Пей со мной, сукин сын

      От Джеймса пахнет человеком, волком же не пахнет вовсе. Его сердце не бьется и не стучит. Брок не слышит, как он делает вдох. Брок же видит — Джеймс стоит слева от двери входа, прислонившись спиной к стене коридора.       Джеймс не ждёт его, поджидая.       Джеймс не звучит живым.       Джеймс говорит с твердостью угрозы, которая не приемлет полумер и взятия заложников:       — Приближаться к нему. Не советую. Брок, — звук его голоса формируется внутри его широкой, не человеческой и генномодифицированной грудной клетки, а после выходит в пространство, распахивая двери горла ударом с ноги. Брок слышит приглушенное рычание. Брок слышит, как его собственное имя прокатывается по языку Джеймса дрожью сжатых в кулаки ладоней. Пока под его пальцами неспешно нажимается ручка, чтобы не щелкнуть язычком о замок двери, и пока дверь закрывается, обещая им притворную, несуществующую конфиденциальность — Джеймс медленно поворачивает к нему голову и встречается с его взглядом своим. Дымный глаз не светится и каплей желтого света, нитка губ поджимается упрямо ещё за мгновения до.       Брок не шугается. Его волчье предчувствие трогает его за плечо еще по ту сторону двери и предупреждает: что-то грядет. Что-то начнётся, что-то случится, прокатившись легкой волной по верхам, землетрясение тронет низы и разрушит все основания каждой опоры. По крайней мере Джеймс рассчитывает именно на это, но знает ли он?       Брок не уверен. У Брока нет всей информации, нет твердых фактов реальности под рукой. Джеймс пахнет псиной временами и очень хочет побыть хорошим мальчиком внутри у гордости нации, пока сама гордость нации пьяно вылизывает Броку шею и шепчет признания, но отнюдь не дает ответа.       Они очень сильно хотят, но не трахаются.       Почему?       Корень всех зол точно прячется здесь, Джеймс же глядит на него, а ещё от ответного взгляда не вздрагивает. У Брока за спиной бесшумно закрывается дверь, Брок делает шаг вперёд. И провоцировать не станет точно: ни себя, ни бравого сержанта; жаль, теперь любое его существование является провокацией. Для этих двоих на нем свет сходится уничтожающим клином — Стив использует в качестве оружия, Джеймс же выдает в одностороннем порядке и совершенно без спроса жестокую тайну. Ох, его высочество точно будет чрезвычайно опечалено: если просто узнает. Услышит где-нибудь, увидит в строчках его отчета.       «Прощения не прощу, но ваш благоверный тут на днях отгрыз голову одному чуваку, чисто в собачьей привычке. Вы, ваше высочество, уж примите меры…»       Кратко хмыкнув, Брок ведет плечом и нарочно открыто поправляет все же твердый член в брюках. Хочет даже просунуть ладонь под белье, но Джеймсу хватает и этого — они оба знают, что возбуждение Брока почти не его заслуга. Они оба знают, что успевает случится меньше минуты назад, за уже закрывшейся дверью спальни. И они оба точно его хотят. Вылизать, вылюбить, а ещё нагнуть и хорошенечко отодрать прямо на столе в переговорной, за пару минут до начала брифинга. Или лечь под него? Брок не отводит взгляда и не утаивает мысли, прекрасно зная, как сильно прованивается его одежда и кожа. От него пахнет не случившимся поцелуем, не произошедшей дрочкой и полным отсутствием любого безобязательного минета.       Но он только хмыкает. Поправляет член. Делает первый шаг. Джеймс следит за ним одними глазами, все ещё притворяясь, что его сердце правда не бьется, и отлично удерживая себя где-то в сжатых кулаках собственных рук. Его точно научили всем этим приемчикам в ГИДРе: прятать собственное присутствие и сердцебиение, красться бесшумно, нападать со спины. И пугать.       Так, чтобы от тихого шороха, обещающего его скорый приход, у жертвы леденела кровь и дрожали колени.       — Совет свой себе сам посоветуй, — еле удержавшись, чтобы не отсалютовать, Брок насмешливо кривит губы ничуть не в улыбке. Его взгляд трогает чужую мощную шею, почти прикусывает собственным присутствием кадык, но ключиц так и не находит. Они прячутся под плотной тканью футболки вместе с сосками, грудными мышцами и прессом, но, впрочем, с легкой руки пасуют перед самой гордостью нации. О его сиськи хочется потереться членом каждый вторник и каждую пятницу, а после собрать весь след предсемени языком. Джеймс же берет другим: движением бедра, клубящимся, будто после выстрела из пушки, дымным взглядом, а ещё, пожалуй, металлом руки. Джек скажет ему, что это не безопасно и точно будет гуглить в ночи ближайшие рейсы нахуй отсюда и как можно дальше — Брок ему не расскажет. Брок ничем из этого с ним не поделится, потому что ничего вовсе не происходит. Он просто знакомится со Стивом и спаивает его, Джеймс просто у него на глазах отрывает голову очередному ублюдку, каких по миру бродит раз в тысячу больше. Прямо сейчас — просто провожает его взглядом, позволяя уйти и не понимая: Брок в позволениях не нуждается так же, как в советах и наставлениях. Брок пережил сороковые, семидесятые, а ещё до сих пор, с самых девяностых, переживает все неугомонное человеческое желание загнать его в любую из трех резерваций. Брок не ищет проблем и молча мимикрирует под привычный, вовсе не меняющийся мир. И Брок насмешливо, саркастично говорит: — Хотя, постой-ка…       Джеймс дергается тут же. Резким, разъяренным рывком он хватает его за плечо — быстро и сильно, но отнюдь недостаточно, чтобы Брок не успел заметить. Отнюдь недостаточно, чтобы Брок не успел ни пресечь, ни отбиться. Джеймс вскидывается к нему со всей своей мощью и силой, срывает его с места в сторону стены, больно впиваясь пальцами в плоть. Он бы точно мог вырвать из него кусок, вот о чем Брок думает мимолетно и спокойно, полностью отказываясь отбиваться. Волк-одиночка не стоит и единого цента, что американского, что канадского, против альфы, только знает ли Джеймс? Ему пахнет? Как быстро он догадывается?       Прямо сейчас просто и жестко вбивает его лопатками в стену, вынуждая все же понадеяться, что она не несущая, а после вбивает ладонь в грудь, припечатывая. Пространство вздергивается за шиворот у Брока перед глазами, а после встряхивается, но это не имеет смысла — Джеймс не кинется на него. Джеймс будет стоять напротив, бесшумно дыша приоткрытым, оскаленным ртом. Джеймс будет вжимать его в стену прямой твердой рукой. Он остается на расстоянии, потому что ему нужно это — дистанция, промежуток пространства и воздуха. Прямо у Брока на глазах вся его и так держащаяся на соплях выдержка дает знатную, заметную, что горячая капитанская задница, трещину. Усмешки Брок так и не убирает, а ещё позволяет — пусть щенок поиграется в главного, матерого волка. Пусть поскалит собственный рот. Он не кинется на него все равно, по одной банальной теперь уже причине.       Солгало его высочество или нет, но смерть Брока его точно расстроит. Он ведь так старался, так внимательно подбирал себе группу огневой поддержки, так много часов провел в спаррингах с ними… На вкус эта мысль была, что расплавленный, стекающий по задней стенке горла шоколад той самой медальки благодарности, но сглатывать Брок не собирался.       Не сейчас. И отнюдь не здесь.       — Не приближайся к нему. Не говори ему, Брок, — Джеймс глядит на него в упор и вжимает ладонь в его грудь с такой силой, что кости ребер прогибаются под тканью футболки и всей горячей, волчьей кожей. Это всего лишь ложь, это просто очередная диверсия — они опускают головы, притворяясь собственными преклоненными коленями, чтобы после сделать подсечку и забрать себе все свое преимущество. Они, конечно же, смеются, пока Джеймс говорит: — Я знаю, кто ты, Брок. И я расскажу о тебе ему, если ты посмеешь выдать меня, — его сердце молчит в собственном стуке, его кожа пахнет человечиной и потом после усердной, старательной тренировки, которой он пытается изгнать из собственного тела чумную болезнь похоти. Это так и не помогает, и в итоге он сдается: он дрочит, запершись в выделенной ему спальне, прямо над их со Стивом головами так, будто ни один из них не сможет этого услышать. Будто ни один из них не расхрабрится, чтобы поучаствовать?       