Пей со мной, сукин сын

      — Роллинз, вы Рамлоу не видели? Он должен был зайти ко мне в кабинет после тренировки, — пройдя в мужскую раздевалку, он быстро оглядывает переодевающихся наемников СТРАЙКа и по выученной привычке делает на два дополнительных шага больше. От Баки, что проходит следом, не доносится ни единого звука, кроме мерного биения сердца, но сомневаться в его присутствии за плечом не приходится вовсе: с момента, как Стив находит его, он держится там постоянно, если они находятся в стенах Трискелиона.       Держится. Молчит. И улыбается обольстительной, привычной улыбкой каждому, кого видит.       Каждому, кроме него самого.       — Третий четверг месяца, Капитан Роджерс. Он уехал ещё час назад, — вытащив из своего шкафчика ярко-зеленую, почти кислотную футболку с изображением не менее кислотного тиранозавра, Родригес пожимает плечом и улыбается ему широкой, добродушной улыбкой. Объясняться он явно не торопится, только футболку натягивает в пару быстрых движений, пряча под ней литой, каменный пресс и мелкую, в сравнении с ним грудину. Стив не подвисает, уже отводя взгляд прочь, но все же успевает поймать себя на краткой мысли — подобрать карандаш такого, светло-смуглого цвета ему было бы чрезвычайно сложно, если бы он захотел Родригеса нарисовать. Изобразить его острый скос челюсти, будто врожденный загар тропических лесов Бразилии и шкодливый, дурной взгляд… Временами он напоминал ему о том Баки, который был подле него, но, впрочем, будто и не был.       О том самом Баки, от присутствия которого в этом веке было ничуть не менее душно, чем в предыдущем.       — У него праздник? В третьи четверги, — отведя взгляд от уже вытянувшего из шкафчика джинсы Родригеса, он слышит, как за спиной с щелчком закрывается дверь раздевалки под рукой Баки, но не оборачивается. Только равняет спину неосознанно, чтобы по-глупому не пасовать — будто бы кто-то, среди всех живых и мертвых, действительно может быть сильнее его или по крайней мере может быть ему ровней. Будто бы кто-то действительно может услышать его запертый крик беспомощной ярости… Стив смаргивает то ли мысль, то ли чувство и переводит собственный взгляд к Роллинзу. Тот, темноволосый и спокойный, выглядит привычно, а ещё привычно пожимает плечами, но в глаза последние три дня при встрече не смотрит.       Не то чтобы Стив пытается в этих его глазах что-то выискать — он прекрасно знает все сам. Он не забывает ни на секунду.       Как, сквозь уплывающее в сон сознание, его рука поднимается и накрывает ладонью горячий, сухой затылок. Мелкие, жесткие волоски колют кожу, будто пытаясь спугнуть его, отвергнуть и оттолкнуть, но сам Брок ничего из этого не делает. Он замирает, еле заметно вздрагивая. А после тянется, поддаваясь давлению на шею сзади. Стив слышит, как у него сбивается пульс, Стив слышит, как он реагирует, и еле удерживается, чтобы не застонать от невозможного, подтверждающегося, пускай и вовсе не настоящего: Брок хочет его тоже. Брок реагирует на него. Брок твердеет под другой его ладонью, а ещё его шея отдает собственным вкусом почти неощутимую соль пота и слишком заметную дрожь нити пульса. Стив очень не хочет вырубаться. Стив хочет затащить его на себя, поцеловать его, бестактно толкнуться языком в рот без спроса и без прелюдии, а ещё раздеть. Подмять его или подставиться самому? Определенно точно не выпускать его из спальни до утра. Пока простыни не пропитаются потом насквозь, пока в яйцах не станет пусто и все тело не заполнится мелким электрическим током удовольствия. И пока Брок не застонет тоже — ему в рот, ему в кожу или прямо перед его глазами.       «Вам идет член в заднице, ваше высочество.»       «Не хотите сменить позу, ваше высочество?»       «Я бы хотел держать вас за плечо, пока вытрахиваю из вас душу, ваше высочество.»       Стив додумывает в каждом дне из всех прошедших почти восьми месяцев, а в самую важную ночь, ту самую ночь трехдневной давности, просто отрубается. Соль чужой шеи с привкусом кожи и странного, непропорционального обещания смешивается на самом кончике его языка с сонным разочарованием. Брок же говорит — он с ужранными не трахается; и в том звучит уважение, но, впрочем, Стив его точно не требует и вряд ли ждёт.       