Пей со мной, сукин сын

      — Э, ну-ка руки убрал, я отлично стою, — Брок передергивает плечами, сбрасывая его ладонь, стоит той только коснуться ткани форменной куртки, а после вытаскивает из кармана связку с ключами. Стив незаметно для него закатывает глаза, но спорить все же отказывается — Брок вряд ли стоит прям очень ровно. И Брок же доезжает до Вашингтона в целости и сохранности.       Шесть штрафов и это минимум — вот что Стив насчитывает ещё на середине пути, попутно удаляя все их следы пребывания в Double Down и даже не пытаясь одернуть Баки или отдать приказ притормозить. Они с Броком явно устраивают гонки прямо посреди платной трассы. У Баки, правда, ни единожды обогнать его так и не получается — Брок подрезает его на каждом повороте, почти выходя параллельно земле на собственном мотоцикле. Он не позволяет ему вырваться вперёд, а еще не видит, в какой широкой ухмылке растягиваются губы Баки, когда та их ребяческая гонка только начинается.       Стив, конечно же, не осуждает. Стив просто пристёгивается и крутит в голове лишь две мысли: о том, что на мотоцикле точно чрезвычайно неудобно трахаться, а еще о том, что на такой высокой скорости им обеспечена автомобильная катастрофа, если он посмеет положить ладонь Баки на бедро. Если он только позволит себе — плотно прижаться кожей к ткани чужой брючины, прочувствовать тепло крепкого тела и напрягающиеся мышцы, а после просто наклониться к нему и расстегнуть ширинку. Баки понравится? Он не смотрит на Стива ни единожды на протяжении всей поездки, что почти умещается в час времени, но Стив слышит, как быстро бьется его сердце, а еще замечает мелкую каплю пота, что стекает по его шее откуда-то из-за уха.       Она точно соленая.       Пока Стив точно не имеет права — потянуться и слизать ее на такой бешеной скорости и среди шлейфа рычания чужого мотоцикла, что окружает их непроницаемым коконом.       Брок гонит, как бешенный, непозволительно халатно обращаясь с собственным опьянением. И шесть штрафов становятся необходимым, важным минимумом, но, впрочем, половина из них точно будет выслана не Стиву. Пока о второй половине ему не хочется даже думать — ЩИТ разберётся, ЩИТ оплатит и с ЩИТа со всем его новым курсом, сраным Фьюри и мерзким Пирсом не убудет. Как минимум, потому что Фьюри ему говорит:       — Мы разберёмся, Капитан Роджерс. На этом ваше присутствие в этом деле является исчерпанным, — и его единственный зрячий глаз Стиву очень хочется выковырять из глазницы собственными пальцами, а после размозжить ладонью о поверхность стола. Фьюри лжет ему этим глазом, а ещё каждым собственным словом прямо в лицо, потому что как живость ГИДРы оказывается очевидной — как, впрочем, и живость Баки. Стив находит взаимосвязь и закономерность, Стив находит его, и Стив вовсе не ошибается, видя на стене подземной базы опознавательную эмблему многоголовой. Это выбешивает его до раскалённого белого, только Фьюри так и не пронимает. Когда Стив приходит к нему с докладом о почти что даже санкционированных поисках и почти что даже разрешенном вылете, чтобы забрать Баки назад, Фьюри говорит ему: — С нашими возможностями ГИДРА больше не является угрозой, поверьте мне, Капитан Роджерс.       Стив ему ничего так и не отвечает. Стив так и не произносит главного — он не верит, нахуй, никому и точно знает, что ничего настоящего уже не осталось.       — Кто, нахуй, закрыл эту сраную дверь на три замка, а? — Брок матерится будто себе под нос, но звучно и раззадорено, за минуту до этого паркуя собственный мотоцикл прямо поверх газона. От него все ещё пахнет и быстрой ездой, и жаром тела, Стив же не опускает ладонь ему на плечо вновь. Стив даже не предлагает помощи.       Он просто подступает, очень желая почувствовать весь этот жар.       