Пей со мной, сукин сын

      — Ты совершенно не выглядишь пьяным, Брок. Это какой по счету твой виски? — его высочество указывает на него пальцем и тянет губы в развязной, подозрительной усмешке. Брок спаивает его к чертям за сорок минут времени и четыре посещения: в кухню успевают зайти и выйти Родригес, Брюс и Наташа — она, конечно же, дважды. Ни один из них не остается, ни один не задерживается, Стив же вовсе не обращает внимания. Его необремененный голос, переливающийся нотами стали время от времени, петляет по закоулкам историй из прошлого, а ещё расспрашивает самого Брока.       Кто он?       Откуда он?       Как приятно он умеет сглатывать?       Последнее Брок, конечно же, додумывает. Этого нет. Этого не происходит. Для Стива он рождается где-то в начале семидесятых в Валенсии. Хорошо учится в школе, но сменяет три из-за взрывного характера. После оказывается отправлен суровым отцом в военную академию в Барселоне и пол десятка лет спустя переезжает оттуда в США, сменяя место, но оставляя уже полюбившуюся профессию вольного наемного лица.       Без алых глаз.       Без хвоста.       И без воя в полнолуние.       Все это Стив знает и так. Он точно читал его личное дело, точно отправлял не единый запрос в ведомства, перепроверяя факты. С его пробуждением почти восемь месяцев назад ничего кардинально не меняется — только воздух в пространстве страны и всего мира плотнеет лживым возрождением жестокой справедливости. Она ненавидит ГИДРу и сомневается, что с той смогли разобраться. Она не приемлет запаха, что мокрой, что сухой псины и успевает отправить несколько десятков шерстяных комков за границу канадской резервации. Играющий роль его совести Джек после каждого ночного патруля по Вашингтону, по Лас-Вегасу, по Нью-Йорку и даже по Мехико только отводит глаза и прячет в поджатой нитке губ полное осуждения слово, но Брок не реагирует, уже привыкнув — мир меняется. Мир оставляет ему право реагировать быстро или медленно умирать.       Фьюри очень гордится той работой, которую они делают, а ещё ею гордится Пирс, Брока же почти не тянет блевать после последнего выступления обоих директоров ЩИТа на одном из федеральных каналов. В том выступлении они обещают мир всем, кто не предполагает несуществующей угрозы и волчьей ДНК, а ещё рассказывают о результатах. Теперь в подконтрольной канадской резервации все оборотни носят обновленные версии ошейников — металлические, широкие кольца вгрызаются в плоть четырьмя иглами по бокам шеи. За непослушание бьют током. За попытку вырваться или поднять восстание, впрыскивают в кровь неразбавленный, концентрированный аконит, находящийся в сменных контейнерах внутри ошейников.       Ни то, ни другое оборотней, конечно же, не убивает, потому что они не линчеватели и не палачи — о новых смертях они просто не распространяются. И просто блюдут мир, заботятся о человеческой части населения, а ещё держатся границы милосердия. Они дарят жизнь и якобы не забирают ее — просто запирают в границах дозволенного.       И никогда, никогда, никогда не спрашивают — собирался ли хоть единый волк действительно им вредить или был бы не прочь просто жить подле. Просто жить свою волчью жизнь.       Стив спрашивает его о детстве, смеется с его историй о несуществующем Патрике, — главном друге Брока из прошлого, пропавшем без вести, — а ещё вновь и вновь повторяет, как Брок хорош в том, что делает, пока Брок бессовестно продолжает наливать ему один рокс за другим. Поверить в то, что его высочество не замечает, у Брока просто не получается. Где-то за его спиной на кухонной, ничуть не менее аккуратной и библейской столешнице в ряд стоят три бутылки: вермут, шампанское и ром. Ещё стоит притащенное Джеймсом виски, но Брок отказывается его пробовать еще часы назад. То виски пахнет то ли аконитом, то ли примесью медикаментов, и вовсе не удивительно разматывает саму гордость нации за сорок минут времени до состояния обольстительного, сытого или просто скрывающего свой голод хищника.       