Стив отлично знает, что все это вовсе не по-настоящему. Стив ни на что настоящее уже почти восемь месяцев не претендует.       — Просто традиция, Капитан Роджерс. Если не вылетаем, в третьи четверги он уезжает на пару часов раньше и нажирается где-то в Нью-Йорке, — Роллинз пожимает плечами, аккуратно складывая свою пропотевшую тренировочную футболку на поверхности скамьи, а после распрямляется. Стив ждёт, что он посмотрит ему в глаза хотя бы сейчас, в прямом диалоге, но Джек отворачивает голову раньше, чем успевает ее поднять. Он кладет футболку в спортивную сумку, чей край виднеется у границы его шкафчика, после одергивает край той, что уже успел на себя надеть. И говорит: — Он будет завтра по утру, ровно в девять. На его счет можете не волноваться.       Стив не волнуется. Стив не боится и не трепещет, но все же определенно не понимает — Брок избегает его последние три дня даже усерднее, чем Роллинз не смотрит ему в глаза. Отказывается от спарринга позавчера, предлагая ему в пару Мэй. Соглашается зайти в кабинет по окончанию рабочего дня сегодня, но в итоге просто уходит и даже не предупреждает. В его забывчивость и безответственность поверить не получается так же, как и в то, что в новом месяце они отловят меньше оборотней, чем уже отловили в этом.       Но, впрочем, не то чтобы Стив что-то требует. Он позволяет себя споить, ещё на первом глотке горячего, раскалённого виски, прокатывающегося по пищеводу, чувствуя обличающую примесь в каждом градусе алкоголя. Он позволяет себе остаться за столом напротив Брока и расспрашивает, и рассказывает сам, и, конечно же, видит, как Брок пересаживается удобнее на стуле, реагируя на него, и, конечно же, слышит, как ушедший наверх Баки сдается, запуская ладонь под белье. Вульгарность происходящего норовит возвестись в абсолют, а после, уже в спальне, возводится — под его ладонью Брок твердый и возбужденный. Через тонкую ткань форменных брюк, оскорбительных для всего отсутствия дресс-кода их неформальной вечеринки, через ткань невидимого белья и даже под горячей кожей. Он возбужден, он хочет его тоже — Стив предлагает и открывается первым, прекрасно зная, что все это вовсе не по-настоящему.       Но очень веря, что ему удастся ухватить эту иллюзию за хвост среди всей жестокости того мира, в котором он просыпается почти восемь месяцев назад.       Брок просто уезжает в Нью-Йорк, потому что у него традиция. Совсем так же, как Баки, не так ли? С момента, как они находят его на ничуть не заброшенной, но пустой базе, очевидно принадлежащей ГИДРе, Стиву не достаётся: ни единого объятия и хотя бы сотни слов в общей сумме. Баки выглядит обычным, Баки выглядит совсем настоящим, сдружившимся со всеми вокруг и в особенности со СТРАЙКом, а ещё, кажется, успевает подцепить какую-то молоденькую девушку из отдела кадров.       Если он и трахается с ней, то точно не дома. За последние полтора месяца он не приводит никого к ним домой ни единожды. Да и сам, впрочем, появляется лишь пару десятков раз.       — Где я могу найти его? — оглядев всех бойцов СТРАЙКа, находящихся в тихой и пустой раздевалке, он не обращается ни к кому из них точечно, но видит, как все трое замирают. Роллинз с Родригесом переглядываются. Таузиг — смотрит на него в упор. Спокойно, твердо и почти без выражения он глядит ему прямо в глаза, Стив же не отворачивается: правила этой игры он выучил ещё в первую неделю после пробуждения.       Правила той самой игры, в которой не могло быть ничего настоящего. Или человеческого?       