Пей со мной, сукин сын

      Кофе и похоть — они нажимают ручку входной двери, они открывают ее и они первыми переступают порог. Баки чувствует их собственной кожей, прядями волос, что дыбом встают на затылке, и частящем сердцем. Баки успевает понять важное.       Из-за блядских полевок и их беготни он не потерял весь тот десяток минут, которые Брок варил себе кофе.       Он очевидно открыл спину и очевидно расслабился, но отнюдь не так, как в том самом подвале. Тогда он ждал. Он точно знал, что Стив пошлет именно Брока следом. Он точно знал, что Брок пойдет. Слыша каждый новый его шаг, каждый удар его приближающегося сердца, он просто хотел — сделать хоть что-нибудь, чтобы выбраться из того дня сурка, в котором находился целый месяц.       Сделал. Показался ублюдку во всей красе. И не то чтобы действительно рассчитывал получить в ответ что-то хоть сколько-нибудь хорошее, но получил лишь худшее. Ответный запах похоти в реальности и больший накал во снах. Спрятанную среди строчек отчета тайну и звенящее напряжение о завтрашнем дне. Оно было и до того, конечно, но теперь все было много более реальным. Тишина окраины Вашингтона, переступающий порог собственного дома Брока, а ещё запахи.       Кофе и похоть. Похоть и кофе.       — У кого-то только что был хороший секс, я посмотрю, — он не пытается подкрадываться и ступает твердо по деревянным доскам крыльца, что не скрепят. Они, вероятно, новые, или хорошо смазанные, или просто ублюдочные, но Баки не оборачивается — ни к ним, ни к дому, ни к альфе, которому принадлежит вся эта территория. Пока его собственное волчье нутро почти скатывается к тому, чтобы повилять невидимым, но точно существующим хвостом, а ещё заскулить просьбой принять себя с концами, Баки лишь краткими, выверенными движениями сбрасывает потухший бычок в пустую пачку. Болтающаяся внутри зажигалка выглядит неприкаянной, оторванной от всего мира, и он отказывается наотрез ассоциировать себя с ней так же, как вслушиваться в слова Брока. Тот говорит про секс, а значит от него все ещё пахнет, что дрочкой, что Стивом, но лишь вероятно. Ни подтверждать, ни опровергать ничего Баки не собирается. Только медленно, твердо поворачивает голову в сторону, когда Брок усаживается на ступеньку подле него. Выражение его, Баки, лица явно говорит много громче любых слов, потому что Брок мгновенно фыркает. Протягивает ему кружку с кофе, почти улюлюкая: — Какая грозная рожа… Не волнуйся, я решил сегодня не плевать тебе в кофе.       Прямой взгляд цвета охры и кривая, наглая усмешка. Блядская, стоящая челка. Вторая кружка в руке. Брок делает ему кофе, не собираясь даже спрашивать, как скоро Баки будет ложиться спать, а ещё не собираясь вовсе расшаркиваться. Не то чтобы он действительно приглашает его на свою территорию, но в прошлой ночи между ними остается вкусная, горячая гонка по почти пустой платной трассе — это ничего не значит. Баки отказывается притягивать иллюзии за уши и обозначать их фактами. Баки просто отказывается.       Но кофе берет все равно. Горячая, ароматная кружка крепкого, без единой ложки сахара — он отставляет ее на ступеньку с противоположной стороны от себя, не собираясь делать и единого глотка. Кофе не пахнет аконитом, Брок же не пахнет ни великим, злым замыслом, ни желанием использовать его ради чего угодно. Тонкая нота моющего средства, сбивающий с ног запах кофе, а ещё желания. Последним он пахнет всегда в последние почти два месяца и Баки просто отводит взгляд в сторону, прочь от него.       Он не медлит. Он не осмысливает.       