Брок медленно склоняет голову к плечу и только высокомерно хмыкает. Банальное и самое простое открывается для него после дней размышлений, а ещё после полутора месяцев смрада нечистот происходящего — щенок просто боится. Выращенный, чтобы внушать страх, взращённый, чтобы нести бесшумной поступью все ужасы глубоководной ГИДРы, он пасует собственными дрожащими коленками пред лицом гордости беспощадной нации. Брок желает знать, как это чувствуется и как пахнет этот страх, а ещё желает испробовать его на вкус: Стив приходит за Джеймсом и Джеймс видит — невозможность сойтись вновь так же, как было в далеком прошлом. Трахались они тогда или просто ходили плечом к плечу, как сейчас, это не имеет ни малейшей важности, как, впрочем, и все остальное, потому что Джеймс глядит на него, Джеймс угрожает ему, но попутно обсыкает собственные трусы в каждой новой минуте каждого нового дня.       Самое желанное, похабно и до скребущих по полу пяток, до твердого члена, зажатого внутри влажного, вульгарного кулака — ему не достанется это. Ему не удастся взять это уже никогда, вот как он думает, потому что гордость нации просыпается в новом веке и выучивает на зубок все новые правила. Теперь они яростно отправляют в резервацию по пятнадцать оборотней в месяц против тех пяти в год, что лениво и нехотя набирают до его пробуждения. Теперь в резервациях волки сменяют ошейники на новые, улучшенные рукой Старка. А ещё теперь полумер не существует, пока в случае Джеймса существует лишь единый путь.       Если его высочество вызнает правду, оно будет крайне расстроено, но никому не отдаст привилегии выстрелить бравому сержанту прямо меж глаз. ЩИТ не позволит огласке случиться, у Стива не дрогнет рука.       Брок будет смотреть, потому что именно это принято делать на казни.       Только мысль так и не отпускает: имея возможность сокрыть все и разойтись по чистоте и по совести, Джеймс открывает ему собственный, горящий золотом глаз. А после отрывает тому ублюдку голову нахуй.       — Ты же не хочешь в резервацию, а, Брок? Он не будет обходителен с тобой, ты же знаешь. Я видел, что он делает. Ты видел, что он делает. С такими, как мы, — медленно подступив вперёд на половину шага, Джеймс нависает над ним, но то ему только лишь кажется. Вся эта его мощь, вся его сила — ГИДРА знатно постаралась, чтобы улучшить его, пускай даже успела хер пойми где проебать его руку. И запах? Нет-нет, это точно была выученная собачья команда. Замереть. Притвориться мертвым. Сердцем не стучать и контролировать каждый мелочный выплеск адреналина в кровь. Это было почти скучно, а ещё чрезвычайно неинтересно. Но вовсе не злило. Не так, как эта наглая, отнюдь щенку не по возрасту, попытка взять его, Брока, на слабо. И прозвучало вновь: — Не говори ему. Тебе в резервации не понравится, Брок…       Попытка вспомнить, когда кто-то в последний раз пытался брать его за горло так, как сейчас это пытается сделать Джеймс собственным словом, датируется началом прошлого века и его босоногим, голодранским подростковым возрастом. Но в нем, впрочем, происходит то же, что произойдет и сейчас — шестеро окажутся на земле, у него меж клыков вновь застрянет хрящ чьего-то уха и с языка придется отскребать человеческий подшерсток, выгрызенный с затылка. Джеймс ещё не знает или просто глупит, суть же остается там же, где была и всегда.       Альфами не рождаются.       Альфами становятся.       Резким движением вскинув руку, Брок выносит вперёд себя негромкий, но многозначительный рык и сбивает чужую ладонь, пытающуюся вплавиться в его плоть сквозь футболку. Джеймс успевает дернуться, Джеймс хочет среагировать и отбиться, потому что правда думает, что Броку очень нужны: хрящ его уха, его человеческая шерсть и его унижения. Все то, безнадобное и бесполезное, все ошибочное — Брок вскидывает другую ладонь и хватает его за горло, оттаскивая к противоположной стене коридора силой руки, а ещё волчьим давлением. Агрессия его альфьего запаха бьет по чужим нервным окончаниям, заставляя щитки металлической руки вздрогнуть и перестроиться, а темные волоски на предплечье живой руки встать дыбом. Сопротивления так и не случается, пока его алый глаз вспыхивает, зажигается и горит под плотной линзой, надетой поверх.       