Пей со мной, сукин сын

      — Не говорить ему, Джеймс? — с высокомерной, неторопливой усмешкой, Брок склоняет голову на бок и кончиками пальцев постукивает по кожаному подлокотнику кресла. Это движение выглядит, будто изысканная, неторопливая и мучительная ласка, и Баки чувствует ее где-то поверх собственного плеча, а ещё на внутренней стороне бедра. Брок не прикасается к нему и Брок сидит, но против него, твердо стоящего на ногах, все равно выглядит будто возвышающимся. Настигающим. Охотящимся.       От него пахнет силой и властью. Черная кожа кресла неспешно шуршит под прикосновением его пальца. Баки может лишь стоять в двух шагах перед ним, но надеяться не получается — что он удержится в этот раз, против всех тех, в которых не удержался. Что он сможет остаться на месте, что он сможет не сделать и единого движения, когда прозвучит требование.       Этот сон, похожий на любой другой в последние почти два месяца, снится ему детально и выверено до мелких значительных фактов. У Брока желтый глаз цвета охры, развязная поза ублюдка, бесстыдно развалившегося в кресле, и широко расставленные ноги. Они приглашают и они точно ждут, но сегодня — он сидит. И Баки определенно не желает смотреть на это, Баки определенно хочет отвернуться, вместе с этим желая сильнее всего.       Подойти. Опуститься на колени. А после точно твердой, но почему-то подрагивающей рукой потянуться к ремню его форменных брюк.       — Думаешь, он не догадается, а, Джеймс? Думаешь, он правда так глуп? — от неспешной интонации по коже бегут мурашки и щитки металлической руки перестраиваются, притворяясь, что сменяют собственной положение. Они лгут так же, как лгут все, они остаются на собственных местах, а ещё предлагают самое лучшее из всего возможного — сделать шаг, после второй. Брок глядит на него, вылизывая каждым движением собственных глаз. Он забирается взглядом под плотную ткань футболки, оставляет след собственной невидимой слюны на боках, а ещё точно берет его за член. Стоять напротив него сейчас все равно что уже подойти и уже опуститься.       Все равно что работать с ним среди бодрствования?       С ним нельзя говорить и ему нельзя отвечать. На него нельзя реагировать. Он пахнет агрессией, пахнет вызовом и дракой, которая ещё даже не началась — Баки видит его в первый раз на следующий же день после того, как Хелен Чо выпускает его из своей лаборатории. Баки видит его, впервые за десятки лет чувствуя, как нутро, что ему не принадлежит, откликается. Желанием. Похотью. И тихим, просящим скулежом где-то внутри.       Тот скулеж сменяется рычанием каждый раз, когда Брок заговаривает со Стивом. Он ведет себя так, будто имеет на все собственные интонации какое-то право, но он лжет много больше других: Баки видит его на следующий же день после того, как везение мирового масштаба целует его в лоб, а секундой позже чувствует — от Брока пахнет. Влажной после дождя листвой леса, неспешной поступью волчьей лапы и оскалом окровавленных клыков. От него пахнет оборотнем, и Баки знает этот запах лучше многих других.       На этот запах ГИДРА натаскивает его десятки лет.       Убивать. Побеждать. Приносить добычу в виде очередного волка почти что в зубах, но никогда, никогда, никогда не ждать похвалы.       — Что мы будем делать завтра? — вот что ему хочется спросить прямо сейчас и внутри каждого подобного сна, в котором он всегда сдается и подходит, в котором он никогда не получает. Ни секса, ни поцелуя, ни всего того, от чего нутро каждый раз заходится хищной, требующей дрожью. Схватить его за горло и потребовать ответа на один-единственный вопрос, но потребовать только лишь несбыточного обещания. Клятвы о безопасности. Заверения в светлом будущем.       Баки не просит об этом, слишком хорошо и слишком быстро понимая, насколько подобные просьбы бездарны. Брок пахнет волком среди людей. Брок пахнет похотью. Ещё Брок пахнет кровью всех тех волков, которых убил.       Но пахнет странно. Обоняние режет, его обоняние уничтожает при первом же с ним знакомстве настолько, что тот же Таузиг не вызывает удивления. Определенно должен бы — Таузиг пахнет медведем, одним из тех, которые водятся на западе давным-давно оккупированной людьми Канады, а ещё пахнет несуществующей красной книгой.       