В этом вечере это явно является единственным, что ещё ему остается, потому что Брок не выглядит настроенным на какой-либо разговор. Ещё потому что Брок пьян. Ещё потому что Брока нужно уложить в кровать, вряд ли возвращая несуществующий должок. Ещё нужно убедиться, что на этом его вечер окончен и находиться подле него больше не обязательно… Смотреть ему в бритый затылок и видеть, как влажно ворот форменной куртки пытается липнуть к коже. Чувствовать запах его пота — близко, но недостаточно, не в полном объеме. Стив подступает на шаг, точно зная, что не приблизится ещё сильнее и уйдёт, как только убедится, но Броку оказывается по-настоящему похуй на этот его мелкий план так же, как и на все те, что остаются в прошлом трехдневной давности.       Там Стив планирует какой-нибудь секс и соглашается выпить.       Там Брок спаивает его прежде, а после отвечает ему:       — С ужранными не трахаюсь, ваше высочество. Не обессудьте, — и это звучит так, будто он смеется над ним, будто он насмешливо предлагает ему не расстраиваться, а ещё цинично советует не терять надежды. Стива не задевает, но определенно раззадоривает тогда и задолго до этого момента, в котором Брок, наконец, открывает входную дверь своего двухэтажного дома и заваливается в прихожую. Вокруг на несколько километров нет ничего, кроме виднеющейся неподалеку полосы стройных стволов темного в ночи леса, а ещё огней Вашингтона. Те горят не так ярко, как Нью-Йоркские. И Брок хлопает ладонью по выключателю. И Брок стряхивает берцы так, будто они не были туго завязаны поверх его ступней все это время.       Стив переступает порог следом за ним и привычно первым делом оглядывается — в сравнении с тем, как сильно Броку подходит Double Down, его дом не подходит ему вовсе. Чистая гостиная по правую руку, с угловым диваном тёмно-синего цвета и широким телевизором перед ним, несколько высоких, точно не искусственных цветков в горшках и просторная кухня слева. Каждая вещь лежит на собственном месте, не равняясь друг к дружке и не вызывая подозрения о проблемах с башкой у жильца, но все же эта чистота — Стив определенно ожидает чего-то другого, в то время как даже ведущая в гараж дверь, виднеющейся на дальней стене гостиной, выглядит отнюдь не частью холостяцкого логова. Она чистая тоже. Она чистая и она не содержит на себе ни следов пыли заброшенности, ни следов использования так же, как и все остальное.       — Чай, кофе, потанцуем? — Брок проходит в пространство собственной, идеально сбалансированной чистоты, попутно сбрасывая форменную куртку на крючок, а ключи — в небольшую миску с какой-то мелочью, что стоит на тумбе у входа. Как только он проходит, Стив понимает — эта чистота не про чужое присутствие и не про необжитое, недавно купленное жилья. Она про контроль. Сдержанный, умеренный и тщательный. Выверенный до идеального контроль над пространством, над собственной жизнью и всем, что есть в сердце или в сознании. Точно тот же, с каким Брок смотрит на него на брифингах. Точно тот же, с каким он выполняет приказы на миссиях. Точно тот же, с каким он всегда говорит: — Ваше высочество.       «Я перегну вас через стол и буду трахать так долго, пока вы не начнете умолять меня дать вам передышку, ваше высочество.»       «Я слышал в вашем кабинете отличная звукоизоляция и у вас целый ящик с глушилками, ваше высочество.»       «Все это нам очень поможет, ваше высочество.»       «Но ничто из этого — вас не спасет.»       «Ваше высочество.»       Стив додумывает, тут же смаргивая наваждение чужого голоса, что звучит в его мыслях, а после закрывает входную дверь. То, что Брок говорит ему, приходится вспомнить и вновь прокрутить в голове, усомниться же так и не получается — Брок не предлагает ему остаться. Брок предлагает вытрахать ему, для начала и как минимум, мозг, затем желает выждать, когда Стив начнёт умолять. Этого, естественно, не случится, но, впрочем, случится именно это.       Стив очень рассчитывает.       Стив очень планирует.       — Обойдусь. Не говоря уже о том, что сейчас ты оттопчешь мне все ноги, Брок, — не разуваясь, он проходит поверх валяющегося у входа коврика с изображением оскаленной собачьей пасти, топчется по клыкам и пересекает небольшое пространство прихожей. Разделения между кухней и гостиной нет, а ещё оно явно не планировалось, и поэтому Стив отлично видит, как Брок подхватывает с сушки кружку, Стив слишком хорошо слышит — как он заходится развеселым, кусачим смехом ему в ответ. В том звучат пьяные ноты, однако, внимание Стива резко и быстро привлекает вовсе не это.       Руки у Брока не трясутся. На спине черной футболки во включенном свете потолочных ламп видится темнеющее пятно пота после гонки по платной трассе. Влажный затылок открывает уязвимость того вкуса, который Стив очень хочет попробовать. А ещё — Брок не торопится.       Ни сваливать в спальню. Ни бежать от очевидного разговора и всей той работы, которую он оставляет недоделанной.       Именно поэтому Стив говорит:       — Долго собираешься бегать от меня, Рамлоу? — он проходит в чужой дом так же, как и в любое другое помещение. Все его капитанское, напоминающее другим об их месте и вызывающее исключительно у Брока лишь насмешку, ступает на шаг впереди него, а ещё ширится. Стив просто играет по правилам и в этом веке правила таковы — монополия на отсутствие всего настоящего, линчевание, крепко сжатая в кулаке власть. Он держит ее и не разувается. Не расстёгивает куртки. А ещё переступает — и порог, и прямо по морде оскаленного пса. Что ему какой-то щенок, если на следующей неделе у Пирса для него запланирована очередная, в этот раз, правда, показательная, казнь?       Стив забывает, что значит бояться, задолго до того, как его размораживают прямо здесь, а ещё быстро учится — невидимые перчатки из чужой крови сидят теперь будто влитые. Он с ними точно родился. Он ими очень дорожит. Фьюри же дает понять быстро и кратко: за любое сопротивление его с радостью сделают мучеником, чтобы сжать всю собственную власть лишь крепче и жестче. Улучшить ошейники в резервациях, доведя уровень подаваемого электричества до критичного, увеличить количество обязанностей тем, кого почти гордо именуют «гостями резервации», не называя «заключенными». И, пожалуй, развязать войну где-нибудь на сороковой день его смерти? Ох, это определенно придется им по вкусу, Стив же откажется переворачиваться в гробу так же, как отказывается и сейчас — Брок кладет хуй на его приказы и Стив отлично справляется с этой же задачей, неспешно заходя на территорию его кухни. Вероятно, его берцы оставляют следы из песка. Вероятно, они оставляют следы просто.       Брок же насмешливо оборачивается, неторопливо откидывается бедром на край кухонной столешницы. Он выглядит открытым и это ложь. А ещё он выглядит пьяным и где-то здесь точно прячется правда, но Стив ему больше не верит — Брок не торопится. Брок бегает от него три дня кряду, а сейчас решает остаться. Это вопрос его трусости? Это вопрос его ублюдства. И игры. И возможной мести за то, как Стив пытается использовать его для деморализации Баки. Попытка не срабатывает, но, впрочем, не то чтобы Стив прикладывает хоть какие-то реальные усилия.       То ещё только ждёт его впереди. И усилия. И планы. И чертова, сраная революция, которая заставит перевернуться в гробу — и Фьюри, и самого, суку, Пирса.       — Долго собираетесь бегать за мной, ваше высочество? — кратко вскинув бровь в насмешливости, что достигает наивысшей точки собственной концентрации за мгновения, Брок не прячет ухмылки за кружкой с водой, но и с места не сдвигается. Он просто смотрит на то, как Стив приближается. Он просто отбивает его подачу, будто они играют в сраный бейсбол или что-то подобное. Стив не помнит, когда был на нем в последний раз, — уж точно не в этом веке, — но отлично помнит много всего другого. О людях, о волках и о том, что здесь нет и не будет ничего настоящего.       Быть может, никогда. Быть может, лишь до его смерти, но определенно не в роли мученика.       В роли блядского символа, который встанет волчьей костью поперек глотки всем и каждому.       — Быть может, до момента, пока не объяснитесь за свое поведение, Рамлоу. Быть может, до момента, пока я не выпущу вам пулю меж глаз. Выбирать вам, — привилегия наивысшей инстанции для обращения по вопросам власти наделяет его голос сталью, которая среди этого первого этажа никому вовсе не становится поперек горла. Стив рассчитывает — Брок просто поджигает все его расчеты и прикуривает от них, когда насмешливо, скептично фыркает ему в ответ. Отпив ещё пару глотков, он ставит кружку на столешницу и откидывается на ее поверхность ладонями. Закрыться даже не пытается, на угрозу не реагирует… Как с ним разговаривать? Определенно языком власти и жесткости, а ещё языком мольбы — вот чего Брок ждёт от него и Стив видит это по его глазам. Ещё слышит:       — Как низко с вашей стороны угрожать мне смертью за то, что я отказался трахать вас. Ваше. Высочество, — и все те десять шагов, что остаются ему, выглядят ничуть не меньшей насмешкой, чем та, в которой растягиваются губы Брока. Он вытаскивает из рукава собственный туз и ходит конем, но он же прекрасно знает, что у Стива все карманы забиты джокерами. Он может уволить его. Он может его сфальсифицировать и на это ему не потребуется даже получаса. Брок определенно знает свое место, много лучше откуда-то зная, как ему нравится — он расставляет ноги чуть шире, поднимает голову выше.       Стиву нужно просто кинуться. Резким, разъяренным рывком схватить его за горло, преодолеть оставшиеся шаги, которых уже вовсе не десять и вряд ли даже восемь. Но что случится тогда? Он не знает. Он подступает без спешки. Оглядывает Брока с головы до ног. Тот стоит в чрезвычайно удобной позе, чтобы опуститься перед ним на колени, но, как говаривал классик, с ужранными трахаться себе дороже. Как много Брок забудет к завтрашнему утру и как много он запомнит — Стив замирает напротив него, не собираясь совершать ошибки и давать ему повод сфальсифицировать себя самого. После говорит:       — Не играй со мной, Брок, — угроза звучит вновь меж крепких губ и с еле слышным щелчком языка о небо. Стив прищуривается, всматривается в него. Конечно же, видит — он ничего не добивается. И он же добивается всего.       Потому что Брок говорит:       — Ну что ты, это я ещё не начал, — а следом скалится слишком обворожительно, чтобы можно было удержаться. А следом отрывает одну ладонь от столешницы и протягивает ее вниз и вперёд, добавляя: — Стив, — и крепким движением собственной ладони просто берет его за яйца. Его рука вжимается в пах Стива, пальцы прощупывают член с удовольствием, которое отражается в глазах и языке, со вкусом пробегающему по губам. Не почувствовать, что у него стоит, Брок не может, он тянется буквально за этим и самодовольно, с горловым урчанием мычит, но это не сработает. Стив знает, что это провокация. Стив знает правила всей этой игры — он Капитан Америка и он сделан из той же стали, из которой Говард в свое время добыл его щит. Он не станет срываться сейчас и это будет вопросом принципа. Того же самого, из которого Брок спаивает его. Того же самого, из которого бегает от него, чтобы просто посмотреть, как Стив бегает за ним следом. Он определенно является самым ненастоящим из всего, что существует вокруг, но прощупывает его член с такой настойчивостью, что все принципы медленно растекаются в стороны, будто по шарообразной поверхности. У затылка уже давит и начинает мерно гудеть жадное, требовательное возбуждение, от крепко сжатых зубов желваки с дрожью перекатываются под кожей. Желание проверить, желание провести эксперимент на взаимность выступает вперёд твердым шагом почти секунда в секунду с тем, как Брок говорит: — А ты большой мальчик, да, Стив? Я слышал больших мальчиков надо драть только так. Чтобы вели себя — хорошо.       