Таузиг смотрит на него и кратко, беззвучно поводит носом, а после отворачивается назад к собственной сумке. Его рабочий день уже закончился, сейчас он соберется, дойдёт вместе с остальными до парковки, а после попросит Роллинза довезти себя до дома. Роллинз не откажет, предложит ему переднее сиденье… По камерам следить за ними Стив уже, конечно же, не будет, он знает все это уже и так. Их распорядок дня, их расписание, их уважение к Броку, а ещё верность — быть может, она и пытается сыграть свою роль прямо сейчас, но получается у нее слишком плохо. В прыжке натянув джинсы, Родригес говорит:       — The White Horse. Мы пили там с ним пару раз. Это один из его любимых баров, — и секунда в секунду за спиной Стива хмыкает Баки. Теперь это — почти все, что остается между ними. Звуковые дорожки без слов, краткие отказы, движением головы, согласие кивком, а ещё редкие фразы-размышления о работе. Не о личном. Не об их делах. Не о том, что приготовить на ужин и кто готовить будет. Это почти не болит, но в любом случае Стив все ещё — слишком хорошо помнит правила этой игры.       Он — Капитан Америка и гордость нации; Брок же зовёт его «его высочеством» с надменным вызовом желтого глаза цвета охры. Брок слушается его, Брок сменяет стиль и наполненность в собственных отчетах, а на ринге прикладывает спиной о маты так, что вышибает и дух, и все бесконечное отчаяние, бьющееся внутри вперемешку с горячей похотью. В такие моменты удержаться и не притянуть его к себе за горло кажется невозможным, а ещё кощунственным. Слизать весь пот с его шеи, укусить на сгибе плеча и притереться, наконец, бедрами. Получить и отдать, и поддаться дрожи удовольствия, а ещё разорваться на атомы между желанием — зажмурить глаза и никогда, никогда, никогда их не закрывать.       Смотреть, как его лицо искажается от удовольствия. Смотреть, как в глазах не остается ничего насмешливого, как в них не остается ничего вовсе, кроме похоти. Обезличенной, яростной и почти жестокой, но, впрочем, вовсе не такой жестокой, как вся та реальность, что есть вокруг.       Временами Баки смотрит на него так же — за две секунды до того, как отворачивается. Среди молчаливого завтрака. Среди поездки до Трескилеона и обратно. Среди коридора выписанной ему ЩИТом квартиры и перед тем как разойтись по комнатам спать… Баки смотрит и каждый раз Стиву видится галлюцинация: как Баки толкает его к стене, вплавливаясь в его тело собственным тем же движением, каким всегда кидается на него поверх ринга. Этого не происходит ни единожды и он даже терпит собственное возбуждение недели две, а после сдается и дрочит где-то под раннее утро, выстанывая его имя речитативом в подушку, вбиваясь во влажный от смазки кулак.       И, конечно же, слыша: как в кухне, среди готовки и миролюбивости утра, случайно исходит трещинами тарелка у Баки в руке.       Этого ничего не меняет, Стив просто никому не рассказывает — он рассчитывает, что изменит. Он надеется. Он не получает ничего, но, впрочем, ничего так и не требует. Он знает правила этой игры слишком хорошо теперь.       — Home Sweet Home. Это в Ист-Сайде, — Таузиг говорит неожиданно и кратко, без единой попытки что-нибудь объяснить подобно Родригесу. Стив переводит к нему собственный взгляд, кивает, не отдавая благодарности. Прямо перед его глазами соблюдаются все важные правила: он приходит и требует, потому что он вправе, а все те, кто под ним, ему подчиняются, не дожидаясь прямого приказа. Они чувствуют сталь его взгляда. Они знают, что он не приемлет полумер. А ещё догадываются — все то личное, что у них было, осталось в том времени, где его ещё не разбудили. Теперь оно принадлежало именно ему так же, как и рабочее.       Теперь все, что было вокруг, принадлежало ему. Пусть на самом деле ничего из этого не было настоящим.       Джек так и не смотрит ему в глаза, а ещё продолжает собирать свои вещи прямо подле Родригеса, пытающегося стоя надеть носки, наплевав на всю узость джинс. Он кряхтит, он сгибается вдвое и точно создает необходимые шумовые помехи среди всей тишины, повисшей в раздевалке. Никого кроме них здесь больше нет. Напряжение чувствуется в воздухе, но не возникает всем собой за единый миг, стоит только ему перешагнуть порог. Оно раскачивается постепенно. Скапливается, зарождается — теперь душит. Конечно же, не его, у него статус, регалии и очень важные правила, которые остается только соблюдать, но их троих душит точно. Джек реагирует на удушение молчанием, Таузиг просто усаживается на скамью, откидываясь спиной на дверцы закрытых шкафчиков и притворяясь, видимо, мертвым. Родригес, наконец, надевает первый носок. The White Horse и Home Sweet Home — у него есть две точки на карте теперь, он может воспользоваться своим уровнем допуска и проверить их по камерам на наличие Брока.       