Пей со мной, сукин сын

      — Ко мне в кабинет. Живо. Если не желаете стать частью аттракциона публичного избиения, Рамлоу.       Сама гордость нации по имени то ли Стив, то ли Грант, то ли Роджерс вызванивает его стоит Броку только переступить порог тренировочного зала, зарезервированного на будущее всегда за СТРАЙКом. Телефон отзывается в руке предвкушающей дрожью вызова с неизвестного номера, его высочество просто нарушает — пару-тройку правил и внедряется в его личное пространство, открывая двери с ноги. Брок, конечно, не спросит ни о том, как Стив узнаёт о его приезде, ни о том, откуда у него его личный телефонный номер. Брок вообще не имеет ни единого желания задавать вопросы, а ответить что-либо, засранисто, сучливо и с вызовом, в трубку так и не успевает.       Его не желают слушать, но с ним желают говорить.       Его вряд ли действительно желают видеть, но, впрочем, точно желают — его.       Провокация и игра, повышение ставок до максимума — Стива выбешивает это до раскалённого, ровного белого цвета и холода в глазах. Брок заботится. Брок продолжает бегать, Брок продолжает ускользать. И Брок определенно точно рассчитывает — именно на это. Жесткая, ничуть не дразнящая, но все равно вызывающая мурашки интонация. Сталь звуков, прокатывающаяся волной цунами поверх чужого языка. Позавчера Стив приезжает за ним в Нью-Йорк и все становится кристально ясно, но вчера ничего не меняется.       Брок не прикладывает и единого усилия, чтобы уехать с работы пораньше или действительно спрятаться где-нибудь в коридорах Трискелиона. На его плече весь прошедший день сидит вызов в чужой кабинет и совершенно не случайно оказывается проигнорирован. Выброшен за борт сознания. Забыт. Оставлен. В какое-то более светлое будущее? Того явно не существует, пока Джеймс в ночи точно пытается обвинить его. То ли в трусости, то в недальновидности, но добиться ему удается лишь жаркого, кусающегося где-то между лопаток азарта, когда он говорит:       — Ты говорил про повышение ставки. По-твоему, трусливо бегать от него — это оно? — его голос звучит ровно, как, впрочем, бьется и его сердце. Обученное, натасканное ГИДРой на притворство мертвым и совсем не живым, оно делает единый удар раз в две секунды, а ещё отлично себя контролирует. Джеймс, конечно же, не такой. Джеймс лучше, сильнее, а ещё храбрее. Он от Стива не бегает. Он перед Стивом не пресмыкается.       Он просто сваливает из их квартиры под ночь и Брок может почти с легкостью дать ответ на вопрос — как часто это происходит.       Потому что они хотят, но они все ещё не трахаются. Джеймс приходит к нему и от него пахнет возбуждением, от него пахнет спермой, где-то у кончиков пальцев, а ещё пахнет неслучившейся вязкой. Слишком расстроенным этим он не выглядит, Брок же просто отмечает в так и не подаренном ему настенном календаре — тот самый день, когда вязка случится. Он будет согласен помочь и не сомневается, что Джеймсу понравится. Он будет к его услугам.       В ночи же просто не давит. Пускает его на свою территорию, успевая заслышать его шаг по единственной дороге ещё за три сотни метров до газона. Выносит ему кофе и себя всего. Но на вопрос так и не отвечает, придерживаясь той самой важной границы всех провокаций. Давить на Джеймса бессмысленно, окучивать и вскапывать его, будто грядки — не имеет надобности. Почва уже готова. Все войска уже на низком старте. Они ждут сигнала, который Брок не подаст, потому что ему будет лень и потому что для него в том не будет интереса. Они ждут сигнала, который не прозвучит, просто потому что не понадобится.       