Брок просто наблюдает. Наблюдает, не торопится и цедит другое, из припрятанной Тони в шкафу бутылки, восьмидесяти летней выдержки и с горьким, горячим привкусом, прокатывающимся по пищеводу. Виски Тони не пьянит. Виски Тони чистое, человеческое, и Брок наливает его себе четырежды прямо у Стива на глазах, а после ставит бутылку на место. Он определенно точно не ищет себе проблем, но оставляет важные, почти жестокие подсказки, чтобы только доказать собственному волчьему нутру — ошибочка вышла. Задница у него охуенная, а ещё очень вкусно слушать эти его бесконечные:       — Хорошая работа, Рамлоу, — или: — Ваша миссия пятилетней давности, в Алжире, по подавлению восстания в резервации вызывает уважение, Рамлоу, — но так или иначе его высочество пропитано справедливостью так, как никогда не сможет пропитаться запахом его, Брока, пота и спермы. Его размораживают и он приходит, чтобы учинить контроль, лживое равенство, а ещё отловить всех тех оставшихся волков, которых ЩИТ оставляет в покое в начале двухтысячных. Как быстро он, нашедший своего бравого сержанта без чужой помощи и раскопавший саму ГИДРу из-под земли, догадается?       Брок просто не думает, потому что не боится, но в этом вечере продолжает, и продолжает, и продолжает рассыпать вокруг себя одну за другой подсказки. Потому что его нутро выбирает одного, и это нечестно, этот единый его и скует, и отправит на опыты, и убьет. Ещё потому что его нутро выбирает второго — то оказывается честным ничуть не больше, потому что второй сомнительный, нечистый, а ещё светит ему желтым глазом волка-одиночки на миссии полутора недельной давности. Брок просто хочет посмотреть. Брок просто усмехается, качает головой в такт движения руки, что покачивает почти пустой рокс. Брок просто говорит:       — Первый, ваше высочество. Вы просто совершенно не умете пить, — и Стив смеется ему раззадорено в плотной тишине первого этажа домика Брюса. Он запрокидывает голову, оголяя соблазнительное, мощное горло, он открывает ключицы, виднеющиеся в вырезе футболки. Брок жаждет потянуться вперёд через стол и схватить его за грудки, а после вгрызться в его плоть человеческим зубом — последние сорок минут времени. Испробовать его кожу на вкус, затащить его на стол, на спину, и медленно упоительно трахать, прижав ладонь к низу его живота. Смотреть, как перекатываются мышцы его пресса и как он весь, заполненный изнутри алкоголем и его членом, загорается, подрагивая от удовольствия. Сгорая от каждого мелкого, резкого толчка на всю длину, но не ради окончания — ради того, чтобы растянуть этот жар и каждый почти болезненный спазм в паху.       Стив смеется ему в ответ, потому что прекрасно знает правду — Брок спаивает его, Брок наливает ему вновь и вновь, а ещё пьет с ним на брудершафт десятка два минут назад. Именно тогда Джеймс поднимается из-за стола в гостиной и лжет, что уходит спать. Именно тогда начинают разбредаться и все остальные, так и оставляя лишь Джека и Клинта в их негромком, увлеченном диалоге. Они, кажется, говорят об оружии, они, кажется, обсуждают своих детей и жен, а ещё договариваются съездить на охоту, но Брок не слушает — весь его слух перенастраивается на Джеймса, стоит только тому уйти на второй этаж, в гостевую спальню, что находится прямо над кухней. Весь его слух считывает каждое отжимание, каждый шумный выдох и каждый стук вряд ли человеческого сердца.       Джеймс выдерживает десять минут активной тренировки прежде чем валится на пол и сдается — Брок слышит, как прямо над ними со Стивом он вжимается затылком в пол, запуская ладонь под джинсы и белье. Брок слышит, как он влажно, задушено дрочит, пока Стив весело и почти флиртующе рассказывает ему о собственном довоенном прошлом. После — просит налить ему ещё.       