Но ни в хряще, ни в подшерстке Брок не нуждается вовсе. К тому же, его высочество будет чрезвычайно расстроено, если увидит потертости и сколы на своем бравом сержанте. Что же они будет делать тогда? Прямо сейчас Брок теснит Джеймса к стене в пару жестких шагов и вжимает его в нее, стискивая пальцами горло. Ладонь давит на кадык предупреждением, волчья аура вожака и альфы заставляет вжаться в стену лопатками. Джеймс пытается пригрозить ему, но лжет слишком норовисто, чтобы Брок мог спустить ему это с рук. Лжет, а ещё не стучит собственным сердцем.       И Брок рявкает на него рычащим, слишком многозначительным шепотом:       — Послушай сюда, щенок, — последний шаг он довершает с ничуть не меньшей твердостью, чем делает все несколько предыдущих. Его грудь вжимается в грудь Джеймса, бедра притискиваются без единого намёка на тактичность и любые манеры. Смотреть на него Джеймс даже не пытается: пока веки прячут весь пушечный дым его глаз, быстрыми, рваными движениями его ноздри раздуваются, пытаясь то ли продышать, то ли надышаться — для всего него, волка-одиночки, присутствие альфы несёт смерть за нарушение границ территории, а ещё несёт несбыточную надежду на разрешение. Стать одним из своих. Обрести стаю. Остепениться. Осесть и больше ни от кого не бежать… Брок слышит, как первый удар чужого разгоняющегося сердца дразнит его слух, и с удовольствием сглатывает. Это — лучшая похвала для него, потому что он срать хотел и на все навыки, привитые патлатому чудовищу ГИДРой, и на все притворство. Все, что было у них, началось отнюдь не с него, и если Джеймс желал испытать удачи, вменив ему ответственность, ему стоило подумать ещё раз — насколько эта идея хороша. — У морских волков, матерых, жестоких пиратов, в прошлых веках была замечательная игра. Она называлась Перудо, — потянувшись ещё ближе, он задевает чужую щеку собственной и чувствует, как Джеймс покрывается суматошной, несдержанной дрожью. Его бедра пытаются дернутся, еле вынуждая себя остаться на месте. Его сердце просто сдается — оно гремит и грохочет, все так и продолжая ускоряться в собственном беге, напитываясь адреналином. Напитываясь порочной, душной похотью желания, а ещё запахом стали, что брызжет Джеймсу в рот, когда он ненарочно прокусывает себе щеку. Эту же сталь Брок вновь и вновь видит в глазах Капитана. Об этой же стали мечтает, называя ещё шоколадной и замыкая в круг, а после одевая в хрусткую обертку из позолоченной фольги. Вот она его сладкая медалька из шоколада сомнительного качества, и Джеймс пахнет ею ярче, чем что-либо. Брок выдыхает ему на ухо с затаенным рыком, Брок чувствует, как у него вздрагивают колени, а ещё слышит каждый новый его торопливый вдох. И понижая голос до шуршащего, опасного в собственной власти шепота, говорит: — И суть ее заключается в том, что с каждым новым ходом ставки всегда повышаются до момента, пока не разыщется трус, который решит вскрыть всю чужую ложь и все чужие кости.       У Джеймса горячее горло и молчаливый, терпеливый кадык, что вздрагивает под его ладонью, когда слюны в чужом рту становится слишком много. Она вся смешивается с кровью, она вся пропитывается жаром и жаждой, потому что Джеймс так и стоит, а ещё не двигается. Брок же чувствует — как требовательно в его джинсах твердеет. Член наливается кровью и распрямляется под неуступчивой тканью белья. Что этот щенок будет делать с этим теперь? Пойдет отжиматься или наматывать круги вокруг домика Брюса? Он точно не пойдет к Стиву, и в этом не стоит даже сомневаться, но за полторы недели до всего этого жаркого, пьяного вечера все же идет — к самому Броку. Он точно знает, что Брок последует за ним по тому подвальному коридору по приказу его высочества. Он точно слышит, как Брок приближается к нужному помещению. И точно предвидит его приход, но не делает ничего, чтобы скрыть собственное кровожадное нутро, а после произносит одними губами:       — Не говори ему. Не говори ему, Брок.       