Но ехать за ним сейчас не имеет смысла. Он приедет завтра в Трискелион вновь, он работает здесь и здесь служит. Стив сможет отловить его, Стив точно сможет припереть его к стенке, а после… Вжаться в него бедрами и обглодать ему шею, будто в волчьем, животном порыве. Оставить засосы, но брюк не расстегивать, тереться об него в невозможном, выкручивающим конечности возбуждении, и чувствовать, как он становится твердым в ответ, как он возбуждается, начиная задыхаться от этого, совсем как посреди ринга и спарринга, совсем как дважды в неделю в тренировочном зале. В такие моменты от него всегда пахнет потом и вызовом.       «Ну же, попытайтесь победить меня, ваше высочество.»       «Только поддаваться я вам не буду, ваше высочество.»       «Я нагну вас первым, ваше высочество.»       «И вам это понравится, ваше высочество.»       Стиву нравится мысль о том, чтобы никуда не ехать и вернуться в квартиру. Стиву до поджимающихся на ногах пальцев нравится мысль о том, чтобы забыть закрыть дверь в ванную и уйти принимать душ, а после почувствовать, как Баки пробирается без спроса в душевую кабину. Голый и такой же жадный, каким взглядом смотрит на него за пару секунд до того, как отворачивается. Вот что Стиву действительно нравится, но, впрочем, Брок — не пасует и позиции не сдается, встраиваясь в определенный типаж.       Тех, кто тоже играет по правилам, не так ли?       Не приближаться. Опасаться. Сторониться. И смотреть снизу вверх в обожании… Последнего не делает ни он, ни Баки. Они оба всегда смотрят прямо, всегда глядят в упор, а ещё не позволяют ошибиться — за зрачками собственных глаз и внутри собственной головы они требовательно дерут его, перегнув через ближайший стол. Вбиваются до самого основания и толкаются ещё глубже, так, что от нового движения их бедер электричеством продирает от копчика и до самой холки. Под ними обоими остается только стонать и пытаться ухватиться за другой край стола так, будто бы это поможет ему не разрушиться, не выломаться в обезличенном, продирающем все внутренности насквозь оргазме. Вот как они смотрят, не приближаясь и равняясь друг подле друга в собственном типаже, но все же имея разницу.       Баки всегда отворачивается через две секунды.       Брок продолжает смотреть так, будто бы просто ждёт.       Что Стив сделает первый шаг? Стив делает и не шутит. Стив собирает вкус его кожи собственным языком. Стив шепчет ему на ухо самое честное среди всего этого ненастоящего. Среди всей рабочей суеты почти восьми месяцев, среди всех поисков Баки в единой только надежде на взаимосвязь того места, где он теряется, и находящейся в десяти километрах от него базы ГИДРы — среди всего этого Стив то ли ждёт тоже, то ли пытается решиться, но в конечном итоге все выходит отнюдь не так, как хочется.       Он позволяет Броку споить себя к чертям. А после вырубается, всеми силами пытаясь этого не делать. Брок просто отдает ему какое-то нахуй не нужное Стиву уважение и какое-то бездарное джентельменство — так, будто бы ещё хоть когда-нибудь вокруг них может появиться что-нибудь настоящее. Стив не верит в это, но верит Броку.       Брок просто начинает его избегать.       — Он в Double Down, — Роллинз подает голос неожиданно и ровно за три секунды до того, как Стив собирается отступить и уйти. Выспрашивать что-то, показывать явную, открытую заинтересованность, будет в достаточной степени подозрительно — это могло бы помочь ему нагнать больше страха. Это могло бы помочь ему укрепить фундамент его власти, мощи и вездесущности. В этот раз он выбирает отступить, потому что ему некого здесь отправлять в резервацию и некого линчевать. СТРАЙК выполняет собственную работу исправно, у их командира находится даже горстка правил приличия в рукаве. В тот его рукав Стив был бы не прочь просунуть ладонь, чтобы выгладить пальцами увитое венами предплечье, а после впиться в него ногтями. Притянуть к себе и прижать. Не отпускать так, как он посмел отпустить в ночи три дня назад. — Он всегда едет туда, когда случается какое-нибудь дерьмо.       