Всех медведей-гризли зачищают ещё где-то в прошлом веке. Где-то там, где слепое подчинение приказам обращает его бездумным оружием, где-то там, где у него нет ни права, ни возможности сопоставлять факты.ГИДРА нуждается в волках и медведи ей не нравятся — вот что Баки знает тогда. Медвежья кровь не поддается переливанию в человеческое тело и никогда не приживается — вот что Баки знает теперь, успевая за последний месяц четырежды наведаться в архив в Трискелионе. Это определенно дает Таузигу определенные привилегии, Баки же никогда не отдаст ему знания.       Он помнит ту свою вылазку на теряющую хватку территорию Канады где-то в семидесятых. Он помнит и он же убивает — всех последних гризли и их детенышей; так же, как были убиты и самые первые из них. Лесную чащу покрытую скользкой изморозью под тремя его волчьими лапами устилает ровным слоем кровь. Где-то над головой яркой серебряной медалью за вынужденную верность светится луна. И земля шипит — горячая медвежья кровь растапливает весь снег, обещая ему возмездие, обещая ему отсутствие похвалы.       После той миссии его обнуляют так же, как после всех предыдущих. Волка заталкивают электричеством в самое глубокое нутро, а ещё забирают воспоминания. И все человеческое, что есть, все то, мертвое, не пытается воспротивиться уже десятки лет как, но слишком хорошо знает, что хуже и страшнее уже не будет. Страшнее, чем это, быть просто не может.       — Подойди, Джеймс, — Брок поднимает к нему глаза и мелким, неспешным движением отрывает пару пальцев от подлокотника. Баки не собирается соглашаться, но точно знает о собственном заведомом поражении, потому что не пытается вырваться из этого сна, как не пытался и из всех предыдущих. Баки чувствует, как у него мелко вздрагивает все внутри, а ещё жалит возбуждением у поясницы. Это ощущение надежды. Ощущение лживого, вовсе не близкого, но столь желанного освобождения, а ещё ощущение причастности — Брок подзывает его, Брок требует от него, чтобы он подошел, но Брок ничего не сделает. Он никогда ничего не делает. Только прикасается к нему сам, берет за горло или выглаживает указательным пальцем губы, не давая вобрать его в рот. Не давая ему ничего вовсе, но отдавая все.       Свой волчий запах, тонкие, стальные нити возбуждения и неспешной похоти, что заправляет и использует собственную власть без единого намёка на страх или отсроченное в будущее преклонение. В Броке нет этого так же, как самого Брока нет в его реальности так, как хочется. Среди жадного смрада удовольствия посреди брифинга? Он всегда садится слишком близко к нему и Баки не верит, но проверяет эту теорию четырежды, усаживаясь на разные стулья. Максимальное расстояние, которое Брок оставляет между ними — три места. Он никогда не садится напротив. Он никогда даже не пытается притвориться — что его хоть что-то пугает или хоть что-то волнует.       За ту его твердость, его хочется разыскать среди коридоров Трескилеона и за шкирку затащить в первое попавшееся помещение. Притиснуть к стене, с голодом впиться в его горло человеческим зубом, а после расстегнуть брюки и убедиться в том, в чем убеждаться уже нет никакой необходимости — Брок реагирует на него, Брок хочет его и, когда он возбужден, от него пахнет волком много сильнее. От него пахнет, но пахнет странно, непропорционально и как будто не правильно.       Это запах делает его истинным оборотнем, и Баки знает таких, как он, Баки их убивал, Баки помнил какая их кровь на вкус. Она всегда была горячее человеческой, она всегда дольше хранила свой вкус у корня его, что волчьего, что человеческого языка, а ещё она никогда не приносила ему похвалы. Каждая новая миссия завершалась обнулением и переводом в крио — до востребования. До необходимости. До потребности убить кого-то ещё, зачистить кого-то ещё или кого-то ещё припугнуть. Волки, люди, медведи… Он знал их запахи, он знал их привычки и стиль их боя. У людей он всегда был много медленнее, чем у оборотней. Но у оборотней — было важное разделение.       Генномодифицированные, подобные ему, всегда дрались с остервенением и в процессе драки пахли страхом, бьющемся в запертой клетке груди волком, которого подселили туда без его согласия, а ещё желанием умереть. Не мучиться. Не пытаться ужиться со зверем. Но владеть и дальше необходимостью тем зверем диктуемой — выжить, выжить, выжить.       