Стива сдергивает вперёд резким, почти жестким рывком. Два шага, хлопок ладоней, что опускаются на столешницу по бокам от Брока — ему нужно остановиться где-то за сантиметры до чужого лица, ему нужно оставаться маячащей перед чужими глазами угрозой, но вся та похоть, что перекатывается у Брока в глазах, будто новый глоток виски на языке, перетекает к нему в штаны по кровотокам чужой ладони. Стива просто дергает и срывает с места, давая увидеть крайнее — как Брок поднимает голову и приоткрывает губы ему навстречу, до того, как их рты сталкиваются. Голодно и почти больно. В пояснице выкручивает до скулежа, но звучит лишь чужое, жадное и удовлетворенное мычание. Стив вбивается в него собственными бедрами, запускает язык ему в рот, а после вскидывает руку и собирает в кулаке пряди его волос на затылке. Те короткие и не даются рукам вовсе, потому что знают собственное место и потому что на то место им крайне насрать. Они будто уже все видывали. Они будто уже ничего не боятся.       Пойдут ли они вместе с ним линчевать и крошить тех, кто действительно то заслужил?       В этом мире и при этом курсе не остается ничего настоящего. Ничего настоящего здесь уже никогда не появится. И все равно этот срыв случается мелким взрывом атомной бомбы. Под тканью собственных брюк и белья Брок твердый и ничуть не менее горячий, чем собственным затылком в его крепкой ладони. От него пахнет потом, виски и табаком, и Стив пробует его на вкус, выжирая его рот голодными, жадными движениями. Он вылизывает его язык, почти рыча в ответ на попытку выгнать его прочь, он притирается бедрами ещё ближе и теснее, до сладкой, полной горечи судороги удовольствия, что прокатывается по бедрам и собирается где-то под коленями. Опустить его или опуститься самому — вопрос остается неразрешенным сейчас и на все будущее завтра, о котором Стив даже не подозревает, пока Брок обеими ладонями накрывает его задницу и вжимает в себя, потираясь в ответ. Его дыхание рвётся, что та же волчья шкура под руками Стива, его сердце заходится в беге и в рычании, что громче любого рычания мотора его сраного, мудацкого мотоцикла. Стив кусает его за губу, но не извиняется, вместо этого вылизывая слизистую щек и поверхность языка. Она хранит в себе вкус беззвучного порно, крутящегося на экранах трех пузатых телевизоров, а ещё хранит вкус Баки, который очень долго сопротивляется, но в итоге все же дрочит — быстро, торопливо и жадно прямо над их головами в домике Брюса.       Баки знает, что Стив слышит его. Баки знает это, потому что Хелен отдает именно ему все отчеты по медкомиссии Зимнего Солдата. Баки знает это в каждом утре, пока Стив дрочит в собственной спальне, слушая, как он готовит завтрак. Баки знает это в каждой ночи, когда глядит на него пристально и горячно несколько долгих секунд, прежде чем скрывается за дверью собственной спальни.       Стив был бы рад посетовать прямо сейчас на то, что она у них не одна, но Брок отвлекает — впивается пальцами в его ягодицы, облапывая сквозь брюки, а после ребром жестокой ладони проходится меж ними, уже даже не намекая. Стив стонет первым и просто сдается, выпуская его рот, чтобы только впиться зубами в шею. Ему мало этого. Ему нужна кровь, ему нужно больше жара, ему нужен запах напалма и истинная, жестокая справедливость, но все, что у него есть сейчас, это укус у Брока на шее, который он все же зализывает. И в ответ на который Брок раскатисто, со стоном смеется, уже шепча:       — А ты значит с ужранными трахаешься, как я вижу, Стив? Как хорошо, что я — нет, — его голос хрипит возбуждением, его твердый член чувствуется через слои ткани и Стив почти рычит ему в шею, точно собираясь за то собственное слово ответить:       — Я придушу тебя собственными руками, если ты ещё раз попробуешь выкинуть что-нибудь подобное. Придушу, а после выебу, ты понял меня? — и за тот смех, что он слышит вновь, ему почти хочется Броку все же врезать. Но слово усмиряет. То самое, что уже звучит и обещанием, и подтверждением:       — Даже не хочешь посмотреть, как я кончаю под тобой? — повернув голову, Брок цепляет зубами мочку его уха, всасывает ее в рот, а после проходится языком вдоль хряща. Стива передергивает дрожью, мурашки разбегаются по коже. Ладонь же