Брок, конечно же, наливает, притворяясь, что не чувствует того смрада похоти, что стекает к ним со второго этажа через потолок и заполняет всю аккуратную, почти библейскую кухню. Брок, конечно же, наливает, притворяясь, что не видит — как развязно и влекуще возбуждение тлеет у Стива в зрачках, оттеняя каждый сдавленный хрип Джеймса, звучащий сверху.       К последней минуте и последнему отзвучавшему вопросу гостиная пустеет на увлеченную карточную игру и лишние уши, оставляя себе только двоих — наемника и лучника, обсуждающих новые законопроекты по детским пособиям. Ошибаться и строить догадки не имеет совершенно никакого смысла, потому что Стив слышит Джеймса тоже, вот что дает ему введенная в прошлом веке сыворотка, так и не отдавая ни тоски по луне, ни дорогого окраса шерсти, ни волчьего нутра. Стив слышит, Стив продолжает пить, а ещё Стив знает, что Брок ему чрезвычайно нагло лжет.       — Неужто хваленый командир СТРАЙКа боится, что не сможет выиграть в честной игре? Это так мелочно с вашей стороны, Рамлоу, — оскалив собственный рот, гордость нации глядит на него собственным льдистым глазом, а ещё провоцирует слишком открыто. Берет на слабо. Требует честного поединка. Пить с ним на равных значит слишком многое и грозит Броку алжирской, канадской или уральской резервацией или опытами, но отнюдь не теми, в которых эта длань справедливости всем собой опускается под стол и стаскивает с него джинсы, после в спешке чужого присутствия отсасывая. Отнюдь не теми, в которых Брок кончает, уперевшись головкой в заднюю стенку слизистой его глотки. Отнюдь не теми…       «Какая поза ваша самая любимая, Рамлоу?»       «Мне нравится на спине.»       «Мне нравится видеть, как загораются алым ваши глаза, когда вы думаете, что победили меня.»       «Мне нравится видеть, как у вас лезут клыки, когда вы желаете вгрызться в мое горло.»       Брок додумывает и не отвечает на провокацию ничем кроме мелкого движения колена — то возбужденно покачивается, будто размешивая весь скопившийся за последние сорок минут жар и все возбуждение, ютящееся в паху расплавленным золотом горящих глаз Джеймса. Тот дрочит над ними дважды. Влажно елозит мокрой на спине футболкой по паркету пола. Скребет по нему пятками дрожащих ног и бедер — Брок почти слышит, как напрягаются их мышцы, когда он спускает себе в кулак, прокусывая ребро ладони зубами, только бы не застонать, пока Стив все так и продолжает увлеченно рассказывать. Прошлое, прошлое, прошлое… Наедине он зовёт его «Баки», при всех — «сержант Барнс». В коммуникаторе же звучит «Солдат», но они ведь не трахаются. Они не дрочат друг другу горячно, запершись в кабинете гордости нации. Они не светят быстро исчезающими следами укусов и засосов у самого края воротников форменных футболок.       Вместо всего этого гордость нации приходит к нему и Брок предлагает: свое имя вместе с верностью, похотью и кровожадным желанием защищать до последней капли крови. Джеймсу это не нравится. Джеймс смотрит на него в упор через все пространство от гостиной до кухни — и Стив соглашается. Теперь и сейчас, уже сорок минут кряду, он — Стив; он спивается к чертовой матери, а ещё флиртует так нагло, что Наташа успевает зайти в кухню дважды — явно лишь ради того, чтобы убедиться, что это действительно происходит.       И задумываться о том, как сильно ей смердит его собственным возбуждением, Брок совершенно точно отказывается. От Стива же почти не пахнет. Только телом, игрой и пьяным, душным весельем — он приходит к нему, чтобы использовать его в качестве оружия против воздержания своего бравого сержанта. Первый же выстрел попадает в десятку, но Брок добавляет к нему свой и соглашается.       Перегнуться через стол и приблизиться почти вплотную, когда сама гордость нации предлагает ему выпить на брудершафт.       — Не понимаю о чем вы, ваше высочество. Вы знатно ужрались этим вечером, — со стуком поставив собственный рокс на стол, Брок упирается в него локтями и подается вперёд среди шума дыхания Джеймса, который даже не пытается подняться с пола. Он слушает их. Он следит за ними. Он ждёт? Брок не идиот и знает, как дорого стоит каждая та подсказка, которую он оставляет гордости нации. Он знает, как дорого стоит столь желанная шоколадная медалька благодарности, а ещё знает, что на самом деле никогда безобязательного минета не получит. Здесь и сейчас, пока Стив смотрит на него с задумчивым прищуром усмешки. Здесь и сейчас, пока медленно тянется вперёд тоже, укладывает ладонь на поверхность стола, приближается к нему. Это нападение, но в нем есть вкус, в нем есть сталь, а ещё Джек после этого вечера точно скажет ему: им пора увольняться и искать другую контору. Если Брок не желает быть сосланным в любую из трех существующих резерваций, если Брок не желает лечь под медицинский нож — им пора собирать вещи и сматываться, вот что Джек скажет ему.       Пока прогнившая гордость ничуть не менее прогнившей нации говорит:       — И это полностью ваша ответственность, — неприкрытый флирт заставляет Джеймса где-то там, на втором этаже, дернуться, а ещё резко подняться на ноги. Он шуршит одеждой, поправляя белье и джинсы, он выходит из выделенной ему спальни с негромким хлопком двери. Брок с удивлением успевает помыслить даже: неужели он спустится? Неужели придет сюда?       Этого так и не случается. Он прячется так же, как прятался почти полтора месяца до этого, только теперь в ванной второго этажа. Все то, нечистое, а ещё перемазанное спермой вот-вот будет смыто под струей воды из-под крана, но большего понимания это не дает.       Они хотят, но они не трахаются.       Почему?       — Тогда я обязан довести тебя до кровати, чтобы ты по пути случайно не пересчитал своим ебалом все ступени. Поднимайся, — его слово не звучит ни предложением, ни желанием помочь. Брок отдает приказ, оставаясь сидеть без движения. Брок отдает приказ, видя, как у Стива что-то в мелком предчувствии вздрагивает в глубине зрачка. Он точно использует его в качестве оружия против Джеймса сегодня, но Брок наливает ему вновь и вновь отнюдь не поэтому. Он точно обожает все его выстраданные посекундные отчеты, которые получает лично в руки после миссий, но Брок все ещё всматривается: вся эта сталь это флирт? Каждый отзвучавший за последние полчаса взгляд. Каждое движение языка, облизывающее пересыхающий рот. Каждая дрожь усмешки в уголках губ. Стив притворяется в собственной невинности настолько отвратительно, что Броку впору предложить ему что-то в качестве наказания.       «Вы очень плохо вели себя сегодня, ваше высочество.»       «На колени.»       Беззвучно и без единого отказа гордость нации медленно отодвигается от стола вместе со стулом, а после поднимается на ноги. Ножки скрипят по кафелю библейской кухни, пустой рокс остается молча и тихо стоять на поверхности стола. Стив отстраняется первым, не отводя глаз, Брок же так и сидит на месте. Просто смотрит на него, с должной наглостью выкрадывая себе несколько секунд и пару тройку мыслей. Его голова заполняется радио помехами, которые шепчут что-то о порке, а ещё о светлой, чуть золотистой коже его высочества, на которой точно остаются хорошие, качественные следы. Стив, правда, смотрит так, что это все остается лишь вопросом — кому порка действительно светит и кто опустится на колени первым.       Броку для начала хотя бы шоколадную медальку, если честно. А для конца — случайно не обменять безобязательный минет на вечную ссылку в алжирскую резервацию. Но отсутствие чистоты происходящего трогает его где-то там, где-то в том дне, когда его высочество под руку со СТРАЙКом осуществляет почти санкционированный вылет к базе ГИДРы, что притворяется ангаром. Его высочество ищет, перерывает информацию и копает под всех и каждого в поисках собственного бравого сержанта. Знает ли он действительно, что Джеймс жив? Или он просто слишком умный, чтобы верить новостным сводкам из прошлого на слово? Эти предпосылки имеют собственную важность, конечно же, только вся она рассыпается пеплом прямо у Брока в руках — они ищут Джеймса месяц, они находят Джеймса и Джеймс становится частью ЩИТа.       