У истинных страха не было. Омеги-одиночки, беты, принадлежащие стае, или альфы — они были бесстрашны по-животному и пахли выверенной, эволюционной потребностью выживания.       Первым, чему его научила ГИДРА, только завершив всю сотню операций по вживлению волчьей крови, облучению для обеспечения мутации или присоединению металлической руки, был запах. Различать его, раскладывать на мелкие ноты, вычислять предателей или жертв. Баки был хорош в этом и слишком быстро понял, что ничего более страшного уже не случится. Ничего страшнее ощутимой на уровне нервных окончаний волчьей сути, ничего страшнее болезненного, выламывающего кости обращения — быть подобного просто не могло.       Но оно было. Оно случилось с ним почти три месяца назад.       Когда ГИДРА начала возвращать его сознание из бездумного оружия к обычному, живому человеку.       — Джеймс, — Брок дает ему на раздумья почти минуту, но та вряд ли течет так же, как в реальности. Среди сумрака неразличимого помещения и среди стоящего в самом его центре удобного, черного кресла время выкручивает ему кишки интонацией Брока, что кусает его за бедро с внутренней стороны и вынуждает сделать первых шаг. К нему можно только приближаться, потому что никакой возможности выдержать это притяжение никогда не получается, а ещё потому что мыслей о побеге просто не существует.       Ни здесь, среди его снов, ни в реальности — все самое страшное начинается за месяц до того, как Стив приходит за ним. Однажды, в ночи или по утру, его просто размораживают и, после всего выблеванного криогеля, заставляют вымыться и отправиться на занятия. Привычный распорядок пробуждения после крио, вбитый ему глубоко в подкорку, выламывается сразу же, стоит ему понять, что ни о какой стрельбе или физической тренировки не идет и речи. Его просто отправляют на занятия. Его приводят в кабинет. Его пристёгивают к креслу. А после его заставляют смотреть. Странные, быстро сменяющиеся кадры мировой истории, его собственные фотографии, черно-белые видео со Стивом, а ещё записи из его личного дела — его сознание отслаивается плотными, широкими кусками несуществующей кожи. Каждое их движение причиняет воющую в грудине боль, которая не проходит даже когда ему дают передышку. Каждое их движение повергает его в агонию, когда его снова возвращают в кресло, пробуждая насильно.       Всегда может быть ещё страшнее, чем есть — Баки усваивает это быстро, стоит ему только вспомнить: Баки это он. Бравый сержант Джеймс Бьюкенен Барнс. Лучший друг Капитана Америка. Жертва экспериментов ГИДРы. Исполнительный Зимний Солдат. И в конце концов — генномодифицированный волк-оборотень.       Больше не человек. Тот, кто больше никогда человеком не будет.       — Хороший мальчик, — Брок рокочет удовольствием и мягко похлопывает по подлокотнику собственного кресла, а ещё широко, недобро скалится. Он выглядит грозным и опасным, не пытаясь даже выглядеть иначе, пока все нутро Баки заходится дрожью. Это облегчение, это желание и это же сопротивление — он не подойдет, он не купится на эту сказку вновь и он же замирает за шаг до. Должен бы выситься над сидящим Броком, но этого не происходит. Тот поднимает голову чуть выше, оголяя жилистую, крепкую шею, а ещё медленно облизывает собственные губы. В реальности в этот его рот всегда хочется вгрызться, толкнуться в его жар собственным языком, а после застонать самому от привкуса табака среди влажной слюны и от звука торопливого биения чужого сердца. Оно будет таким, если Баки правда загонит его в угол? Он не знает. Он старается об этом не думать, чувствуя, как вновь и вновь среди Трискелиона его притягивает именно к тому тренировочному залу, где занимается СТРАЙК. Брок почти всегда дает ему в пару Таузига, будто что-то знает. Брок почти никогда не становится ему в пару сам, но, когда это случается, оно вновь и вновь ощущается той самой похвалой, до которой в ГИДРе дослужиться было невозможно.       До которой в ГИДРе было тупо даже пытаться — дотянуться. Попросить. Прикрыть глаза и почувствовать, как на щеку опускает чужая теплая ладонь, а после дразнит приоткрытый рот прикосновением большого пальца. Тогда этого не хотелось вовсе. Его держали на препаратах, контролирующих либидо, для большего выброса активной агрессии во время миссий и лучшей выносливости, или его просто держали в крио. Держали на сраном, жестоком поводке? Брок никогда не стал бы делать что-то подобное. Он смотрел изучающе, он смотрел с жаркой усмешкой, а ещё он смотрел прямо, будто бы предлагая.       «Подойди, Джеймс.»       «И тогда увидишь, что случится.»       «Мы же оба знаем, что ты хочешь, Джеймс.»       «Подойти ко мне.»       Вжаться лицом в его шею и надышаться волчьим запахом, не похожим на любой другой, но всеми собственными странными нотами призрачно похожим на альфий. Баки помнит их откуда-то из прошлого века, не помня вовсе — вся его работа выстраивается на фундаменте из трупов омег и бет, а ещё медведей, не имеющих подобного, стадного, разделения. Ему дают запомнить запах альфы лишь единожды и Баки помнит его десятилетия, но все равно забывает. А после знакомится с Броком и, как последний кретин, всматривается в него, не желая ни оборачиваться к собственному волчьему нутру, ни вслушиваться в то, как оно желает опуститься на землю, а после просяще заскулить. Выпросить ласку или неожиданно напасть, проверяя силу. Подставиться.       Или схватив его за глотку, вылизать его рот, а после расстегнуть брюки и обнять ладонью его член, чтобы пальцы ещё два дня кряду пахли предсеменем и спермой, а губы — стонами. Рычащими. Раскатистыми. Ненасытными?       Брок Рамлоу — командир СТРАЙКа и шавка, сидящая на поводке Капитана Америка. Он не проявляет агрессии, он выдерживает ровную линию собственного поведения, чтобы не вызывать подозрений, а ещё он пахнет волком. Прямо сейчас он сидит в широком черном кресле из точно настоящей кожи и глядит на него, но отнюдь не снизу вверх. Он рассматривает его лицо, играется с усмешкой на собственным губах, а ещё выглаживает подлокотник большим пальцем. Среди этих снов, среди того единственного, что спасает Баки от Стива последние почти два месяца, Брок отдает ему похвалу, Брок зовёт его, Брок приказывает ему. Он пахнет опасностью и влажной опавшей листвой дикого леса, но Баки — не мыслит о том, чтобы бежать. Прочь из сна или прочь из Трискелиона. Прочь из этой страны. Прочь с этого континента.       В прошлом веке он выучивает на острый волчий клык — страшнее быть уже не может; и то знание поддерживает забитое вглубь человеческое сознание долгие десятилетия, но приходит новый век и однажды его будят. Ему отдают приказ о тренировке, а после сажают и заставляют смотреть, и заставляют чувствовать, как медленно на поверхность поднимается его убитое ранее человеческое сознание. Будто дерьмо или буй, охраняющий береговую линию, оно всплывает, не оставляя ему возможностей ни на что. Не оставляя ему возможностей, чтобы просто закрыть глаза и просто отказаться проводить цепочку логических мыслей через все происходящее.       ГИДРА списывает его в утиль так же, как делает все остальное — с заготовленным планом, с выверенной стратегией, под которую ложатся все будущие события. Эта стратегия насилует их до внутреннего кровотечения и впивается присосками щупалец в кожу, оборачивая те вокруг горла. Его списывают в утиль, но не убивают. Его выпускает и то освобождение является ложью, потому что Стив приходит за ним и потому что к моменту прихода Стива Баки уже все видел и уже все знает. К моменту прихода Стива ему уже все показывают.       Резервации, в которые недавно размороженный Капитан Америка отправляет всех отловленных оборотней так, будто они бешеные, опасные псы. Пропаганду дискриминации и жестокости. Его выступления с трибуны перед многотысячными толпами, что внимают ему, слушают его, своего важного, справедливого лидера. Он несёт им безопасность, сгребая глотку каждого волка собственной ладонью и придушивая до остановки пульса. Он несёт всем, кто содержит в себе волчью ДНК, смерть, и боль, и мучения. Пытки и испытания несовместимые с жизнью. Возмездие за любое отсутствие агрессии.       И он приходит за ним, потому что ищет его. И он приходит за ним, потому что нуждается в нем. И он приходит за ним — ГИДРА списывает Баки в утиль, рассчитывая на бесславный, важный конец и не выдавая крайних вводных для последней миссии. Его просто оставляют на той базе. Его просто отдают.       И ему — просто везет.       Что Хелен Чо отворачивается на восемь секунд, когда берет у него кровь на анализ, и что он успевает поменять местами бутылочки химических маркеров, которые стоят на ее подносе и выявляют примесь всего волчьего в ДНК при смешивании с кровью.       