расслабляется — все-таки выпускает из собственной хватки и краткие, не поддающиеся приручению пряди, и всего Брока полностью. Его правота причиняет явную, почти физическую боль, а ещё злит, но все же возвращает обратно в рациональное — как много он запомнит и как много забудет, не имеет веса, потому что Стив не нуждается в том, чтобы быть сфальсифицированным перед самим собой. Как бы Фьюри и Пирсу ни пришлось по нраву обвинение его в изнасиловании или жестокости. Самодовольно усмехнувшись, Брок почти насмешливо похлопывает его по ягодице. И говорит с рычащим удовольствием победителя: — То-то же. А теперь — пошел нахуй из моего дома.       Стив выдыхает шумно и отступает, но отнюдь не сразу. Они оба знают, что он вернётся. Может быть, не сюда. И определенно не в любое из тех мест, где хоть что-то было настоящим.       Но за Броком — он вернётся точно. И обещание свое точно исполнит. Если тот посмеет вновь от него убегать. Если посмеет что угодно другое. Отодрать свое тело от чужого оказывается испытанием мизерной сложности — Стив просто сравнивает его с нынешним веком и новым курсом. Стив просто сравнивает и не мелочится, пока Пирс выставляет собственной рукой в его расписании:       «Показательная казнь.»       «Пятница, полдень.»       «На площади перед лицом постамента Линкольну.»       «Лиам, альфа, сто тридцать пять человеческих лет.»       «И почти что пятьдесят четыре — волчьих.»       У Брока в глазах плещется веселье и голод, но он выпускает его и не произносит ни единого слова вслед, пока в собственного голове Стив нагибает его над столом и суетливой рукой расстёгивает его ремень и брюки. Он притирается членом между ягодиц, задирает футболку к лопаткам, а после вылизывает его соленые от пота позвонки. Он накрывает его собой, притираясь почти отчаянно — лишь в собственных мыслях. В реальности же, уже почти на пороге, говорит не оборачиваясь:       — Завтра утром жду вас в своем кабинете, Рамлоу, — это приказ, это констатация факта и, впрочем, сам факт тоже. Завтра утром Брок будет там. Завтра утром Брок заявится к нему на ковер. Он будет трезв, он будет собран и он больше не посмеет бежать, потому что знает свое место слишком хорошо. Сейчас же только швыряет ему в ответ крепкое:       — Служу его высочеству, — и точно козыряет от виска парой пальцев. Стив не смотрит, не остается удовлетворенным и выходит за дверь. У него нет ни единого шанса и ни единой секунды на слабость, потому что за той дверью его уже ждёт Баки. Он глядит в упор с водительского сиденья припаркованного у газона джипа, но заводить его не торопится. Он смотрит, и смотрит, и смотрит, пока Стив приближается. В его взгляде среди полутьмы окраины Вашингтона Стив видит всё ту же похоть, которая живет две секунды — в этот раз она проживает больше. Их взгляды сталкиваются ещё на первом его шаге на крыльцо и так и не расцепляются.       Из всего, что Стив знает о нем, он вычленяет важные факты ещё после отчетов Хелен. Баки находят в заснеженных горах и накачивают сывороткой после того, как он срывается с поезда. Ему ампутируют руку и выдают протез. Его тренируют, программируют на исполнительность, натаскивают на нее, будто бойцовского пса. Зачем отдают Стиву, когда тот приходит? Ничего настоящего не существует. Отчеты и документы врут. Врут все вокруг и каждый, а ещё ГИДРА давно мертва, но он не верит в это и все то неверие начинается ещё до Баки, все то неверие начинается ещё на моменте, где Фьюри предупреждает: живут лишь те, кто не задаёт вопросов. Не сомневается. Не дает слабину. И не теряет нового, тошнотворного курса.       