Однажды Джеймс сорвётся. И чем дольше Брок бегает от Стива, тем быстрее тот день приближается, приближается, приближается…       Новое утро встречает его угрозой настолько звучной и жесткой, что разминающийся Таузиг останавливается и отворачивается от боксерской груши. Он слышит голос в трубке ничуть не тише, чем его слышит заходящий вместе с Броком в тренировочный зал Джек. Их взгляды выходят в резонанс напряжения и неодобрения, а ещё ожидания — приказывать о том, чтобы вывезли своих за черту континента, Броку так и не приходится.       Мэй увозит мать в Бухарест через три недели после разморозки его высочества, Таузиг отправляет младшую сестру на обучение в Сорбонну ещё двумя неделями позже. Джек не остается в стороне и не отказывается, но отказывается Кейли и, кажется, они успевают подраться, — судя по качественному, яркому синяку у Джека на боку, — но Брок отказывается волноваться. Брок не осуждает и отлично Кейли понимает.       Волчья порода против угрозы тотальной зачистки никогда не посмеет бежать, трусливо поджав хвост.       Волчья порода будет биться, пока не победит.       Джек говорит, что они с Кейли пытаются по крайней мере отправить Лили к родителям Кейли в Варну, но эта идея не приносит им ничего, кроме шерстяного кома, который будущие три дня ходит по квартире, ссыт в цветочные горшки и отказывается обращаться назад, пока с ним не соглашаются. Джек говорит ему об этом ещё за несколько месяцев до этого дня не такого уж Страшного Суда и Брок клятвенно обещает себе не ржать хотя бы первые три секунды. Клятва оказывается выполнена запросто, а после он и ржет, и отдает свое уважение Лили, что явно во всем своем волчьем идет ровно и стройно за матерью, и под конец просто спрашивает, как у шестнадцатилетней малышки дела с обращением.       Джек точно хочет врезать ему за весь смех, но в итоге лишь сухо и кратко отвечает: все нормально. Три секунды и безболезненная перестройка всей костной системы. Без единого рычания, без обморока, без скулежа агонии растягивающихся мышц. Лили контролирует себя идеально и это определенно является ее заслугой, Брок же просто вносит пару-тройку корректив и тот десяток полнолуний, на которые забирает ее к себе, вновь и вновь выгуливая ее по лесу. Джеку тогда это, конечно же, не нравится, но, впрочем, ему стабильно не нравится девяносто процентов происходящего.       Брок вообще сомневается, что ему нравится хоть что-нибудь, кроме его жены и дочери.       И их работы? Определенно нет. Она вообще является последним, что ему нравится в его жизни, Брок же не разделяет — и властвует. Там, где Джек устраивается в ЩИТ, чтобы иметь допуск и возможность реагировать, если его семью заберут, Брок устраивается в ЩИТ, потому что мир меняется. И прогибаться очень не хочется. Если, конечно, ему не предлагает нагнуться кто-то вроде Стива или Джеймса…       Оба предлагают, так и не приводя собственные предложения в действие. Не то чтобы Брок, конечно, выпрашивает или делает достаточный шаг навстречу, — как минимум, к Стиву, — но стоит тому сбросить вызов, как его рука поднимается сама собой и дает отмашку всему СТРАЙКу, что находится в тренировочном зале. Не реагировать. Ждать. Не высовываться. Если не вернётся — слушаться Джека.       Ни одному из его бойцов такое положение дел точно не нравится, но авторитет, возведенный в абсолют, оставляет за ним право на минимальные жертвы, что не содержат в себе риска смерти. Сейчас он зайдёт. Стив порычит на него пару минут, вовсе не в волчьей привычке. А затем они потрахаются.       И Джеймс будет локти кусать пару дней от запаха Стива поверх его одежды и кожи, а после… Брок успевает додумать ещё пока спускается в лифте на этаж чужого кабинета, но мысль теряется мгновенно, стоит дверям разойтись. Душный смрад чужой, вовсе не сдерживаемой ярости толчками разносится по коридору из-под двери кабинета гордости нации, и на это есть несколько важных причин, на которые Броку очень быстро становится похуй. Мысленно голодно облизавшись, он распрямляет спину, надевает бесстрастную маску поверх собственного лица и не забывает об отсутствии запрета.       