Для начала никто не пытается остановить их.       Для середины ГИДРА славится своими экспериментами с волчьей кровью, о которых не вспомнить при соприкосновении с ней было бы чрезвычайно глупо.       Для конца — Джеймс выглядит полностью адекватным. И они, конечно же, не трахаются. От них пасет похотью и каплями предсемени, выступающими на головках твердых под тканью форменных брюк членов, но они не трахаются.       И для всего этого определенно есть сотни оправданий, которые его высочество — непримиримое, стоит речи зайти о волчьей пасти, — вероятно, успокаивают. Джеймсу просто вкалывают сыворотку, что делает из него суперсоладата, а ещё не делает волка. Сыворотка та, давней, прошловековой версии, точно похожа на ту, которую скармливают самому Стиву, чтобы сделать из дохлика символ сомнительного величия. ГИДРА же просто теряет хватку и решает, что проще отдать им собственный неудачный, однорукий эксперимент, чем вновь пасть жертвой руки справедливости и лишиться уже всех своих голов.       Только Брок все равно не верит. И верить не начинает — после того, как днями ранее дымная сучливая радужка окрашивается золотом слишком долго сдерживаемой кровожадности.       Стив упивается почти вусмерть, но правда все равно остается в другом — Брок спаивает его, Броку это просто позволяют. Все же поднявшись из-за стола с задержкой, — никакой жестокости, все лишь удовольствия ради, — он обходит тот, доходит до его высочества и указывает в сторону коридора, в сторону лестницы на второй этаж, в сторону спальни. Стив хмыкает кратко, пошатываясь на первом шаге точно нарочно и будто вновь повторяя:       — Это ваша ответственность, Рамлоу.       «Позаботьтесь обо мне, Рамлоу.»       «Сделайте мне хорошо, Рамлоу.»       Брок делает и держит руки при себе, одной все равно приобнимая лжеца и ублюдка за бок. Не заметить, как Джек провожает их взглядом, когда они проходят мимо гостиной, конечно же, не получается. Джек качает головой. Джек закидывает в себя остатки вермута. Броку же не нужны проблемы, но его ладонь уже нашла себе место — под тканью футболки его высочества чувствуется крепкий, перекатывающиеся мышцами бок. Этот бок пахнет гордостью нации и обещанием упечь его в резервацию при первом же проблеске алой радужки сквозь весь тонкий пластик плотной линзы цвета охры. Цвета песков. Цвета почти погасшего пламени. Цвета не сильно твердого шага его высочества — он поднимается по лестнице, успевая трижды завалиться на него, а ещё дважды хватает рукой за перила.       Он пахнет виски.       Пока Брок думает лишь о том, насколько соблазнительно было бы прямо сейчас припереть его к стенке и по-быстрому ему отдрочить.       Что-то определенно не складывается. Чистота отсутствует уже даже при полном присутствии эксперимента — вот как Броку стоит назвать происходящее теперь. Потому что его высочество это Стив, потому что сам он очень даже Брок, а ещё потому что Джеймс заканчивает в ванне к моменту, когда они доходят до двери выделенной гордости нации спальни. Джеймс выключает воду. Джеймс направляется к двери ванной. Джеймс так из нее и не выходит.       Брок же просто не думает. От окраины Нью-Йорка до Вашингтона два часа времени при средней скорости на мотоцикле, а значит к трем утра он будет у себя. Либо ляжет спать, либо все же сжалится над валяющимся в подвале в холодильнике мертвым оленем и наконец его разделает. Дрочить не будет, потому что точно подрочит ещё до выезда отсюда — чтобы банально не дразнить себя самого в дороге. Чтобы не дразнить Джеймса? Стива дразнить не придется точно: уже на пороге собственной спальни тот заваливается на него вновь и с такой безобязательной расслабленностью, что Брок с легкостью высчитывает.       Минуты две и сама гордость нации вырубится.       