Брок только насмешливо хмыкает и звучно отпивает собственный кофе. Он причмокивает влажно, сглатывает всю горечь и весь жар, а после откидывается локтями на ту ступеньку, что выше. Впереди смотреть совершенно не на что. Весь пылающий Вашингтон остается справа, где-то слева уже начинается лес. В нем точно водятся олени, вот о чем Баки думает, вместе с этим понимая банальное — он никогда не пробовал. Ни оленины, ни охотиться не по приказу. Бегать просто так в волчьей форме по лесу, ловить каких-нибудь зайцев или тех же полевок, гонять пугливых барсуков…       Он никогда этого не пробовал и он определенно точно не хотел. Для него никогда не было интереса в охоте, у него не было желания добывать себе пищу, а ещё он знал о таких вещах, как магазины и рынки. Он определенно точно не нуждался во всем этом.       До того момента, пока не стал волком.       Брок же был волком с самого своего рождения. По факту, конечно, он был больше похож на вызывающего козла или просто ублюдка, но так или иначе — он был волком. Он родился шерстяным комом, до полутора человеческих лет ходил на четырех шерстяных лапах, после обратился в лысого человеческого ребенка… Когда он стал альфой? Где была его семья? И умел ли он обращаться безболезненно? Баки пытались научить этому первые несколько лет в ГИДРе, чтобы довести до идеального весь тот эксперимент, которым он был, но у них ничего так и не вышло. Все дело точно было в контакте с подселенным к нему в нутро волком, но для начала ГИДРу это не ебало нахуй, пока он идеально выполнял собственную работу, а для середины — думать обо всей этой дряни прямо сейчас было много приятнее, чем о чем-то другом.       Хотя бы о неспешно потягивающем свой кофе Броке. На него необязательно было даже смотреть, чтобы чувствовать его довольство, возмутительную сытость, а ещё жар. Тепло его груди и плеча, скрытое разве что футболкой. Еле заметный запах его пота. И каждый новый глоток — Баки был бы не прочь вылизать его рот, чтобы все же попробовать этот кофе на вкус. Прямо здесь, прямо сейчас, без камер, без свидетелей, без посторонних. Потянуться к нему, а после оседлать его и к чертям смять футболку у него на груди в собственных кулаках. Чтобы просто услышать это уже знакомое, но в этот раз одобрительное:       — Щенок, — и чтобы спрятать тот вопрос, который задавать было бессмысленно, но который задать очень хотелось. Как будто бы Брок мог ответить ему что-то обнадеживающее или хотя бы чуть менее дерьмовое, чем то, что было вокруг и было на слуху последние почти два месяца. Пополняющиеся резервации, публичная казнь какого-то очередного волка, запланированная на следующей неделе. Хлеба и зрелищ — вот чего они все желали; но много сподручнее все же было другое.       Пир во время — чумы.       Пока волки дохли за стеной канадской резервации, любой из трех резерваций, люди закупались попкорном и покупали билеты на представление чужой смерти, будто это было обычным походом в кино. Пока Стив старался и из кожи вон лез, чтобы усовершенствовать волчьи ошейники, для лучшей передачи тока и более быстрого вспрыскивание аконита под кожу, волки умирали под пытками и на каменоломнях, в рудниках, в нефтедобывающих шахтах. Все было ради безопасности гражданских, конечно же, но безопасности явно не существовало — Баки был уверен в этом.       Потому что был волком, которым не желал становиться.       И потому что никому не хотел причинить вреда, желая пооторывать головы всем и каждому, а ещё испробовать этот восхитительный вкус обосравшейся от страха жертвы.       Он умел загонять их, он умел запугивать и он умел выполнять приказы, только умел ли Брок обращаться без боли? Без этой выламывающей кости судороги агонии, без рычания, прячущего в себе скулеж на грани потери сознания от болевого шока, и без дрожи в пальцах рук после обратного обращения в человеческую форму. Брок сказал ему, что он должен давать себе волю в волчьей форме, чтобы это помогло ему успокоиться, но Баки не нужно было успокаиваться. Баки сомневался, что его могло успокоить ещё хоть что-нибудь.       Всю эту ярость.       И похоть.       И бесчинствующую внутри злобу, что была ответом на всю окружающую ложь и жестокость.       — Ты говорил про повышение ставки. По-твоему, трусливо бегать от него — это оно? — он не собирается разговаривать и ему вообще-то тут вовсе не место. Через несколько часов начнёт светать. Ему нужно вернуться за курткой и кепкой, выйти из главных дверей клуба, сбросив где-то внутри чужие и кепку, и джинсовку. Ему нужно вернуться в квартиру и притворяться — так долго, как получится. Но он приходит сюда так, будто кто-то ему позволяет или будто никто не станет ему вредить. Не то чтобы он не ищет собачью конуру Брока раньше и даже находит — записанная на его имя квартира, что значится в личном деле, полна пыли и не содержит в себе ни единого запаха, кроме затхлости. Брок в ней не живет. Брок живет где-то в другом месте.       Там, где разделывает своих оленей, паркует свой мотоцикл прямо на газоне и почти что вытрахивает из Стива душу в своей кухне.       По крайней мере Стив пахнет именно так, возвращаясь в машину. Стив едет за Броком до Нью-Йорка. Стив не находит ответов на свои вопросы. Действительно думает, что Брок сдастся ему в новом дне? Этого не происходит и Баки чувствует почти мстительное удовлетворение — когда их рабочий день заканчивается, Стив пахнет злостью.       И Баки определенно не желает Броку смерти, но вопрос произносит все равно — с вызовом, с мелкой нотой жалости против всего чужого бахвальства, которое на поверку отказывается дешевле цента.       Брок только самодовольно мычит ему в ответ, сглатывает кофе, а после тянет неспешно:       — А вы, люди, забавные, да… Признайся, что просто завидуешь, глядя на то, как он бегает за мной, — он бьет его в ответ много сильнее, но, впрочем, вровень. Баки сжимает зубы, пытаясь думать о том, что они все там будут в любом случае. Баки сжимает металлическую ладонь в кулак, пытаясь не двигаться, не подавать признаков жизни и притвориться мертвым. Что задевает больше, разобрать получается не сильно удачно — Брок называет его человеком и Брок же хвалится, что Стив бегает за ним. Только вот незадача: когда Стив узнает, чем смердит его кровь, Брока не будут ставить к стене.       Брока просто отстрелят на месте.       Положение у них здесь явно одинаковое, только ему было бы удобнее у Брока на бедрах. Горячно и жарко притереться к нему грудью, вжаться в него бедрами, а ещё целовать — чувствуя, как его пальцы сжимаются на ягодице, и слыша, как опрокидывается его блядский, охуенно пахнущий кофе. Баки его не попробует точно из вредности, принципа, самоуважения, а ещё выживания ради. Кофе аконитом не пахнет. Брок пахнет отменным самомнением, а ещё истинным волком. Брок пахнет тем, кто точно умеет обращаться за три секунды времени и без боли.       И устраивать сценку любого рода перед ним бесполезно, а ещё бессмысленно. Искать у него понимания — все равно что топтаться по граблям в ожидании, что они не уебут по лицу. Баки определенно не станет этим заниматься, только где-то на бедре, ближе к колену, призрачно ощущается давление подошвы чужого берца. Мурашки, живущие у затылка, реагируют тут же, проходясь дрожью по коже. В необходимой во имя выживания попытке спрятать это, Баки поворачивает к нему голову, а после говорит:       — Я не человек больше, Брок. Я никогда больше не смогу им быть.       Его мнение решили не учитывать. Его отказались спрашивать. Ему предложили завалить ебало, а после включили подачу электрического тока, где-то немного до или немного после врубив все то дерьмо, что превратило его мозги в идеальную смесь послушания. Пропаганда у ГИДРы была хорошая, качественная, что тот же сваренный Броком кофе. Ещё она всегда невидимо и ощутимо смотрела с надменной жалостью.       Брок — нет.       Стоило Баки повернуться к нему без единого лишнего движения плечом или рукой, как ответный взгляд не заставил себя ждать. Брок поджал губы, сурово и выверено оглядел его. В его глазах было это, тлеющее, окровавленное и жестокое — вся та бесчинствующая ярость, которую Баки чувствовал у себя внутри и которой не мог выпустить. Видеть ее направленной сквозь себя было настолько же приятно, как минет или горячный, настойчивый шепот на ухо.       