Пей со мной, сукин сын

      Брок возбужден и у него стоит. Баки открывает глаза не ради того, чтобы узнать об этом, но точно ради того, чтобы найти этому подтверждение. Запах чужого желания дразнит рецепторы кожи, проникая под нее и выставляя на мышцах тавро принадлежности, которое жжется почти физическим ощущением. У оставленного без прикосновений горла, у скрытой под футболкой груди без чужих рук и укусов… Он загорается медленно и ещё даже до того, как Стив объявляет о собственном присутствии, но жесткая хватка в волосах все равно вынуждает заметить.       Как медленно начинает тлеть скальп, вплавляясь в череп.       Дрожь мурашек у поясницы связывается в каждым движением пальца Брока поверх его губ и входит в резонанс. Огладить верхнюю, обтереть об нижнюю всю его слюну. Той во рту набирается слишком много и Баки сглатывает еле-еле, не имея возможности опустить голову. Его пальцы жестко, до будущих синяков, впиваются в его же бедра и смотреть невыносимо, но закрыть глаза просто невозможно — Брок выстреливает в него собственным взглядом целую очередь и без единой остановки. Он наслаждается. Ему точно нравится это, не вызывая ни единого сомнения: быть притиснутым к стене ему понравилось бы не меньше.       Быть убитым?       Этого просто не могло случиться. Брок весь, каким Баки видел его и каким успел узнать за последние почти два месяца, контролировал себя идеально. У него не было слабостей. Его глаза не загорались случайно по десять раз в день. Вероятно, он носил линзы, а ещё точно — прятался на виду. Чью кровь он сдавал на обследования, проводимые ЩИТом каждые полгода? И как часто блевал после обедов в столовой в Трискелионе? Баки лишь единожды, полторы недели назад. Он почувствовал, что что-то не так ещё по приезде в Трискелион — под потолком висел слишком знакомый, еле заметный обонянием смрад нечистот.       Смрад аконита.       Это было, вероятно, обычной проверкой, которая не предвещало ничего хорошего ни ему, ни Таузигу, ни Наташе, но за весь тот день он был единственным, кто держался от тошноты до самого конца смены. Он успел позавтракать в квартире Стива, рассчитывая на неплохой обед в столовой — в итоге получил только ноющую от интоксикации головную боль и блядскую диарею на будущие сутки. Ещё получил тошноту. После обеда ему удалось проносить ее в себе почти шесть часов и он рассчитывал, что продержится больше, он правда собирался продержаться, но аконита в его обеденной порции было столько, что она могла с легкостью убить, если бы к ней докинули сверху ещё пару щепоток.       Брок съел все, даже не поморщившись. Таузиг — тоже. Баки наблюдал за ними незаметно на протяжении всего обеда, Наташи, впрочем, не наблюдая вовсе. И в обычные дни она была редкой гостьей на обеде, в тот же день якобы была на миссии. Проверить этого у Баки не было ни единой возможности так же, как удержаться и не сблевать желудочные соки вперемешку с кровью выжженного желудка под конец их со Стивом смены. Вонь после него в туалете осталась просто омерзительная.       Для любого оборотня, существующего в стенах ЩИТа.       Для любого из тех, кто прятался на виду подобно Броку.       Все, что Баки понял о нем за последние почти два месяца, было банальным и иррациональным — Брок то ли действительно верил, что он неубиваемый, то ли действительно таковым был. Ещё был альфой. Настоящим. Истинным. И это знание, в отличие от иного, не было тем, что он мог найти сам.       Оно нашло его четыре дня назад посреди коридора домика Брюса. Оно приперло его к стенке и оно отказало ему в любых привилегиях, а еще любой помощи или спасении.       — Не могу… Я не могу… — Баки прикрывает глаза и покрывается удушающей дрожью плавящейся под кожей похоти. Ему хочется двинуться, порезать, но все, на что остается сил, так это просто принять — мягким, неумолимым движением большой палец Брока толкает меж его губ и поглаживает по языку так же, как гладил бы по затылку. Баки этого не чувствовал. У Баки этого не было. Но четкое, неумолимое знание уже билось в конвульсиях меж его мыслей, расталкивая те в стороны и предлагая посторониться. Среди всей возмутительной похоти. Среди давления собственных пальцев на бедра. И среди невозможности двинуться.       Каждое мгновение сдавленного удовольствия, которое невозможно было контролировать. Каждая секунда этой затапливающей его среди сна и среди реальности похоти. Он проиграл в тот момент, когда согласился с тем, что ему нужно поспать, но на самом деле он проиграл много раньше — когда позволил себе показаться Броку. Во всей красе и во всей полноте той волчьей сути, которую ему вживили без его спроса и его разрешения. Во всей той жестокости.       Дело было в ней изначально. ГИДРА же списала его в утиль, не выдав крайних вводных, но очень рассчитывая, что он станет хорошей проверкой для старого-доброго, но нового-злого Капитана Америка. Баки должны были вычислить в первый же день его переезда в Трискелион. Его должны были поставить к стене. Его должны были отстрелить, как бешеного пса — за всю его заполненную пеной пасть и за всю животную агрессию. Баки не потребовалось даже часа, чтобы понять это, потому что, когда Стив пришел за ним, от него еле заметно, почти неощутимо пахло кровью.       Волчьей кровью каждого из тех, кого он убил и кого убить только собирался.       Что бы он стал делать, только вызнав, что Баки теперь оборотень тоже? В этом был смысл игры, в этом был план ГИДРы, в этом была вся суть — послушание, мгновенная реакция согласием на любые приказы и ни единого грамма дрожи в руке, что держит пистолет. Тот Стив, которого Баки знал в прошлом веке, умер где-то там, во льдах, и это было несравненно печально, только грустить вовсе не получалось. Его волчье нутро сделало свой выбор, не обратив внимания вовсе ни на смрад волчьей крови на капитанском костюме, ни на весь новый курс ЩИТа, который ГИДРА успела ему показать за прошедший месяц, пока возвращало его человеческое сознание к жизни. Сделать этого у нее так и не вышло, Стива же больше не было, но вся та грусть, что была в нем — теперь она была яростью. И похотью. И зудящим внутри вожделением, которое требовало каждую секунду, каждое мгновение его бодрствования.       «Не вырывайся, Стив.»       «Я не хочу сделать тебе больно, Стив.»       «Я чувствую, как от тебя пахнет похотью, Стив.»       «Я хочу побыть хорошим мальчиком у тебя внутри, Стив.»       Шептать ему на ухо самую вульгарную погань и слизывать пот с его шеи, толкаясь глубже, до самого основания, до самого ощущения поджимающихся яиц и медленно набухающего узла — Стив хотел чувствовать это, Стив хотел видеть это и Стив совершенно точно желал принять его в себя. Принимать, пока каждый стон не сменится воспаленным, горячным скулежом. Вот каким он был теперь, но у Баки не было достаточной уверенности, что он не был таковым раньше. Среди всего их прошлого, довоенного и дружеского, Баки не единожды видел у него на загривке следы укусов так же, как видел и отпечатки засосов. На плечах. На груди. Синяки на бедрах? У него не было подтверждений, а ещё было вроде как не очень принято лезть с подобными вопросами к своему дражайшему другу, потому что все эти вопросы определенно имели лишь однозначные ответы и вели лишь к одному — предложению. Переспать с ним. Потрахаться с ним. Целоваться с ним. Разложить его под собой. Или лечь под него самому.       Баки не завел ни единого разговора и не высказал ни единого предложения тогда. И Баки же был тем, кто точно знал теперь — всегда могло найтись что-то страшнее того, что было уже. В прошлом веке его лелеяла тоска от невозможности приблизиться, в этом же его вела злоба и жажда, неутолимая, жестокая и не имеющая ни единой возможности быть утоленной. Для чего-то подобного ему пришлось бы признаться, кем он является теперь, и после Стиву не понадобилось много времени.       