И Брок все равно говорит:       — Твой дружок походил первым, когда решил отправиться на твои поиски, а после и ты сделал свою ставку, — он вдыхает глубоко и крепче вжимается грудиной в дрожь чужой грудной клетки. Где-то у нее внутри сердце Джеймса бьется жадно и загнанно, желая большего, но он так и не касается Брока ни единой рукой. Он терпит. Он надеется, что сможет все это пережить. А еще — остается. При ЩИТе, при гордости поганой нации, чья рука не дрогнет, когда он будет ставить Джеймса к стене и нажимать на курок. Брок не верит в половину из этого, потому что доверяет собственному нутру и верит в безошибочность его выбора, но прямо здесь и прямо сейчас все равно давит пальцами по бокам чужой шеи, до сладкого, до возбужденного и сдавленного меж чужими зубами скулежа придушивая Джеймса и всю его несоразмерную наглость. А после говорит: — И рассчитывать, что я ваши ставки не повышу, я тебе не советую. Пугать резервацией будешь кого угодно другого. Потому что, чтобы напугать меня, тебе нужно что-то получше своры бродячих псов, которые пойдут за мной, если я соглашусь их за собой вести.       Их припекает похотью изнутри с момента, как Джеймс появляется в стенах ЩИТа и оказывается выпущен Хелен Чо за двери больничной палаты. Их обоих припекает так, что от гордости нации начинает пасти желанием почти постоянно, только это, конечно же, ложь, фикция и когнитивная ошибка сознания — до прихода Джеймса пахнет тоже. В каждой ноте стали, которой Капитан хвалит его за выстраданные посекундные отчеты. В каждом прямом, твердом взгляде. Брок подменяет понятия и с сотню раз успевает предложить ему опуститься на колени, произнося банальное:       — Ваше высочество, — но это ничего не меняет. Все остается на собственных кругах, пока под его собственными руками каждый новый волк оказывается вышвырнут за границу и в саму резервацию. Но за мгновение до выселения с человеческих территорий все они чувствуют — Брок добивается крайних высот в собственной мимикрии и теперь человеческая, безжалостная шкура сидит на нем, будто родная. И гордость нации хвалит его. И Джеймс — повышает ставки. Показывается ему на глаза всем собой, а после просит молчать, а теперь ещё и требует, и угрожает: если Брок сблизится с его высочеством, если все ему распиздит, его волчий хвост получит для себя почти именной ошейник.       Вдохнув без страха полной грудью, Брок дотягивается кончиком носа до самой кожи чужой шеи, горячей и дрожащей под его ладонью, а после ослабляется хватку пальцев. Это не освобождение, здесь везде — лишь личная выгода. Только она и его язык, широким, влажный движением собирающий вкус чужой шеи над бьющейся в агонии похоти яремной веной. Пахнет от Джеймса просто охуительно. И все, чего хочется, так это прижаться к нему теснее, потереться бедрами, а после прихватить за загривок и утащить вместе с собой в уборную. Нагнуть над раковиной, войти по слюне и, сдернув с него футболку, смотреть, как бугрятся мышцы спины, принимая каждое новое его движение сдавленным в кулаке скулежом. Застонать Джеймс не посмеет, его слишком долго натаскивали быть тихим и незаметным, но Брок вынудит и заставит — прикусив его щенячий загривок собственной человеческой пастью.       В том, что Джеймс сможет кончить только от этого, Брок вовсе не сомневается.       А после слева звучит:       — Мальчики…       Сибирская лесная волчица подкрадывается к ним без единого звука и бесшумной поступью той, что слишком умна для охоты. Брок ухмыляется кратко, бросая еле слышным шепотом Джеймсу:       — Чем дольше ты отказываешься обращаться, тем хуже тебе будет в конце. Ты же не хочешь расстраивать его, Джеймс? Ты же не хочешь оказаться плохим мальчиком для него? — он не прощается, лишь обещая свидеться вскоре вновь, но отстраняется все равно. Джеймс вдыхает кратко и сдавленно, тянется следом за ним бедрами, когда Брок отступает на шаг, но руки к горлу так и не тянет, когда Брок забирает свою. Ему хочется подставиться, а еще хочется взять, и Брок понимает его, Брок чувствует, как обоняние дразнит запах его твердого возбуждения. Дать ему что-то сейчас будет определенным, запретным удовольствием, и вместе с тем будет ошибкой. В том деле, что оказывается пред лицом Брока с появлением гордости нации, не чисто все от начала и до самого окончания, да к тому же без лишней неловкости Наташа уже прерывает их собственным бесшумным вторжением.       