Не брать на слабо.       Не провоцировать.       И не ждать — что он откажется повышать ставку.       — Нет, — вернув взгляд к его глазам, Брок растягивает губы в ухмылке медленно и голодно. Беспринципная и острая, она чрезвычайно идет ему, вот о чем Баки думает, уже в следующее мгновение видя, как Брок салютует ему собственной кружкой. Пока он говорит о боли, в попытке спрятать возбуждение, Брок празднует так, будто на его глазах зарождается целый мир. Он отпивает с выражением почти блаженства и господства на собственном лице, не давая обмануться — оно может выпустить клыки раньше, чем Баки успеет моргнуть. И оно выпускает. И сделав глоток, Брок нагло и жестко припечатывает: — Теперь ты лучше. Ты — волк.       Баки чувствует необходимость обвинить его в непонимании, но вместо этого только сжимает в кулак вторую, живую ладонь. Потянуться к нему сейчас. Слизать этот привкус твердости и бессмертности с его губ, а после толкнуться меж них языком — Брок, конечно же, выгонит. Он смотрит ему в ответ именно так, выглаживая его рот своим тлеющим взглядом, перебирая сантиметры его шеи каждым шагом собственных глаз. От него пахнет кофе и похотью, и Баки чувствует, как бедра напрягаются сами собой, не желая соглашаться продавать его тушу по стоимости члена в заднице.       Даже если с узлом? Он отводит взгляд, обещая себе верить весь будущий век, что эта мысль остается вне цвета его глаз, но Брок медленно, с довольным, почти рокочущим мычанием отпивает кофе вновь. Он знает. Он чувствует его запах. И он нарочно садится слишком близко. Даже кофе ему приносит, будто бы приглашая… Но что он будет делать, если окажется следующим, кому Баки решит оторвать голову?       Ох, ему это точно понравится.       Блять.       Баки сжимает зубы и кратко дергает головой в попытке выбросить из нее все собственные сраные, горячные мысли. Это не помогает. Это уже никому не поможет. Ему нужен нормальный секс, а ещё нужен любой другой чертов мир, где он не будет чувствовать себя за единый шаг до эшафота. Или до неконтролируемого обращения с пеной у рта? Определенно да и определенно — точно так. Ему нужно все это разом и вместе, пока его волчье, подселенное без спроса нутро явно сломано. У нормальных волков так просто не бывает. Выбрать себе одного партнера, после выбрать и второго. Это не мучение, но задать вопрос громко и вслух все равно хочется. Вопрос о том:       — Что мы будем делать завтра? — он произносит это с тем же нежеланием, с которым припирается сюда хер пойми за чем. Его тянет. Он нуждается. И вся эта необходимость выкручивает ему поясницу возбуждением, потому что необычайно просто — подняться сейчас, схватить Брока за шкирку и затащить в дом. Зажать его где-нибудь в кухне, там, откуда ещё не выветрился запах возбуждения Стива, а после трахать, пока он не застонет и не сдастся. Не покажет все то, что чувствует уже и так.       В каждом ответном взгляде в последние дни. В каждой усмешке. И в каждом невысказанном:       — Щенок.       Все, чего Баки хочется в ответ, так это вжать его щекой в кухонный стол и вжаться в него бедрами. А ещё потребовать собственными вопросами всего и разом.       «Все ещё щенок, а, Брок?»       «Все ещё думаешь, что ты бессмертный?»       «Все ещё думаешь, что что-то может меня напугать?»       Безопасности не существует, как и страха. Его нутро жжется похотью, отсроченным в будущее никогда удовольствием, а ещё чужим молчанием. Брок не отвечает ему и даже не хмыкает. Он не издает ни единого звука. Толко пьет свой сраный, охуенный кофе. Только неспешно, развязно вглядывается в горизонт, что скоро начнет светлеть.       