Роллинз выдает ему координаты, а ещё выдает осуждение, на которое не имеет права по статусу и цвету оранжевой карточки пропуска, но глаз так и не поднимает. Ссыкливый ублюдок, он просто продолжает складывать свои вещи в спортивную сумку. Стив же мысленно отмечает себе — в завтрашнем утре порадовать подчиненного слежкой у дома и оставить ее там на ближайшие недели две. Просто так. Просто ради страха и ради предупреждения — личного больше не существует.       Пока они здесь. Пока они работают на сладкий сон великой нации. Пока все настоящее мертво.       Он разворачивается на пятках, не отдавая даже кивка и выходит из раздевалки. Двери не придерживает. На Баки смотрит, но встречает лишь взгляд в упор и затаенный, хорошо сдерживаемый голод.       Баки ночует в своей спальне в его, Стива, квартире каждые четыре ночи. Если везет — каждые три. Он всегда уходит около часа, всегда возвращается к шести и Стив просто не спрашивает, но находит его следы по барам и клубам. Выданный Фьюри планшет Старк взламывает для него через неделю знакомства ещё полгода назад и придушивает всю прослушку, вместе с этим давая ему доступ. Не к чему-то определенному, но ко всему. Архивы, личные дела, все полицейские приводы, все банковские счета, все камеры и прослушивающие устройства. Стив его, конечно же, не благодарит, а ещё не объясняется.       Тони впервые — единожды, впрочем, — не выебывается.       И ничего вовсе не спрашивает.       Будто послушный, одомашненный пес, он знает собственное место так же хорошо, как и все остальные: Капитан Америка вхож в любые двери и закрывать те от него бессмысленно. За любую закрытую дверь можно случайно получить приписку в личном деле о пристальном наблюдении или о замеченном в родословной следе волчьей крови. За любую открытую нельзя — получить ни привилегии, ни благодарности, но можно и дальше помнить, и чтить, и лелеять собственное место. Молчать. Не выебываться. И по первому приказу отвечать исключительно согласием.       — Я подвезу тебя домой, — одернув полы черной форменной куртки, он не оглядывается к собственному плечу и сворачивает влево на первом же шаге по коридору. Баки, конечно же, следует. Как следовал за ним вчера, как следовал за ним в далеком прошлом… Он разочарован? В ответ на эту мысль Стиву хочется не засмеяться, но озлобленно схватить его за горло и притиснуть к стене. Они ничего не обсуждают. Они ни о чем не разговаривают.       Но факта это не отменяет: тогда, в прошлом, они работали иначе. Во имя равенства, мира и отсутствия дискриминации по признаку воняющей псиной крови. Во имя собственной чести — проходит меньше сотни лет и вот она уже ничего не стоит. Стив мимикрирует. Баки молчит. И смотрит жарко за секунды до того, как каждый раз отворачивается, но определенно не выебывается. Баки знает свое место так же, как и все они.       Брок знает тоже, но уже почти восемь месяцев кряду Стив не может избавиться от ощущения: ему охуеть как сильно насрать. Где быть. И какое место — занимать.       — Я еду с тобой, — Баки подает голос и Стив замечает в который раз, насколько иным тот звучит, когда обращается собственным звуком именно к нему. Твердая, обезличенная интонация, предупреждение и преклонение, согласие и отказ, вызов и поражение — Баки выставляет ультиматум и Стив останавливается на новом же шаге. Баки выставляет ультиматум, забываясь: с кем говорит и к кому обращается. Стив желает этого. Но Стив же — не желает этого вовсе.       