Тот, что нужен ей, остается без ее внимания, потому что другой она берет не глядя. Она движется спокойно и профессионально. Она не спешит. Она говорит с ним, изучая стройность его речи, работу его когнитивных функций и пытаясь выискать любые признаки угрозы. Но она же — не видит ни единой камеры под потолком. Их там просто нет, Баки же просто везет — восемь секунд обеспечивают ему краткую отсрочку и обещают напряжение во всех грядущих днях до момента, пока у него не возьмут кровь вновь, или до момента, пока Стив не догадается.       Брок говорит:       — На колени, Джеймс, — он больше не приказывает ему подойти, но точно знает — первый приказ Баки не выполняет до конца. Он держится. Он пытается сопротивляться против всего своего волчьего нутра, которое не желает этого вовсе. Против себя самого, который хочет — забраться к нему на колени, сжать в кулаках отвороты его форменной куртки и поцеловать с требовательным жаром неубиваемой похоти. Притереться к нему бедрами, стонать ему в рот и до последнего верить, что это все же случится внутри его сна так, как никогда не случитсти в реальности.       Почему?       Брок хочет его. Брок хочет его и смотрит на него тем же прямым взглядом, каким смотрит на Стива, а ещё остро, вызывающе пахнет возбуждением, когда Баки грозит ему — не говорить. Не выдавать его. Не вынуждать его биться за собственную жизнь. Не вынуждать его убить. Кого другого или Стива. Кого угодно. Кого только придется. Он ведь хорош в этом. Он может завалить медведя в человеческой форме, а ещё может сделать это в волчьей — ГИДРА прививает ему все необходимые навыки передвижения и боя на трех лапах. ГИДРА даже дает ему четвертую, но только в виде руки и только в человеческой форме. Благодарить за это Баки не будет.       Прямо здесь и прямо сейчас — просто медленно стекает на пол на нетвердых, перенапряженных ногах. Он подбирается к Броку почти впритык и вдыхает, чувствуя под носом будто настоящий запах его возбуждения, его волчьего нутра, его присутствия. Этого, конечно же, нет. Баки спит в своей спальне в квартире Стива. Они вернулись из Трискелиона три часа назад, он поужинал, он ушел к себе и согласился поспать. Теперь это было роскошью, потому что в каждом новом сне Брок встречал его так же, как Стив встречал в реальности бодрствования. И это было не столь плохо, он мог прятаться здесь, он мог прятаться от Стива и просто не думать, но — здесь был Брок. Настоящий. Грозный. И нагло, высокомерно ухмыляющийся ему так, будто действительно был согласен поделиться с ним ответом на вопрос.       — Что мы будем делать завтра?       Их нет и не будет. Прямо здесь и прямо сейчас Брок кивает ему, будто кусачей лаской и похвалой, а после поднимает руку с подлокотника. Баки не никогда знает, можно ли ему трогать, но всегда старается не. Он держит руки при себе, он сжимает ладони в кулаки, он все контролирует, не контролируя ничего вовсе, и все же в тонком, будто игла, чуть болезненном удовольствии прикрывает глаза, когда Брок обнимает его ладонью за щеку. Брок говорит:       — Хороший, послушный щенок, — и у Баки вздрагивает спина. Мышцы его бедер покрываются дрожью, желая развести колени шире. У поясницы жжет — потянуться вперёд, вжаться лицом в его пах и попросить. Вымолить каждое прикосновение, заверить в собственной исполнительности и пообещать, что Броку понравится.       Пообещать, что он не будет кусаться.       И будет хорошим щенком для него.       Брок ведет большим пальцем по его губам. Он оттягивает нижнюю, забираясь внутрь и собирая слюну с десен. Каждое движение и есть факт его присутствия — Баки приоткрывает рот, выдыхая шумно и длинно. Его твердый член плотно прижимается к лобку под тканью белья, в пояснице же жжет все сильнее. Она требует выгнуться, проводя электрический ток к шейным позвонкам и почти приказывая опустить голову. Или лучше поднять? Показать горло, открыть артерии и позволить чужому рту впиться в них. Брок не сделает этого. Брок никогда не делает этого среди всех его бесконечных, мучительных от жаркого возбуждения снов, но неделю назад, в ночи, зажимает его в коридоре так, что у Баки темнеет перед глазами. В пальцах дрожит желание схватиться за него и схватить его одновременно, бедра норовят качнуться каждые две секунды. Ему нужно это. Он желает, он хочет умолять и требовать. Он хочет его, не пытаясь даже притвориться, что это хоть немного отвлекает от существования Стива.       