В принципе, его можно будет даже по-тихому трахнуть. Но есть проблема — волчья мораль подобного не приемлет. Пока Брок не имеет проблем вовсе. И не то чтобы ищет их в действительности, как уже точно думает Джек. Его высочество просто размораживают почти восемь месяцев назад и в какой-то момент он приходит посмотреть на их тренировку. Он ищет себе группу огневой поддержки, но точно не ищет стаи, потому что этой потребности банально нет в его крови. Брок же узнает его лицо ещё на пороге, но все равно вместо приветствия говорит:       — Заблудился, пацан? Дошкольная группа через три двери дальше по коридору.       И в ответ ему раздается:       — Меня зовут Капитан Роджерс. А вы — Рамлоу, не так ли? Рад знакомству.       «Я разложу вас на этом ринге в четверг в четыре, Рамлоу.»       «Или в своем кабинете, но только в пятницу, есть время на шесть, Рамлоу.»       «Или в любом другом месте, но это все равно случится однажды, вы же понимаете, Рамлоу.»       Брок додумывает сотни непроизнесенных слов, так и не слыша ни единого смешка среди СТРАЙКа. У Родригеса чуть не отваливается челюсть, так резко он раскрывает свой удивленный рот. Джек равняется по долгу службы и из уважения. Таузиг поднимается со скамьи, потому что в присутствии гордости нации можно только стоять. И, конечно же, Мэй — сплевывает кровавую слюну на маты, утирая щеку ладонью.       Потому что с его высочеством с полным крови ртом не разговаривают.       Не то чтобы, правда, Капитану есть хоть какое-то дело до них в тот момент. Он смотрит только на Брока, внимательно вглядывается, а ещё говорит — Рамлоу. И Брок понимает, что сматываться уже поздно. Ни единая попытка не оправдается, ни единая диверсия себя самого не сработает. Он может разве что прятаться от других, держа поглубже собственное волчье нутро, уже добродушно виляющее припрятанным в волчьей форме хвостом, но в какой-то момент Джек догадается. Расскажет Кейли, а Мэй заметит сама. Родригес побережет зубы и обойдет все похабные шутки из чувства самосохранения. И Таузиг — тактично промолчит, потому что поймёт.       Все то, звериное, всегда будет честнее чего угодно человеческого.       Все то, волчье и принадлежащее Броку, что в какой-то момент выбирает его высочество. Для власти и для поклонения по цене выстраданных посекундных отчетов. Для желания и для похоти по цене стальных взглядов в ответ на каждое «ваше высочество». Не для любви пока что, но определенно для жизни — это случается почти восемь месяцев назад, перечеркивая любое трусливое желание увиливать или бежать. Открещиваться, отказываться, врать, а ещё притворяться, что чужая стальная мощь не трогает и не запускает глубинное, внутреннее рычание в ответ. То рычание признает его высочество за своего и плюет свысока на всю неторопливость Брока, потому что будущие месяцы он делает ровно то же, что делает Джеймс все полтора последних в ЩИТе. Он всматривается. Он вглядывается. Он выискивает ответ на важный, необходимый вопрос.       Все то, волчье, честное и голое на мораль, но шерстяное на самосохранение, выбирает гордость нации так, будто он не вводит новые жестокие правила для существования оборотней. Будто он не пытается истребить их. Будто он не пытается изжить их со свету во имя обеспечения безопасности гражданских.       Ответа на вопрос Брок так и не находит, находя нечто получше — появление Джеймса, которого его нутро выбирает, будто нехуй делать, обличает грязь, и мусор, и сомнительность происходящего.       А после Джеймс оказывается волчьей породы.       И игра — начинается.       — Надеюсь, ты не собираешься буянить или блевать в ночи, потому что оставаться с тобой я не собираюсь, — наугад потянувшись рукой в сторону, Брок нащупывает на стене выключатель и щелкает по нему парой пальцев. Потолочный свет зажигается, освещая аккуратную, такую же почти библейскую спальню, какой была и кухня. Постель застелена чистым бельем в светлый цветочек, по бокам нее две тумбочки, перед — небольшой, милый комод. Где-то на противоположной стене окно, а за ним глубокая ночь, но это вовсе не плохо. По пустым дорогам до Вашингтона на мотоцикле ехать даже быстрее. И, конечно, удобнее.       