Стив знает правила этой игры и отлично их соблюдает, но все равно перепроверяет вновь, и вновь, и вновь — перепроверяет до момента, пока не находит. Но найдя, оказывается ничуть не в лучшем положении. Баки не разговаривает с ним и явно не желает иметь ничего общего. Он тоже помнит их прошлый курс? Он помнит хоть что-нибудь? Он ведет себя так, будто ничего не случилось. Войны не было, они все ещё где-то там, в прошлом веке. Вот сейчас пойдут в бар, он подцепит себе очередную светловолосую девку и будет пьяно целоваться с ней где-то в темном углу. Он не заметит, как Стив уйдёт, и не узнает — о Тимоти, о Джейке, о Максе. Или о Лиаме? Лиам становится одним из последних, с кем Стив трахается до того, как добивается собственного призыва, но помнится так же смутно, как и все остальные.       Помнится все же не так — в тот крайний раз, когда Стив прокрадывается в участок, чтобы отстрелить его из отцовского табельного, которое полицейские забывают забрать из их дома. Из того табельного, которое его отцу больше не принадлежит и не будет принадлежать уже никогда.       А все же Баки не меняется, но больше не говорит с ним, ничего с ним не обсуждает и почти каждую ночь сваливает из квартиры через входную дверь. Он ходит по клубам, он ходит по барам, Стив же просто следит и давит подрагивающее внутри непонимание. Он никогда не станет оправдываться ни перед кем и даже перед Баки — если тот не понимает этой игры и ее правил, это отнюдь не является проблемой Стива. Однако, Баки хочет. Он смотрит с похотью, с тлеющим на дне зрачка удовольствием и ожиданием.       Сейчас — не отворачивается. Стив забирается на пассажирское сиденье, захлопывает дверь и пристегивается вновь. После поднимает к нему глаза. Взгляд в упор стреляет в него усиленным сывороткой, похожей на его собственную, слухом, а ещё возбуждением. Баки слышит их с Броком. Баки смотрит в его лицо и на его губы. Стиву не сложно будет поделиться с ним этим яростным, горьким вкусом удовольствия, а ещё виски. Вкусом порно, которое крутится, крутится, крутится на пузатых экранах трех телевизоров. Он видит, как ладонь Баки сжимается на руле — в этот раз две секунды не умирают быстро, растягиваясь почти на десять. В салоне пахнет открытым водительским окном, полуночной прохладой, а ещё ожиданием.       Сделать первый шаг вовсе не сложно. Стив поднимает руку и укладывает ладонь ему на бедро, без прелюдии вжимаясь кожей в ткань брюк. Под его пальцами мышцы напрягаются, реагируют и точно желают большего. Обмануться не получается. Обманываться среди всего этого, не имеющего в собственном составе ничего настоящего, ему вовсе не хочется. Все, что нужно — потянуть ладонь выше и сгрести в ней чужой член. Он точно твердый, напряженный и ему точно понравится. После можно расстегнуть его брюки и наклониться. Ремень безопасности позволит, потянется следом, но, вероятно, где-нибудь у самых бедер Баки заставит остановиться. Соглашаться с ним Стив не станет и все равно возьмет у него в рот, чувствуя, как край крепкой ленты придушивает и режет по горлу. Но ощущение влажной, горячей головки чужого члена, пропускаемого за щеку, к нежной слизистой, все, конечно же, перекроет. Не застонать не получится — он возбужден, он хочет, он уже, блять, на все согласен. На переднем сиденье они, конечно, не поместятся, но на заднем можно попробовать. Заменить всю несуществующую синтетическую смазку слюной, расслабиться, пустить его, а после чувствовать, как он вдалбливается в самое глубокое нутро и покусывает за соски и шею. Смотрит Баки именно так.       Но лишь ещё три секунды. А после швыряет твердо:       — Пойду пешком, — и просто открывает водительскую дверь. Он выходит прочь, вынуждая Стива забрать ладонь назад. И он, конечно же, хлопает дверью.       Стив просто прикрывает глаза, прекрасно зная, что Баки не обернётся ни единожды. Стив просто сжимает руку в кулак и делает вдох. А после, с острым, кусачим матом, вскидываемым в пространство с кончика языка, отстегивает ремень безопасности и быстрыми, суетливыми пальцами расстёгивает собственные брюки. К черту их обоих и к черту их всех — он забирается ладонью под белье, позволяя себе бесстыдный стон от того, насколько в кулаке оказывается влажно и хорошо.       Он, естественно, слышит — как отказывающийся оборачиваться Баки спотыкается на новом шаге. Но продолжает идти прочь.