Чтобы запах волчьей крови самого Баки смешался с другими в ткани его капитанского костюма.       — Ты можешь, Баки. Ты можешь, — Стив оттягивает его голову назад ещё немного и у корней волос растекается неспешная, развязная боль. Она смешивается до неразделимого с удовольствием, курсирующим по его телу, прикусывает у загривка, а после звучит медленным, глубоким вдохом Стива. Кончик его носа задевает ушную раковину Баки, заставляя вздрогнуть ресницами — Брок реагирует тут же. Пара его пальцев давят на челюсть снизу, большой толкается глубже в рот. Все, что нужно Баки — просто дотянуться до пояса собственных форменных брюк и запустить ладонь под белье. Просто тронуть себя, обхватить пальцами член и провести по нему, влажному от пота и предсемени, кулаком. Надавить большим под головкой так же, как Брок давит на кончик его языка уже. Не сильно и вовсе не долго. Баки не нуждается в приказах прямо здесь и прямо сейчас. Будучи запертым среди удушливого, жаркого кокона чужой похоти, таранящей его сзади и спереди, он обхватывает чужой большой палец губами и медленно посасывает его. Давление на язык исчезает, позволяя вылизать подушечку и ногтевую пластину. У кожи Брока волчий привкус, а ещё привкус человеческой крови, и Баки жмурится, падая лишь глубже, когда пытается сосредоточиться, чтобы просто распробовать. Насытиться. Напитаться. До момента, пока его не скрутит в оргазме и не разбудит, выбрасывая назад в тот мир, где он никому не сможет задать вопрос:       — Что будет с нами завтра?       Стив кратко, властно хмыкает у него над ухом, а после говорит:       — Наступи на него, — и это звучит так же, как каждое: — Хорошая работа, Рамлоу, — или, — Ваш последний отчет был очень подробным, Рамлоу, — и Баки ненавидит всем собой эту интонацию, но ее же любит. Ее хочется вылизать, ее хочется позвать на ринг, а после подгрести под себя, вжать лицом в маты и зарычать куда-то на ухо о том, какого черта успело случиться и где настоящий Стивен Грант Роджерс. Куда он делся? Что с ним случилось? И как он посмел стать человеком, от которого смердит кровью убитых им волков? Как его, Баки, волчье нутро посмело выбрать его… Эту интонацию хочется обнять ладонью и провести по ней кулаком, а ещё смотреть, как она жмурится и сорвано выдыхает, признаваясь в том, что и так очевидно.       Стив хочет его.       Но Баки хочет много больше — ещё ненадолго остаться живым.       — Хороший мальчик, Джеймс, — Брок слышит приказ и толкается большим пальцем ему в рот до самого ребра ладони, а ещё урчит невозможным, но ощущаемым кожей довольством. Баки слышит, как его берц медленно поднимается с пола. Баки жмурится лишь крепче и тянется головой вперёд то ли ради того, чтобы посмотреть, то ли ради того, чтобы забрать себе все, принадлежащее по праву — открыть глаза, вжаться лицом Броку в бедро у самого паха, быстро расстегнуть его ремень и брюки, а после взять его в рот. Заменить этот бездарный суррогат в виде большой пальца на что-то настоящее. Почувствовать тяжесть головки его члена поверх собственного языка. Почувствовать вкус его предсемени и вязкой спермы.       Не сглатывать. Не закрывать глаза. Не позволять Стиву себя отпускать.       Брок поднимает ногу и наступает ему на бедро, придавливая то к полу, а ещё придавливая кончики его пальцев, что лежат поверх. Это почти не больно. Он почти не давит носком, вкладывая всю силу в пятку. Но удержаться все равно не получается — Баки сдавленно, задушевно мычит, обхватывая его большой палец губами крепче. Ему нужно не столь много и они знают это, они знают это слишком хорошо. Брок говорит:       — Будь хорошим… — «мальчиком» он просто не договаривает. Баки закорачивает и сгибает вдвое прямо поверх его постели, выбрасывая из сна резким, почти жестоким рывком. Среди зажмуренных глаз не удается увидеть спальни. Среди гула крови в ушах не удается оценить обстановку. Все, на что его хватает, это встряхнуть окаменевшей рукой и запустить ее под белье, а после сжать в пальцах собственный член. Провести по нему парой крепких, быстрых движений и в итоге сжать набухший у основания узел в крепкой, имитирующей чужие мышцы, хватке. Голова поворачивается сама, распахнувшийся в стоне рот прикусывает подушку до треска ткани наволочки. Он кончает с длинной дрожью искрящегося возбуждения, выплескиваясь на простынь и пачкая в сперме пододеяльник.       