, массируя напряжённую плоть, которая всё больше росла и набухала в его руках, вставая в свой полный рост. Эл целиком отдался удовольствию момента: в его мягком взгляде плескалось вожделение, рот был полуоткрыт, по лицу медленно растекалось тихое блаженство.              Затем обе его руки легли на член, крепко его сжав и начав гладить более энергично. Его голова начала мотаться из стороны в сторону, спина выгнулась дугой один раз, второй, с губ сорвался крик: «О чёрт, да!» — и после этого Эл всерьёз взялся за дело. Ещё больше ускорившись, он сжал кулак так сильно, что покраснели костяшки пальцев. Постепенно его движения становились всё более необузданными, он метался и вскидывался всем телом, с губ непрерывным потоком срывались всё более громкие стоны и вздохи. Очень быстро эти стоны и вздохи стали перемежаться английскими ругательствами, которые Эл то выкрикивал в голос, но неразборчиво бормотал себе под нос. Его руки по большей части оставались на пенисе, но время от времени он поднимал одну из них вверх, чтобы подразнить соски, либо легонько проводил ногтями по животу или бокам, из-за чего его пробирала дрожь, а кожа в этом месте покрывалась мурашками.              Эл любил себя очень энергично и громко, он извивался на постели и стонал, тяжело дышал и выкрикивал различные слова, не сдерживаемый никакими запретами. Эл совершенно не боялся выглядеть смешно и нелепо. То же самое относилось и к его манере одеваться — Рем знала, что для человека его статуса такое было не нормально. Эл просто делал всё, что хотел.              Его лицо было напряжённым, открытым, беззастенчиво демонстрирующим чистую похоть и наслаждение. Оно всё ещё не было тем самым идеальным лицом, но очень близко к тому, и уже сейчас смотреть на него было стократ увлекательнее, чем на любое счастливое лицо в комнате с видеоиграми. Рем неотрывно наблюдала, как по скулам детектива растекается розоватый румянец; как в глубине глаз плещется страсть; как во рту гибко танцует язык, не способный, казалось, оставаться неподвижным, даже когда Эл не говорил грязные слова. Время от времени он очень сильно запрокидывал голову назад, и тогда Рем прикипала взглядом к его необычной формы адамову яблоку, выступающему под кожей под очень странным углом. Это, как и его тёмные мешки под глазами, да и многое другое во внешности по человеческим меркам было непривлекательно, но для Рем весь Эл был увлекательнейшим материалом для наблюдения.              И тут Эл разжал руки, откинулся назад и попросил:       — Пожалуйста, сделай это со мной сейчас.              Рем прошла сквозь кровать, расположилась прямо под детективом, и её более крупное тело заключило его в своеобразную колыбель. Рем позаботилась, что между ними оставалось одеяло — нельзя было допускать, чтобы Эл нечаянно простудился, — а также убедилась, что из такого положения может смотреть вниз и хорошо видеть его лицо. Несмотря на то, что в эту минуту Эл не ласкал себя, его лицо по-прежнему было очень сосредоточенным и почти сияющим от предвкушения. Он часто, тяжело дышал, а возбуждённый орган между его ног был набухшим и твёрдым, напряжённым до предела.              Ледяными пальцами Рем дотронулась до сосков детектива и была вознаграждена рваным вздохом и промелькнувшими на его лице вспышками удовольствия. Тогда Рем чуть сменила положение, собираясь проникнуть в него, и Эл, понимая, что сейчас произойдёт, прошептал: «Нежно… нежно…»              Бесплотной рукой Рем вошла в его тело, нащупывая нужное место. Вот оно, уже набухшее, налитое кровью. Расположившись так, чтобы едва задевать чувствительный орган, Рем, стараясь быть предельно аккуратной, уплотнила самые кончики пальцев и легонько нажала.              Несмотря на то, что Эл был готов, и что Рем касалась его простаты, пожалуй, ещё нежней, чем прежде, она всё равно заметила, что в момент контакта по его лицу и всему телу прошла судорога острого удовольствия. Зажмурившись, Эл громко зашипел сквозь зубы, до побеления костяшек вцепился в простынь по обе стороны от себя; его спина выгнулась дугой. Через мгновение мышцы расслабились, и он медленно опустился обратно.              Сделав несколько глубоких, размеренных вдохов, словно пытаясь успокоиться, Эл вновь принялся ласкать себя. Первое же прикосновение его собственной руки заставило его застонать ещё громче, чем раньше, и голос теперь звучал более низко и хрипло. Поглаживания даже не были сильными, но похоже, что член стал сверхчувствителен. В голосе Эл звучало почти страдание, какая-то глубокая потребность в разрядке. Это был очень сладкий звук. Движения его рук были отрывистыми и беспорядочными, но с каждым скольжением вверх и вниз на лице Эл вспыхивало острое удовольствие. Через минуту его руки вновь упали по бокам, пальцы вцепились в простынь.              Густым, невнятным голосом, задыхаясь от вожделения, Эл сказал:       — Рем… займись этим… сама… пожалуйста…              Рем взяла одну из грелок, помяла в руке, пока не почувствовала исходящее от неё приятное тепло, и нанесла на гладкую сторону немного лубриканта. Она уже знала, чего ожидать, поэтому уделила минуту на то, чтобы покрепче обхватить ноги Эл своими собственными и прижать их к кровати, тщательно следя за тем, чтобы между ними по-прежнему было электроодеяло. А потом, используя грелку для того, чтобы защитить Эл от холода своих пальцев, она полностью обернула всю его пульсирующую длину этим тёплым, скользким предметом, а сверху накрыла собственной рукой. Эл ахнул, задрожал, с силой откинулся назад, на Рем, и тогда она начала водить грелкой вверх и вниз по его напряжённой плоти, стараясь не спешить и не слишком сильно сжимать пальцы. Ведь Эл сказал, что хочет насладиться этим подольше.              