Баки определенно находит у него понимание, но все то, что находится за его границей, взять себе так и не позволяет. Он высиживает минуты три. А после просто поднимается единым слитным движением. Оставаться здесь нельзя. Ни оставаться, ни позволять взять себя в оборот — Брок уже знает, что он волк, и то знание Баки отдает ему в секунды потери контроля над собственной волчьей сутью. Омега-одиночка требует стаи, а ещё очень хочет повилять хвостом и выпросить у альфы похвалы, чтобы после вгрызться в загривок альфы клыком и забрать его себе.       Вот кем от Брока пахнет. Вот что за запах Баки успевает забыть и месяц не может идентифицировать с точностью.       Ночь, в которой Стив нажирается вусмерть, расставляет все по местам, вместе с этим путая все его карты, но точно — игральные кости. Брок говорит, что эта игра называется Перудо. Брок вообще говорит много дерьма, но Брок же собирается повысить ставки и пока что у него то явно получается хуево. Завтра, плюс-минус пара дней и Стив припрет его к стенке. Как Брок станет прятаться тогда, Баки не знает, много лучше зная другое — Брок не станет прятаться.       Только потащит ли его к стене следом за собой, когда Стив пополнит магазин на случай невозможного промаха?       Вся его, Брока, волчья честь отсутствует и является мертвой уже долгие десятилетия. Он работает среди людей. Он живет среди людей. Он притворяется человеком. И когда приходит приказ, его рука не дрожит, выпуская пулю прямо другому волку меж глаз. То с какой безответственностью волчье нутро Баки выбирает его сразу после Стива должно бы пугать, но теперь ситуация достаточно прозрачна.       Всегда может найтись что-то, что будет страшнее уже существующего.       И искать это нарочно Баки больше не собирается. Он поднимается со ступеньки. Делает три шага вперед, а ещё не собирается прощаться. Из-за спины звучит неожиданно твердое:       — Через неделю полнолуние. Чтобы был здесь в одиннадцать, — Брок приказывает ему так, будто они находятся не на одной горизонтали власти. Брок приказывает ему, потому что он заносчивый мудак, а ещё — потому что вправе. Если волк-одиночка желает вступить в стаю, ему нужно блюсти иерархию и не жрать раньше альфы. Ему нужно беречь самок альфы. Ему нужно ссать под другим кустом.       Баки определенно везет, что ссать он хочет пока что лишь на всю эту животную хуету и на собственное, подселенное ему без спроса нутро — в частности. Не собираясь даже оборачиваться, он бросает себе за спину хлесткое:       — Пошёл нахуй, — и ему в ответ тут же раздается рокочущий, прокатывающийся по чужой грудине смех. Власть и преклонение. Исполнение и приказ. Брок со стуком ставит кружку на деревянную ступеньку, вот что Баки слышит, не делая ни единого нового шага. Брок вдыхает глубоко и жадно, точно чувствуя оставленный им запах и каждую его ноту. А после говорит негромко, норовисто:       — Да я, блять, с удовольствием, Джеймс, — и не обернуться просто не получается. Баки поворачивает голову, Баки разворачивает корпус. В грудине вздрагивает, а ещё сердце заходится резко, почти насмешливо. Прямо перед его глазами чужая развязная поза и широко расставленные ноги. Они приглашают ничуть не меньше, чем кружка с кофе или каждый новый взгляд. Брок точно знает, чего хочет — ничуть не меньше самого Баки. Брок точно его провоцирует. И медленно склоняет голову на бок, вылизывая его голодом собственных глаз. Если сейчас он только посмеет произнести: — Подойди, — Баки просто кинется на него. Не усомнится. Не станет медлить.       Только любая их драка все равно закончится им самим — прижатым к земле и быстро, возбужденно дышащим куда-то в траву. Брок разложит его на газоне так же просто, как в прошлой ночи паркует здесь собственный мотоцикл, вот как он смотрит. Баки, конечно же, соглашается, но разворачивается и уходит прочь твердым, неумолимым шагом.       Его спину дразнит развязный, самодовольный смех — Брок точно знает, что он вернётся. И все, на что остается надеется, — так это на то, что кто-то из них умрет раньше, чем это случится.       А лучше бы — они оба.