Как Стив не замечает всего этого грязного белья, которое Баки стирает каждые три дня, когда позволяет себе поспать?       Ровно так же, как закрывает глаза на весь остальной мир. Резервации или дискриминацию. Публичные казни оборотней, собирающие перед собой тысячные толпы с попкорном в руках. Они приходят поглядеть на зрелище, а ещё точно ждут опасности — вот что их всех раззадоривает. Вот что заставляет их кровь кипеть, вот что помогает им всем спокойнее спать по ночам.       Баки же ночами не спит и не нуждается в том, чтобы себя раззадоривать или собственную кровь кипятить. Баки и есть та самая опасность, которой все они так сильно ждут. И крайнее, чего ему хочется — поотрывать головы им всем, а ещё смотреть, как они в крике и панике бегут прочь. Заставить их бояться. Вынудить их выделять этот смрад страха, дать им ему надышаться, а после напиться. Их блядской, омерзительной кровью, которая воспела его, как пропавшего без вести героя.       И которая будет рада его убить, как только он покажет свое новое, вовсе не человеческое лицо.       С длинным, освобождающим лишь на несколько секунд вдохом Баки отбрасывает одеяло в сторону, разжимает зубы и стаскивает проткнутую наволочку с вылезших клыков. Его влажной, потной кожи груди тут же касается ночная прохлада, рот кривится от недовольства — привкус хлопковой ткани наволочки на языке возвращает его в реальность вряд ли менее ненавистную, чем все его сны. И вряд ли же менее желанную.       На то чтобы перенастроить слух на более дальние звуковые частоты, уходит секунд десять. На то, чтобы подняться с влажной простыни — разве что три. Сытость, которую ему привычно дарит трехчасовой сон собственным вмешательством в его сексуальную жизнь, уйдёт, будто и не было в ближайший час, и Баки старается не медлить. Не думать. Не вслушиваться.       К примеру в то, как учащенно и загнанно бьется сердце Стива в спальне, что ровно напротив его собственной, через узкий, слишком мелочный коридор. Стив выдыхает носом, влажно ведет кулаком по собственному члену. Им пахнет даже здесь, в постели Баки, но, впрочем, теперь им пахнет везде. В коридорах Трискелиона, в его кабинете, в кухне его квартиры, а ещё на улице. На любой из тех улиц Вашингтона, в которых Баки петляет ночами и в которых временами просто надеется заблудиться.       У него так и не получается сделать этого ни единожды. Вновь и вновь он приходит — назад.       Но вновь и вновь же уходит. В ночи, на расстоянии мелочного коридора, держаться много сложнее, чем среди дня и у всех на глазах. Не смотреть. Не прикасаться. А ещё не думать и обязательно не медлить. Он поднимается с постели быстро и ещё быстрее стягивает белье. Мысль о любом возможном душе проваливается в выгребную яму сознания моментально, потому что доверия больше нет — ни к замкам в дверях этой квартиры, ни к самим дверям в частности. Прошлой ночью Стив явно срывается, укладывая ладонь ему на бедро среди всего смрада собственной похоти и пота, среди собственного рта, с привкусом поцелуев Брока, а ещё среди всей его, Баки, выдержки. Он не рассказывает Стиву, сколь многого ему стоит просто выйти из машины, и рассказывать об этом точно не собирается никогда.       Ещё — до сих пор не думает. О том, согласен ли он жить так будущие десятилетия.       