На веселье. Провокацию. И ублюдство.       Пока Наташа грозит ему быстрой, безболезненной и точно бесславной смертью, в реальности Стив вряд ли станет заниматься чем-то подобным. Он хочет себе Джеймса последние почти два месяца, он хочет себе самого Брока намного дольше и вряд ли ему нужна шумиха, которая начнётся, как только он пристрелит одного из подчиняющихся ему агентов с красным уровнем допуска. Выше разве что синий и черный, а Брок слишком хорошо знает себе цену и совершенно точно никуда не убегает все последние дни.       Он просто ведет Стива за собой так, как нужно уводить погоню из охотников от собственной стаи — путать следы, петлять по лесу и в конечном итоге просто позволить им.       Провалиться в волчью яму.       Длинный коридор, ведущий его от лифта до двери кабинета, пытается растянуться и дать ему время на подготовку, но Брок отказывается. Твердым, выхолощенным шагом он настигает нужное помещение. И ухмыляется широко, кровожадно напоследок. Изнутри не звучит громкого биения чужого сердца, Стив же выбирает сыграть в последнюю свою игру.       Он имеет на это право и, впрочем, кто Брок такой, чтобы что-то подобное ему запрещать.       Кто Брок такой, чтобы посметь отказаться — играть вместе с ним.       Ухмылка пропадает с его губ стоит только ладони опуститься на ручку двери. Он открывает ее, он переступает порог. Стив уже ждёт. В этот раз не за столом, а прямо перед ним и даже без Джеймса, притворяющегося спящим на диване у правой стены. Им даже не пахнет здесь, а если и пахнет, унюхать его след среди смрада чужой ярости не получается. Знает ли Стив, где его бравый сержант проводит два десятка минут всей прошедшей ночи? Он смотрит так, будто готов голыми руками вскрыть Броку грудную клетку и выломать ребра. Его знание ничего уже не стоит и ни на что не влияет. Брок входит в пространство его территории, раскалывая надвое плотную завесу аромата, а после закрывает дверь. Язычок замка с щелчком входит в паз, за панорамным окном, расположенным в противоположной стене, десяток птиц взлетает с крыши какого-то жилого дома. До него не допрыгнуть и не добраться шагом по воздуху. Это просто случайность. Это совершенно ничего не значит.       А они с Джеймсом даже не трахаются. У Стива явно нет ни единой причины для волнения на этот счет, у него нет ни единого повода для ревности, но именно все это и есть — потому что Брок ведет его за собой, Брок провоцирует и Брок издевается. И Брок приходит. Сделав три шага вглубь чужого ковра, выстеленного поверх всего пола, останавливается. Затем говорит:       — Могу я узнать по какой причине я здесь? — твердой, спокойной и полностью рабочей интонацией он заставляет правый глаз Стива дернуться. Тот сидит на краю стола, широко расставленными ногами упирается в ковер и держит руки в крепкой связке на груди. Всю рабочую интонацию он был бы рад прямо сейчас запихать Броку поглубже в глотку, вот что видно по его глазам, но все же он медлит. Он не торопится линчевать. Заподозрить в этом личное ничего не стоит, но Брок смотрит глубже и получает сполна — взамен всем повышенным им ставкам и за всю беготню по несуществующему лесу. Стив бежит за ним, но он не охотник. Он не собирается его убивать.       