В реальности — нет. Лишь среди снов. Стива здесь нет. Стива здесь быть просто не может. И бывает много страшнее, всегда находится что-то, что будет страшнее предыдущего, только в этих снах так никогда не получается.       А следом Брок говорит:       — Он так хочет… Посмотри на его щенячью пасть, он совсем не кусается… — и его интонация не меняется, пока большой палец размазывает слюну по губам. Баки замирает за мгновение до того, как все же поднимает руку. Баки замирает, так и не произнося:       — Пожалуйста… Брок, пожалуйста, — «хватит». Или «остановись». «Просто дай мне». Его глаза раскрываются быстро, но слишком медленно и слишком поздно. Среди сумрака безопасного сна, в котором последние почти два месяца было так просто спрятаться, Брок смотрит ему за спину. Брок ухмыляется. А после договаривает:       — Позволим ему, Стив?       Удержаться от стона не получается. Тот скручивается где-то в грудине, рычащим резонансом прокатываясь по глотке и толкаясь на кончик языка. Звучит шаг со спины — лишь один, но последний и крайний. Баки знает, кому он принадлежит. Баки жмурится, дергает плечами и хватает себя за металлическое запястье, не пытаясь даже сдержать. На самом деле он не желает бороться. На самом деле он не желает ни бежать, ни биться, пока внутренности выжигает медленным, настойчивым прикосновением к загривку. Кожа черных перчаток Стива скрипит, когда собирает в кулак его волосы на затылке. А ещё шуршит ровной вдох, прежде чем он говорит:       — Только если он хорошо попросит, — его голос звучит слишком близко к уху, интонация звенит сдержанной, твердой сталью и отсутствием любого спасения. Баки желает закрыть глаза, не чувствуя уверенности в том, что действительно желает просыпаться. Это необходимо ему теперь — среди всех снов и всей реальности он взвешивает обстоятельства, позволяя себе спать по несколько часов раз в пару дней. Каждый из них спасает его от Стива, предлагая Брока, но ни от единого его волчье нутро не отказывается. А ГИДРА учит — если волка не получается выманить смрадом черного дыма, нужно убить его пару и тогда волк выйдет сам. Он почувствует смерть. Он узнает о ней раньше, чем увидит труп.       Потому что волчья пара высится над всем остальным и они должны использовать это — вот о чем ГИДРА рассказывает ему, держа на коротком поводке и не отпуская от себя долгие десятилетия.       Потому что у каждого волка, генномодифицированного или истинного, обязана быть пара. Но не у каждого будет желание разыскать для себя двоих. Вот что случается с ним среди всех тех дней, в которых ГИДРА списывает его в утиль, возвращая ему все его, человеческое, важное. Вот что случается с ним среди всех тех дней, в которых Стив находит его, забирает его, а после знакомит со СТРАЙКом. Баки чувствует моментально, когда встречает их обоих, но не идентифицирует до крайнего и последнего.       Пока его не скручивает похотью на полу в его спальне в домике Брюса — вот когда он признается себе без оглядки на волчье нутро, уже давным-давно во всем разобравшееся. Последние почти два месяца оно требует от него действий, требует приблизится и взять все, что принадлежит по праву, а ещё требует опуститься на колени и взять в рот. У Стива, от которого он сбегает во сны. У Брока, от которого ему никуда не сбежать.       Все выравнивается, напоминая самое важное — всегда может стать ещё страшнее, чем есть. Теперь Стив здесь. Он сжимает пряди его волос в кулаке, оттягивает его голову назад, заставляя открыть горло, а ещё задрожать, когда звучит негромко и слишком настойчиво:       — Ты же умеешь хорошо просить, Бакс? Ты же будешь хорошим мальчиком для нас?       Ответить не получается. Отвечать не хочется вовсе, как будто бы это действительно может хоть что-нибудь изменить. Со спины на него накидывается жар тела Стива и его запах. Пота, выдержки и похоти. Он уже вылизывает ему затылок, пока Брок так и остается спереди. Брок пахнет тоже.       Брок просто ловит его вместе со Стивом. Но отнюдь не так, как стал бы ловить в реальности. Отнюдь без адского жжения тонкого раскаленного прута гарроты, оборачивающегося вокруг горла. И без ощущения — как плоть медленно прожигается насквозь, а после голова просто падает.       Просто падает с плеч.