Все те десятилетия, в которых ему вновь и вновь будет везти на отворачивающуюся Хелен и ее профессионализм. Тот самый, с которым она не глядя подхватывает бутылочку с маркером для выявления волчьего гена в крови.       Новое белье находится в шкафу вместе с джинсами, футболкой и кожаной курткой. Он надевает все сдержано и быстро, не забывает про носки, а после оборачивается к постели вновь. Напряженно оглядывает ее, поводя плечом — Стив не спит, Стив медленно, неторопливо и упоительно дрочит себе прямо сейчас, почти слышно высказывая его имя, а значит задерживаться нельзя. Тратить время на стирку, тратить время на любые возможные действия. Как только он выйдет в коридор, у Стива появится шанс, и это определенно глупо, он есть у него и сейчас, потому что двери спальни нет никакого доверия, но здесь Баки может успеть выпрыгнуть в окно.       В коридоре же он успеет разве что моргнуть, а в следующую секунду точно найдет себя проталкивающим собственный язык Стиву в рот и обнимающим металлическими пальцами его влажный от смазки член.       В том, что он будет именно таким, Баки не сомневается и просто тянется к подушке, переворачивая ее на другую сторону. Это прячет разорванную его клыками ткань. И это же обнажает — те две дыры, которые он оставил дня три назад, когда дал себе отоспаться в прошлый раз. Так не годится вовсе, потому что со Стива не убудет пробраться в его спальню в его отсутствие и подрочить уже здесь, и поэтому Баки лишь раздраженно закидывает подушку куда-то под кровать, а после сдвигает на ее место вторую, ещё ни разу не пострадавшую.       Не то чтобы он остается доволен достигнутой полумерой, но сдавленный стон, звучащий из соседней спальни заставляет затылок покрыться мурашками. Стив звучит влажно и жарко, вбиваясь в собственные кулак резкими движениями. Ещё немного и они наберут ту самую, жесткую, амплитуду, о которой Баки всегда думает на брифингах, когда слушает его голос, пускай и очень старается не.       Не мыслить. Не обдумывать. И, конечно, не медлить.       Он выходит из спальни, забирая с собой только куртку и кошелек с наличкой. Коридор встречает его с затаенным злом распростертых объятия, а ещё встречает запахом — предсемени, синтетической смазки и поджимающихся яиц Стива, когда он вталкивает в себя два пальца. Когда он стонет в собственную подушку, которая, конечно же, никогда не будет изгрызана ни единым оборотнем.       Только если Броком?       Баки спотыкается на первом же шаге за порог, когда слышит задушенное наволочкой:       — Бакс, пожалуйста, — а ещё когда мыслит о Броке. Они оба точно над ним издеваются, пускай пока что и явно не стараются ради этого вовсе. Хотя бы Брок, не так ли? Теперь уж Баки точно знает, как он выглядит, когда старается. Как он пахнет. Как он двигается. И как он вжимается в него бедрами, вынуждая — не двигаться, не дышать, вжаться в стену коридора и притвориться мертвым. Чтобы не сорваться. Чтобы не подставить себя под ничуть не шальную пулю. Чтобы просто не подохнуть ради банального желания пристроить собственный член в этот наглый, надменно усмехающийся рот.       Чтобы просто не подохнуть, ради самого важного — волчьего ощущения стайности и наличия пары.       Стив зовёт его сейчас так же, как зовёт и всегда, но, к счастью Баки, лишь время от времени. Отнюдь не Стив позволяет ему сбежать, конечно. Если бы мог, не позволил бы точно, но пока Баки сыт, он делает то, что должно: закрывает за собой дверь спальни и направляется ко входной двери, попутно надевая перчатки. Ключи, ждущие его на тумбе у входа, иронично весело звенят в ладони. Они делают это так, будто не замечают вовсе — ни того, как Стивом прованивает вся эта квартира, ни того, что Баки бы с громадной, охуительной радостью никуда бы нахуй не уходил. Он был бы не прочь вернуться. Он был бы очень согласен к Стиву прийти и Стиву очень помочь — медленно толкнуться в его растянутую задницу прямо по смазке, а после сгрести его волосы в ладони и заставить запрокинуть голову в отместку за весь его сон, в отместку за все разом, но лишь во имя чистого, не разбавленного удовольствия.       