Развернувшись к нему лицом, он прищуривается и поджимает губы. Свидетели ему не нужны, вот о чем он думает, пока глазами передает иное: он не предлагает. Он отдает приказ и распоряжается именно так, как Фьюри желает, как желает Пирс, как желает каждый ублюдок засевший где-то там и думающий, что держит его за глотку теперь. Они действительно держат, шепча ему на ухо важное в этом новом времени и вовсе не настоящее:       — Неподчинение влечёт за собой расстрел, Капитан Роджерс. Мы выдаем вам монополию на насилие, но настаиваем, чтобы вы не забывали. У нас она есть тоже.       Стив не забывает. Стив равняется перед вышестоящим начальством, которое пользует его, что продажную шваль, лишь по причине выданной когда-то давно сыворотки. Он может свернуть шею каждому из них и это не потребует от него ни единого напряжения мышцы. Он может, он жаждет, это снится ему от ночи к ночи — когда не снится Брок. Или Баки? Жар похоти окутывает его среди жестоких, кровавых кадров тех снов, где он высится, высится, высится, но вновь и вновь не привносит в реальность ничего настоящего. Так уже не получится. Мировое соглашение предполагает сомнительное сострадание: всех мохнатых детенышей в резервации, пока все человеческие под защитой, опекой и в безопасности. Они не убивают их, тех, что волчьего рода, потому что они отличны от злой, жестокой ГИДРы, и они крайне великодушны, но никому никогда не расскажут, куда отправляются все те, для кого не хватает места в резервациях.       Все те, кого просто не хотят туда отправлять?       К моменту его пробуждения в канадской резервации в наличии находится порядка восьми сотен свободных мест, пока регламент гласит — все это ради безопасности. Оборотней отлавливают и свозят, будто скот на убой, в запертые территории, чтобы они не могли никому навредить, а ещё чтобы никто больше не ставил над ними эксперименты, как было во времена живости ГИДРы. Стив не верит в последнее и в первом, впрочем, сомневается тоже, потому что месяц спустя после его вступления в должность места в канадской резервации заканчиваются. Месяц спустя после того, как Фьюри в тишине собственного кабинета на предпоследнем этаже Трискелиона кратко объясняет ему новую реальность. Месяц спустя после того, как Стив говорит ему:       — Если я не ошибаюсь, в прошлом веке вы придерживались совершенно иного курса.       И Фьюри ему отвечает:       — И я настоятельно советую вам поскорее об этом забыть, если, конечно, вы не хотите, чтобы наш курс сместился в вашу сторону.       Согласно отчетам иных подразделений ЩИТа, разбросанных по стране, в общей примерной сумме в месяц отлавливаются порядка сотни волков. При тех приблизительных полутора, что умирают в находящейся в их юрисдикции канадской резервации, количество свободных мест стабильно держится на отметке в восемь сотен, но проходит месяц — места заканчиваются. И не то чтобы хоть что-то не складывается, но, впрочем, не складывается все. Теперь каждого отловленного пушного зверя они отправляют через океан в алжирскую резервацию, но как долго то будет длиться — слишком хороший вопрос, чтобы его можно было избегать.       Пока он следит по камерам за СТРАЙКом, за Броком, за работниками ЩИТа и гражданскими, за ним следят ничуть не менее бдительно. И от него точно ждут.       Чего-то большего, чем модифицированные ошейники, созданные рукой Тони. Чего-то большего, чем километры слов о реальной безопасности, сказанные уже не раз с трибуны перед многотысячной толпой.       Баки ждёт тоже. Останавливается, разворачивается к нему лицом и грудью. Стив помнит его другим: чуть уже в плечах, с обеими человеческими руками и более короткой прической. Без невозможности спать посреди шумного города. А ещё — без этого постоянного, ощутимого на уровне кожи голода, что мелькает в глазах лишь на мгновения. В том, что он есть, Стив сомневается первые три дня и ровно до первого спарринга, с собственным же даже не пытается вести диалога.       Баки является желанным сейчас ничуть не меньше, чем в прошлом веке. И остается таким же недоступным — каким был и тогда.       