Много удобнее, чем оставаться здесь прямо сейчас.       Стив ему так и не отвечает. Только мычит что-то нечленораздельное, заставляя все же задаться вопросом о том, не притворяется ли в собственном опьянении. Брок задается, а ещё затягивает его вглубь спальни и легким толчком ноги закрывает дверь. Та щелкает язычком замка, будто предупреждая о чем-то, только Брок не слушает ее нахуй. Он доводит Стива до кровати, откидывает край одеяла и усаживает его на нее, тут же видя, как его высочество заваливается на бок.       Он уже даже не смотрит. Переход из сидячего положения в стоячее явно дает ему по мозгам всем выпитым виски, оставляя его без привычного сурового выражения на лице и без любых внимательных взглядов. Вместе с ними теряются и горячные, стальные, но придет новый день — и все возвратится вновь. Ночь канет в прошлое, ночь не оставит после себя ни единого следа случившегося. Они вновь будут получать вводные, они вновь будут просаживать задницы на брифингах и отстреливать ублюдков по пыльным коридорам. Брок вновь будет писать посекундные отчеты. И вновь будет слышать:       — Хорошая работа, Рамлоу.       Мелко, коротко хмыкнув, он почти даже верит в эту невозможную стабильность, только от всех разбросанных в вечере подсказок не отворачивается. Если Стив не идиот, он увидит их и начнёт копать, а потом докопает — это не вызывает страха, потому что его волчье нутро не ошибается. Все происходящее не выглядит чистым и таковым не является, а ещё есть Джеймс. Он появляется не ради того, чтобы начать, но ради того, чтобы продолжить, и как бы Джек ни пытался играть роль его несуществующей совести, Брок будет с интересом наблюдать.       И за тем, как они потрахаются.       И даже за тем, как его попытаются отправить в резервацию, когда правда всплывет.       Сейчас же только присаживается на корточки, достаточно подтянув джинсы на бедрах, чтобы шов не сильно давил на полутвердый член, а после расшнуровывает чужие кроссовки. Он стягивает их со Стива, укладывает его ноги на постель тоже. Раздевать его отказывается, вовсе не размышляя — похоть имеет границы в виде стенок его сознания. И она не вырвется. И он будет фантазировать и дальше, потому что это является всем, что ему остается.       А ещё потому что Стив все же использует его во имя ревности своего бравого сержанта. Срабатывает на ура, пускай никто так и не вручает Броку ни шоколадной медальки, ни безобязательного минета в благодарность. Все свое он забирает сам. Переливающуюся в зрачках усмешку, дрожь мурашек поверх чужой кожи от произнесенного впервые «Стив», а ещё согласие: напиться в дерьмище под его строгим руководством и жарким взглядом, прямо перед ним, с ним лицом к лицу, но, к сожалению, не так близко, как Броку бы очень хотелось. Он все равно получает все это. Поднявшись на ноги, делает шаг ближе к изголовью и наклоняется. Его рука протягивается вперёд, Стиву за спину, пара пальцев подхватывает край откинутого одеяла. Укрывать его сейчас, с полутвердым членом в штанах и головой, забитой душными, горячными мыслями — история почти такая же библейская, как кухня, что остается без них на первом этаже, как вся эта спальня, а еще как весь Стив. Он подкладывает одну руку под подушку, сонно ведет носом, не пытаясь даже открыть глаза.       