Вместо этого он выходит за дверь, закрывает ее на ключ и быстро, почти торопливо сбегает по подъездной лестнице. На улице становится легче мгновенно — свежий ночной воздух разбавляет весь запах Стива дорожной пылью, бензином и ароматом протухших, вновь разогреваемых бургеров где-то на углу, выше по улице. Баки пихает ключи в карман, застегивает куртку, а после вытаскивает из кармана кепку. Она ему, конечно же, не поможет, потому что у Стива есть доступ — и к чему-то конкретному, и ко всему в частности. Он может отследить его по камерам и он точно сделает это, когда закончит со своей упоительной дрочкой. Или, может, он сделает это завтра?       Но будет вопрос и получше:       — Что мы будем делать завтра?       Баки его не задает никому и никто ему на него не отвечает. Сунув руки в карманы кожанки, он чуть горбит плечи, быстро оглядывает пустую улицу и переходит на другую сторону. Карта Вашингтона разворачивается перед его мысленным взглядом сама собой, яркими флажками отмечая четыре паба и три клуба, в которых он уже был. Лишь два из всей общей суммы ему действительно понравились, а ещё, к слову, тот бар, в который они приехали за Броком вчера ночью, но ехать до Нью-Йорка сейчас не имело никакого смысла.       К утру ему нужно было быть в квартире, чтобы и дальше поддерживать весь тот очевидный фарс, которым они со Стивом занимались последние почти два месяца, притворяясь, что ничего вовсе не происходит. Никто никого не хочет выебать. Никто ни на кого не смотрит с похотью сутки напролет и даже во сне.       Стива определенно устраивало это в достаточной степени, — иначе Баки уже давным-давно не было бы в живых и сомневаться в этом было глупо, —либо же он просто давал ему время на адаптацию. Не давил. Не принуждал. И определенно точно не понимал нахуй, что происходит. Он пах этим, Баки же никогда не желал ему зла, но очень хотел бы, чтобы сейчас, и вчера, и завтра Стив пах болью от очевидной невзаимности всех его горячных:       — Дай мне… Дай мне себя, Бакс, — которые всегда почему-то звучали будто: — На стол, живо.       «Я не буду расшаркиваться с тобой, Баки.»       «На стол, либо на колени.»       «Будь хорошим мальчиком и не кусайся, Баки.»       «Ты же не хочешь проблем?»       Если бы Стив пах невзаимностью, Баки хотя бы мог надеяться, что все ещё притворяется в своих насквозь лживых попытках адаптироваться достаточно хорошо. В реальности никакая адаптация была ему совершенно не нужна. ГИДРА постаралась на отлично, вычистив из него всю необходимую ей чушь, перед тем как отдать его то ли на временную передержку, то ли на убой. И было удивительно даже, как они все ещё спускали им всем с рук то везение, которое случилось с ним, то везение, которое не позволило Стиву вычислить его, но, впрочем, ничего удивительного в этом не было.       Его жизнь была поставлена на счетчик за месяц до того, как Стив пришел за ним. Его жизнь была поставлена на него в тот миг, когда Стива и все его раскопки в архивной базе заметили. Прямо сейчас его время просто утекало сквозь пальцы ничуть не медленнее, чем вчера или позавчера.       По крайней мере у него было два места, которые ему вроде как успели понравиться. А ещё было три дополнительных на примете. На поверку они оказались, конечно, ужасными. Первый бар был унылой, нелепой насмешкой над Double Down, во втором пабе просто отвратительно воняло мочой на все заведение, а в клубе, что должен был быть не столь плохим, была включена система против оборотней. Низкочастотный, перебивающий даже громкую музыку звук впился в его слух, стоило Баки только переступить порог. Оставаться здесь больше чем на два десятка минут было точно нельзя — это грозило ему головной болью и слишком заметным раздражением.       