Через некоторое время Эл вновь начал извиваться, вскидываться, выгибаться в её руках. Он метался, но не потому, что хотел вырваться — это были совершенно бездумные движения. Рем вспомнила первый раз, когда Эл точно так же бился на полу ванной ещё до того, как она до него дотронулась. Просто таков был сексуальный стиль Эл. Он забывал про все запреты, полностью отдавался инстинктам, и его тело вело себя так, как ему подсказывали импульсы.              С этим мягким и очень тёплым одеялом между ними, с буйной гривой чёрных волос, которая то и дело щекотала Рем шею, когда Эл запрокидывал голову, она чувствовала себя так, будто пытается удержать большого, пушистого котёнка. Откуда у неё в последнее время берутся эти кошачьи ассоциации? И тут Рем поняла. Она больше не воспринимала Эл полностью человеком. В какой-то момент она вынесла его в отдельную категорию — так, словно он настолько отличался от всех прочих людей, что его нельзя было ставить наравне с ними.              Всё в нём было другим. Его движения, его поза, то, как он говорил, как работал его разум, намного опережающий всех остальных, а через мгновение становящийся бесконечно увлечённым разложенными перед ним кусочками пищи. Эл не считался с большинством вещей, которые другим людям казались важными, не строил свою жизнь в соответствии с общепринятыми целями и требованиями. Отстранённый и в чём-то даже равнодушный, он вместе с тем не был так холоден и безэмоционален, как большинство богов смерти. Он обладал чувствами и страстью, которые порой выражал с открытой, почти детской непосредственностью. Эл не был похож на других людей точно так же, как Рем не была похожа на других богов смерти. Между ними и остальными представителями их видов лежала огромная пропасть.              Лицо Эл стало очень близко к идеальному. Оно раскраснелось, заиграло красками. Пряди чёрных волос прилипли к мокрому лбу, дрожащие ресницы тоже стали влажными, отчего казались темнее и гуще. Его лицо было сосредоточенным, сконцентрированным на удовольствии, в глазах почти не осталось мыслей. С каждым вздохом и стоном его губы изгибались по-особенному красиво, словно вместе с остальным лицом были частью идеально поставленного танца.              А потом Эл простонал: «Н-ннх… кончаю…» — и Рем восприняла это, как сигнал к тому, что нужно сильнее прижать пальцы к простате и быстрее двигать рукой.              Отклик был мгновенным. В одну секунду Эл содрогнулся, выгнулся, неистово толкаясь Рем в руку; от страсти его лицо раскалилось добела. Его член запульсировал, выплёскивая в воздух сперму, с губ сорвался громкий, протяжный крик.              Это был звук глубочайшего удовлетворения — не что иное, как крик оргазма, благодарности за мгновенное освобождение от так долго сдерживаемого напряжения. После крика Эл обессилено обмяк, его конечности стали, будто резиновые, сотрясаемые мелкой дрожью, которая постепенно стихала.              Рем понемногу училась ценить не только лица, но и звуки. Миса никогда не вела себя так громко, она была тихой и сдержанной, и потому Рем привыкла читать удовольствие только по её лицу. Но Эл был другим. Он бесстыдно демонстрировал своё удовольствие как лицом, так и голосом. И некоторые его вокализации было чрезвычайно приятно слушать.              Даже в таком вялом, сонном, посторгазменном состоянии Эл продолжал выражать своё удовольствие. Его спина прижималась к накрытой тёплым одеялом Рем, с губ слетали тихие, почти мурлычущие звуки, полные абсолютного удовлетворения. Он был словно котёнок, который только что наелся досыта и теперь лениво возился, пытаясь поуютней прижаться к своей более крупной матери-кошке. Лицо Эл было просто идеальным. Вместо острого возбуждения, горящего на нём во время акта, теперь оно лучилось спокойным удовольствием, мягким блаженством, не омрачённым никакими тревогами и заботами.              Рем бездумно протянула руку и погладила его по плечу. Эл вскрикнул от ледяного прикосновения, чуть отпрянул в сторону. На его лице по-прежнему читалось блаженство, но волшебство момента разрушилось. Взгляд Эл стал более осмысленным. Рем поняла, что больше не может обнимать его, не испытывая при этом неловкости, и потому, вновь пролетев сквозь кровать, встала рядом с ней.              Эл сонно, довольно потянулся, одним движением смахнул с постели электроодеяло, лубрикант и грелки, после чего принялся сползать вниз. Казалось, что даже это требовало от него невероятных усилий. Добравшись до центра кровати, Эл плотно подтянул колени к груди, перевернулся спиной вверх, уткнулся носом в матрас и что-то сонно забормотал.              А потом, с явственным удивлением в голосе сказал более внятно:       — Кажется, я действительно собираюсь поспать.              Через пару минут его дыхание стало медленным и ровным.              — Рем, — пробормотал он, засыпая, — завтра я хотел бы провести интересный эксперимент.              Больше Рем не услышала от него ни слова, и ни разу за всю ночь, пока в окно не заглянули первые лучи рассветного солнца, Эл не двинулся с места.