Брок же просто ведется — он наклоняется вперёд, упирается коленом в край постели на уровне чужого живота, а еще позволяет себе сделать новый, точно последний вдох. И, наконец, чувствует это: Стив пахнет возбуждением. То сплетается с алкоголем, с привкусом горечи виски, а еще с запахом его пота. Брок чувствует за единый миг до и не успевает даже повернуть головы. Чужая свободная рука вскидывается резко, и первое прикосновение случается к затылку. Им закорачивает все мышцы, будто через них пускают электрический ток, и ему остается только прикрыть глаза, позабыв, что линзы смогут спрятать каждый проблеск его алого волчьего глаза. Ему остается только замереть от наслаждения, тактильного оргазма, прокатывающегося по спине вдоль позвоночника, Стив же вжимается пальцами в кожу его загривка и тянет к себе почти рывком, но с должной, джентельменской мягкостью. А после шепчет куда-то на ухо:       — Я хочу трахнуть тебя с момента, как впервые увидел, — и весь прошедший вечер переворачивается с ног на голову, вместе с собой переворачивая каждый прошедший день. Это стальное: — Рамлоу, — вечные вздохи в ответ на «ваше высочество» и похвала. Внимательные взгляды, спарринг на ринге, слишком похожий на агрессивную прелюдию за мгновение до оргазма, а ещё согласие на имена, на что-то иное и что-то новое. Стив притягивает его к себе, шумно вдыхает подле мочки, и Брок не рассчитывает ни на что, продолжая фантазировать, Брок ничего не просит, продолжая мечтать и удаляться временами в уборную Трискелиона, чтобы просто кончить без надежды, что это ему поможет. Брок замирает и позволяет, вдыхая тоже, чувствуя, как остро чужим возбуждением жалит рецепторы обоняния. Сбить его руку локтем, схватить за горло, а после поцеловать и вытрахать из его рта единый стон собственным языком. Убедиться, разыскать среди опьянения виски настоящие факты, а ещё…       Ему точно нужно будет подрочить перед выездом. Под сиденьем мотоцикла должна быть пачка салфеток, у него — не должно быть отвлекающих факторов во время поездки назад до Вашингтона. Почти весь дом уже спит, в соседних комнатах слышится размеренное дыхание, и только с первого этажа все так и доносятся голоса Джека и Клинта, но они не будут выглядывать в окно, чтобы уличить его в похоти. Им вообще на это все чрезвычайно плевать. Ему — нет и никогда уже не будет, потому что Стив притягивает его к себе, потому что теперь он, блять, Стив и он говорит ему о том, что хочет трахнуть его, а после тянется к нему лицом и медленным, широким мазком языка собирает вкус его кожи с шеи. И другая его рука, лживая-лживая рука, выскальзывает из-под подушки, прижимаясь ладонью к члену Брока. Крепкое, слишком многозначительное прикосновение заставляет шумно выдохнуть, а после прощупывает, прижимает головку основанием ладони к паху. Брок покрывается мурашками, еле удерживаясь, чтобы не толкнуться, не ответить ему.       Не потребовать больше?       Это необходимо обдумать, потому что фантазировать не сложно, но быть заменой для бравого сержанта в реальности и на постоянной основе — так себе перспектива. Он согласен побыть оружием сегодня и, может быть, ещё пару-тройку раз, но отдавать все свое волчье нутро на откуп чужим страстям все же непозволительно. Хуже только после платить за них переездом в резервацию, даже уже получив на руки и шоколадную медальку за хорошую службу, и безобязательный минет.       — С ужранными не трахаюсь, ваше высочество. Не обессудьте, — чуть насмешливо хмыкнув в ответ, Брок отстраняется вначале бедрами, а после распрямляется. Плотное, крепкое прикосновение теплой ладони пытается не пустить его разве что две секунды, а после просто пропадает. Стив вырубается прямо так, роняя одну руку себе на грудь и через мгновения после сомнительного признания. Другая его рука просто свисает с кровати. Брок ее, конечно же, подбирает, а его всего, конечно же, накрывает одеялом. Рассматривает пару секунд безмятежное выражение лица.       Но ничего больше так и не делает.       Развернувшись к двери, он доходит до нее, нажимает на ручку. Шаг за порог предлагает ему тишину коридора и отсутствие незванных гостей, но нутро много честнее — Брок чувствует, что что-то грядёт, ещё когда тянется к ручке двери. Брок чувствует и не ошибается.       За порогом и сбоку от входа его уже ждёт негромкое и взвешенно твердое:       — Приближаться к нему. Не советую. Брок.