Но, впрочем, оставаться ему здесь было и не нужно.       Подойдя к бару, он заказывает себе выпить, а после быстро, внимательно оглядывается. Блеск софитов дразнит сосредоточенный глаз в попытке помешать ему, но она не оправдывается. Баки замечает валяющуюся на одном из столиков белую кепку в одном конце клуба, после замечает джинсовую куртку, висящую на спинке чьего-то стула на другом конце барной стойки. Он определенно не планирует, но все его нутро, что волчье, что человеческое, натасканное, выхолощенное, уже знает, что им необходимо сделать и куда им необходимо добраться.       Вмешивать в это Стива с его любовью к камерам определенно нет никакой необходимости. Вмешивать в это Стива нельзя вовсе, потому что Стив точно следит — за полтора часа своей прогулки Баки успевает услышать три уличные камеры, которые поворачиваются ему вслед, пока он сменяет одну улицу за другой. Стив за ним, конечно же, не поедет. И долго бодрствовать не будет. Ему нужен отдых, ему нужен сон и ему нужны силы, чтобы в новом дне продолжать вершить свое поганое правосудие, только двадцать минут уже начинают свой отсчёт.       Баки не может остаться здесь.       И Баки же не может выйти отсюда замеченным.       Виски, которое ему наливает подкачанный, чрезвычайно обворожительный бармен, оказывается ещё более говеным, чем даже включенная система против оборотней, но Баки выпивает его залпом. Не морщится. Не размышляет. Не медлит. Бросив на стойку пару мятых купюр, он за мгновение сливается с беснующейся на танцполе толпой и просто забирает. Мимоходом выкрадывает с чужого, пустующего во имя развлечений стола кепку, после, сделав круг, возвращается к барной стойке. Хозяин джинсовки уже сидит на стуле, но проблем не предлагает — притворившись, что просто, случайно и пьяно врезается в него, Баки извиняется с кривой улыбкой, кладет ему руку на плечо, несильно похлопывая, а ещё спрашивает, как проходит ночь. Чужой пьяный голос сообщает ему.       Ночь проходит просто охуительно.       Стянутой со спинки барного стула куртки он так и не замечает, Баки же — не медлит. Его утаскивает в дальний коридор, он пропускает мимо себя и подсобку, где кто-то, судя по доносящемуся из-под двери запаху, ещё трахается, он проходит мимо туалетов. Джинсовая куртка садится на место его кожанки удобно и даже оставляет ему в плечах место для маневров, но кепку приходится немного растянуть. Белый, слишком заметный среди этой ночи цвет ему не нравится, пока мысль уже уводит его вперёд — два квартала по прямой, после свернуть на северо-запад и сесть на метро. До окраины на нем, конечно, не доехать, но можно знатно сократить все необходимое расстояние до пункта назначения.       Баки делает именно это. Быстро, ещё в коридоре клуба переодевшись, он вываливается из двери запасного выхода в подворотню, комкает свою кожаную куртку вместе с черной кепкой и прячет их среди давно запылившихся, явно не тронутых никем в последние недели коробок из-под бутылок с алкоголем. Он вернётся за всем этим на обратном пути и под утро, как ни в чем не бывало, выйдет из главной двери клуба — вот что он планирует. Вот что ему удается на отлично.       Первая же камера, которую он замечает, уже выйдя из подворотни на улицу, не обращает на него никакого внимания и не поворачивает головы следом. Шороха механизмов не звучит. Стив — просто его теряет.       Определенно так же, как сам Баки теряет чувство собственного сохранения или безопасности. Весь путь, четким маршрутом выстраивающийся поверх его мысленной карты, требует от него часа времени, но ничего не обещает. Баки просто идет, не медля и не размышляя. А после — просто доходит.       