Требовать с нее молчания будет бессмысленно, как, впрочем, и угрожать — она никому ничего не расскажет. Она тоже отлично умеет мимикрировать под изменчивый мир, и в том они с Броком равняются, пока Джеймс так и остается стоять подле стены, будто уже впаянный в нее, сроднившийся с ней. Брок отступает еще на шаг, а после медленно поворачивает голову в сторону лестницы. Встречается взглядом с Наташей.       Рыжий крашенный волос точно не лжет об истинном цвете волчьей шерсти, но остается единственным, что она может позволить себе все последние десятилетия. Она смотрит ему прямо в глазах в пальцах одной руки сжимает небольшое, чёрное полотенце. Обмануться не получается — с нее станется использовать его удавкой и лишь к счастью прямо здесь и прямо сейчас драться ей не с кем. Потому что сам он не боится и не угрожает. Потому что Джеймс все еще держится, чтобы просто не сползти по стене. Брок смотрит ей прямо в глаза, делая первый твердый, устойчивый шаг. Удобства не случается: твердый — спасибо гордости нации и его бравому сержанту за работу, — член неудобно прижимается бельем к паху, не оставляя ему ни единого выбора кроме быстрой, жаркой дрочки и последующего поиска влажных салфеток в нутре сиденья мотоцикла. Наташа же делает собственный шаг тоже. Она движется ему навстречу, она собирается то ли принять душ, до ли почистить клыки перед сном. Какого-либо слова Брок от нее не ждёт, но стоит им поравняться в реальности, как она говорит:       — Он не отправит тебя в резервацию, если узнает, — твердо и лаконично, с холодным ветром сибирского леса, но без шороха сокрытой снегом, мертвой листвы. Она поворачивает к нему голову, обличая отсутствие конфиденциальности их с Джеймсом диалога, а еще прищуривается. Тоже пытается его напугать? Брок не верит до крайнего, Брок просто направляется к лестнице, что ведет на первый этаж. Наташа же говорит, привычно легко ступая по ковру коридора от бедра, завлекающим движением, которое вместо добра всегда несёт смерть: — Он просто отстрелит тебя, как бешеного пса.       И ему хочется рассмеяться в каком-то вопиющем безумстве и сумасшествии, когда он слышит эти ее слова. Ему хочется раскрыть собственную пасть, ему хочется рыкнуть и показать клыки. А еще ему хочется прямо сказать — он уже пуганный. Но вместо этого он говорит:       — Чтобы сделать что-то подобное, ему придется встать в блядски длинную очередь, дорогая.       И лжи не звучит. Так же, как не звучит и координат могил всех тех, кто уже пытался провернуть что-то подобное. В сороковых, в семидесятых… Насмешливо мазнув по Наташе взглядом, Брок прощально вскидывает ладонь, а к Джеймсу даже не оборачивается. Джеймсом пахнет в коридоре так плотно и ощутимо, будто он следует за ним по пятам прямо сейчас. Среди всей этой сомнительной опеки Наташи, которая заботится лишь о собственной сохранности. И среди всего нутра Брока, которое требует от него развернуться, подступить вновь, а после голодно и жадно поцеловать: за его сочные бедра, за сучливый дымный взгляд, за металл жестокой руки. А ещё, пожалуй, за его пересохший и ненасытный рот — Брок добавляет его в копилку ко всему остальному, не удостаивая собственное требовательное, волчье нутро и единым взглядом.       То слушается и так, покоряясь важной, крепкой мысли: здесь что-то нечисто и пока что действовать рано. Пока что им нужно продолжить традицию и повысить ставки до крайнего. А после — стать теми, кто яростно и без капли трусости вскроет чужой лжи глотку.       И выжрет до самого основания все шоколадные медальки и все безобязательном минеты, которые только сможет себе забрать.