И стоит бы спросить, кого ещё убивать не хочет, но место малость неподходящее. Грех портить такую сцену, вот что Брок думает, а следом звучит:       — Вы знаете, по какой, Рамлоу, — его высочество огревает его раскалённым прутом собственной интонации и точно замечает, как Брок уворачивается. Точно слышит, как Брок смеется над ним. Его рука дергается в сторону резко. Шорох ткани форменной куртки заменяет еле слышный скрип привычного капитанского костюма — сегодня Стив не в нем. Он в обычными черных форменных брюках, он в обычной куртке и на его поясе обычный ремень с боеприпасами и виднеющейся из-под полов куртки гарротой. Брок вовсе не смотрит, но точно видит — крепкую леску и стягивающую оба ее конца пластину с одной-единственной кнопкой нагрева.       Ее Стиву уже выдали, пускай очередная публичная казнь была назначена только на следующую неделю.       Эта казнь должна была быть у Стива первой, Брок же собирался быть предпоследним — волком, что будет хорошим у него внутри.       Сейчас, правда, Джеймса ждать было бессмысленно. Он затерялся где-то в коридорах или снова блевал в туалете, если, конечно, успел забрести в столовую с момента, как они с его высочеством приехали в Трискелион. Сегодня в меню у них была баранина с аконитом, рагу с аконитом и аконитовый чай с аконитовыми маффинами. У Брока же — то ли предварительная казнь, то ли отказ в слушании, то ли волчья яма. Стив вряд ли знал о ней, ждущей их впереди, но точно собирался утащить Брока следом, схватив за заднюю лапу. Дёрнувшись рукой в сторону, он резким движением подхватил со стола мелкий прямоугольник пульта, а после нажал кнопку. Вопреки ожидаемому выбросу аконитовой взвеси в пространство, — Стив все же был умен, нелепостью было недооценивать его, — резко щелкнула дверь входа, освещение погасло на секунду, чтобы тут же зажечься ровным, алым светом подключения к запасному генератору. С писком вымерла вся прослушка, окна потемнели, закрывая происходящее здесь от всего мира.       Протокол чрезвычайной ситуации был активирован, а значит у них было воздуха на полчаса и не было возможности выйти прочь до момента, пока Стив не нажмет другой кнопки на пульте или пока Брок не заставит его нажать. Это должно было бы напугать, но лишь пустило раззадоренную дрожь по бедрам. В паху сладко, предвкушающе стянуло. И он сказал:       — Вам не понравился мой последний отчет? — где-то парой этажами выше Джек точно должен был хвататься за голову и уже бежать спасать его. Для человека, живущего с двумя волчицами он все же был крайне предприимчивым, а ещё временами — слишком волнительным. Он, конечно, пекся о чужой безопасности. Но суть была в том, что безопасности не существовало вовсе. От его слова Стив кратко дернулся, а после замер. Он впился в Брока взглядом, почти собираясь то ли предостеречь, то ли качнуть головой во имя запрета, ни один из которых никогда не был Броку писан. Бояться гарроты, бояться аконита, бояться людей, бояться волков — это было слишком низко и слишком нелепо. Мир менялся с момента, как он выкатился шерстяным комом из утробы собственной волчицы-матери. Мир менялся и ему нужно было соответствовать — если, конечно, хотелось жить.       Медленно склонив голову на бок, Брок сглатывает все свое отсроченное удовольствие, а после произносит с чувством, с вызовом и, конечно же, с похотью, что уже плавит его голодно облизывающееся нутро:       — Ваше высочество.       Правила этой игры Брок знает буквально на зубок. Он рождается среди них и выучивает с подачи родителей достаточно быстро. Не высовываться. Не светить глазами. Не выпускать клыков. И при любой опасности — бежать. Вот чему они учат его, забываясь, что он может слышать ложь ничуть не тише, чем ее слышат они. Под жарким, изнеженным солнцем Валенсии они взращивают его и поучают, лишь тяжело вздыхая: учится он отвратительно. И в ложь не верит. И вовсе не удивляется, когда воцаряется правда.       