И, пожалуй, определенно не ожидает увидеть горящий свет на первом этаже дома Брока. Не то чтобы он планирует забираться внутрь. Не то чтобы он хоть что-то обдумывает. Эволюционное и животное желает пометить территорию настолько, насколько может — оставить собственный запах поверх газона, оставить следы берц на дорожке. Быть может, постучать в дверь? Определенно нет. Ему нужна его выдержка, ему нужно держаться линии среза, а ещё стоит определенно благодарить ГИДРу за то, что та не превращает его мозги в кашу, вместо этого возвращая ему все его, человеческое.       Теперь оно определенно сомнительное. Да и благодарить он не станет — ГИДРА заботится о себе, а ещё заботится о том, чтобы трагичность момента была возведена в абсолют.       Того момента, в котором Стив поставит его к стене. Того момента, в котором он будет смотреть ему прямо в глаза, когда нажмет на курок.       Остановившись на границе газона, Баки беззвучно вдыхает и неспешно оглядывает дом. Брок находится в туалете второго этажа и, кажется, то ли срет, то ли драит раковину, но слышит его сразу — стоит Баки только подойти, стоит Баки только переступить импровизированный порог газона. Брок хмыкает кратко, Брок точно усмехается, Баки же не собирается ни проходить внутрь, ни звонить в дверь, ни делать хоть что-нибудь, но среди тишины окраины Вашингтона на него накидывается запах.       Здесь пахнет только Броком. Его мотоциклом. Его поцелуями со Стивом в прошлой ночи. Его готовкой. Его потом. И, кажется, почти выветрившейся оленьей кровью. Этот запах, последний или просто крайний, Баки чувствует тонкой нотой только когда подступает к крыльцу. У затылка тут же мелко давит то ли желанием оскалиться, то ли потребностью попросить.       Взять с собой на охоту, а лучше бы взять себе. Или взять себя?       Перекатившись напряженно с пяток на носки, Баки кратко скрипит зубами. Он отказывается подниматься и на единую ступеньку, пока все внутренности выкручивает — от осадка, оставшегося после сна, от желания взбежать ко входной двери, а после просто постучать… И похуй. Насрать. Будто бы раньше не шли на эшафот во имя хорошего секса? Ради иллюзии и ничего большего. О принадлежности, о стайности, о возвращении к старому курсу, а ещё о принятии — ради иллюзии о Стиве, которые почёсывает за ухом и не отстраняется, когда начинает набухать узел.       Вот чего жаждет нутро, вот о чем воет его волчья часть и вот что желает всунуть ему в руки человеческая. Рискнуть. Попробовать. Просто спросить.       — Что будет с нами завтра, Брок?       Сжав зубы, Баки качает головой и оглядывает закрытые тонкими, полупрозрачными шторами окна. На втором этаже свет не горит, но Брок все ещё там. Брок все ещё занимается своими делами, будто ничего нет, ничего не было и он ничего не слышал. В том, чтобы прятаться на виду, весь его смысл, Баки же хочется то ли рявкнуть на него, то ли рыкнуть. А ещё — позволить себе где-то там, в ночи три дня назад, податься бедрами в ответ и несдержанно застонать от наслаждения.       Вместо чего-либо подобного он просто разворачивается и, не делая и единого шага, усаживается на нижнюю ступеньку. Найденная в джинсовке ещё час назад пачка тонких, отвратительных сигарет с тупой ароматизированной отдушкой ложится в ладонь, предлагая ему одну последнюю табачную скрутку, но не предлагая двух. Или жизни?       Он закуривает и, сгорбившись, прикрывает глаза, позволяя себе утонуть с дальних частотах. Сердцебиение Брока. Капля пота, с шорохом стекающая по его затылку. Стук воды из крана в кухне на первом этаже. Скрип электричества в стенах. И пара полевок, мечущихся в траве на заднем дворе. Он концентрируется на них двоих так сильно в какой-то момент, что просто упускает — сигарета заканчивается, неспешный волчий шаг спускается по лестнице на первый этаж, а после доходит до входной двери. Мерное сердцебиение приближается вместе с собой принося свежий, горячий запах пота, кожи, кофе и тлеющего возбуждения.       Брок открывает дверь без прелюдии.       Баки просто не успевает уйти.