Глядя ему прямо в глаза, Стив медленно качает головой, выдавая запрет. Он здесь и символ, и глава, и сама гордость. И он говорит — Баки поедет домой; потому что ему не нужно вовсе чужое присутствие во время этой, новой, встречи с Броком. Тот, вероятно, будет пьян, а ещё, быть может, они поругаются. Стив не планирует, но рассматривает карту вероятностей, потому что в этом есть определенная необходимость среди всей этой реальности, в которой нет ничего настоящего. Ещё — среди всего, что есть в Броке, когда звучит:       — Вы не слишком стары для этого новомодного оружия, ваше высочество? Смотрите не отстрелите себе ногу случайно, это будет ужасная потеря для нас, как для нации, — он точно флиртует, и откреститься от этого ощущения у Стива не получается начиная с самого момента их первой встречи. Или, быть может, начиная с того дня, когда он начинает выбирать себе группу огневой поддержки? Это является предложением Фьюри, и Стив не отказывается, пускай и сомневается, что сможет найти то, что ему действительно нужно. Вроде революции или массового линчевания. Вроде тех, чья идейность будет отличаться… Он перебирает два десятка личных дел командиров, он изучает их прошлое, их послужной список, а ещё выискивает по базам данных их семьи. Брок оказывается отнюдь не единственным, кто не имеет ни единого живого родственника и кто имеет за своей спиной длинный, широкий кровавый волчий след. Но зайдя, знакомства ради, в тренировочный зал, Стив понимает в единый миг: это — именно то, что ему нужно. Это — именно то, что ему необходимо.       Внутренности, которые обдает жаром чужого прямого взгляда. Ладонь, сама собой сжимающаяся в кулак. То свое решение, взять именно СТРАЙК в качестве щита и прикрытия, он определенно отдает на откуп своему члену, а еще — ощущению.       Тому же самому, которое требует от него зачем-то проверить по документам и картам место, в котором пропадает Баки. Тому же самому, которое в итоге этого Баки ему возвращает, чтобы прямо здесь и прямо сейчас он стоял ровно напротив, а еще смотрел прямо в упор, пряча где-то в глубине зрачка рвущееся наружу желание. Не прикоснуться — схватить. Не поцеловать — осуществить попытку трахнуть его рот собственным языком. Надавить на плечо, чтобы опустить на колени, а после… Баки смаргивает, перекрывая этим движение невидимый канал, по которому в Стива врезается то жгучее, раскаленное, что он сам чувствует под утро, сжимая влажную головку члена в пальцах и хрипло шепча в пустоту:       — Дай мне… Дай мне себя, Бакс…       Если это случится когда-нибудь, вряд ли из него сможет родиться хоть что-нибудь настоящее, но Стив все еще ждёт. Ждёт и не понимает, почему так и не слышит, как голосом Баки звучит:       — Тебя устраивает это? Их новый курс…       Вместо этого и вместо любого признания прямо здесь и прямо сейчас Баки говорит:       — Ключи, — и твердым, спокойный движением протягивает ладонь. Он точно знает свое место ровно так же, как его знает и Брок, но каждый из них выглядит именно так: им плевать, какое место занимать. То место, которое у них есть, лишь временное. Случайное. Нашедшее их без должной осторожности. Быть может, в Броке его цепляет именно это, но Стив не обдумывает — среди всего нового искусственного мира ему просто хочется трахаться, ему просто хочется хотя бы на десятки минут отвлечься и ничего больше не хочется.       Кроме революции. Кроме массового линчевания и объявления военного положения.       Баки он ничего так и не отвечает. Только сжимает зубы, чувствуя, как желваки перекатываются под кожей. А после вытаскивает из кармана форменной куртки ключи от бронированного джипа, выданного ему ЩИТом. Со звоном они падают в металлическую ладонь, с секундной задержкой оказываются сжаты в кулаке. Баки разворачивается первым и устремляется прочь, даже не собираясь его дожидаться.       И в его шаге Стиву видится яростный, жестокий толчок в плечо, а ещё голодный, шумно дышащий рот, прижимающийся к его кадыку. Голод и жажда. Запертые. Контролируемые. Пойманные.       Как и все те волки, которых Стив успел упечь собственной рукой в резервацию за последние почти восемь месяцев.