Когда за ними приходят и его отец обращается за две секунды времени, рыча так, что эхо расходится по окружности трех ближайших районов. Он не бежит так же, как не бежит и его мать, потому что на протяжении всех прошлых лет они лгут. Они очень желают Брока уберечь. Они очень за него беспокоятся. Проходит сотня лет человеческого календаря, что все его волчьи годы переводят в четыре десятка, и вот он здесь — под алым светом чужой ярости, среди ее смрада и с медленно растягивающей губы ухмылкой.       Он жив, потому что все правила на самом деле сраные и никогда не подходят таким, как он.       Он жив и он собирается хорошо оттянуться уже вот-вот.       Стив отшвыривает на стол пульт и распрямляется резко, а после в три шага доходит до него, почти сбивая с ног запахом собственного гнева. И похоти. Жгучего, кипящего в кровотоке желания. Выбешивать его почти так же вкусно, как смотреть на Джеймса, что очень хочет попробовать его рот на вкус. Но удерживается — не пробует, не тянется к нему и просто уходит. Он, конечно же, вернётся, а Стив сорвётся вот-вот, уже прямо сейчас, но в этот миг лишь замирает напротив него, прямо в притык. И рычит, пытаясь сдержаться:       — Ещё одно лишнее слово и в вашем личном деле появится пометка о волчьей ДНК, найденной в крови, Рамлоу. Вы же не хотите проблем? — его взгляд режет горячим, пылающим льдом, который никто в этом помещении не собирается тушить. Но все же он держится — это выглядит достаточно забавно. Что с ним, что с Джеймсом… Они просто не умеют обращаться с этим. Быть может, в ночи мучаются от большого, тупого чувства страдания где-то между одной дрочкой друг на друга и следующей. Быть может, все дело в этом, но определенно в том, что они не умеют.       Или просто не хотят?       Брок растет и взрослеет, наблюдая за тем, как все человеческое канет в лету. Среди войны, среди преследований, среди постройки первой, алжирской резервации. К тому моменту он уже является альфой и уже знает, что мир меняется. Все те, кто не меняется вместе с ним, оказываются убиты электрическим током и аконитовой газовой камерой. Все те, кто выбирает просто ждать новых изменений и выживать — остаются при собственной шкуре.       Не делая и единого движения навстречу, Брок медленно, глубоко вдыхает, дразнит собственной обоняние плотным комом чужих ароматов. Кровью не пахнет лишь пока, но уже пахнет предсеменем — где-то там, под тканью брюк и под поясом с навешанной на него гарротой, Стив твердый и горячий. Возбужденный. Влажный. Тронуть его такого хочется слишком сильно, но, впрочем, хочется тронуть его просто. Посмотреть на него, заглянуть в его человеческое, лишенное волчьих привилегий нутро и все же найти, за что такое охуительное волк Брока выбирает его за полсекунды времени, не размениваясь. Не желая мучить себя кощунственным отказом себе же, Брок трогает. Брок говорит твердо и с шорохом насмешки:       — Не вижу здесь никого, кто мог бы обеспечить мне проблемы, — его тело подбирается ещё на первом слове. На последнем же Стив вскидывает руку и это хорошо, это просто отлично. Он двигается быстро, замахивается сильно, не жалея твердости кулака. Брок уворачивается от удара, не собираясь прикладывать и единого усилия, чтобы его отбить, а после ныряет и под другую его руку. Ее уже не оставляет — железной хваткой пальцев хватает за запястье, в два шага оказываясь у Стива за спиной. Тот дышит быстро и коротко, но рычания не отдает, когда Брок выкручивает его руку, прижимая кулак чуть ли не меж лопаток.       Он точно не собирается оставлять ему любых повреждений, потому что Стив — точно не собирается спускать ему весь этот фарс с рук.       Быстро отступив на шаг назад, он толкает Брока спиной и задницей, а после хватает за загривок, потянувшейся назад рукой. Не критично и в принципе можно выкрутиться, но Брок позволяет себе промедление, уже в следующую секунду оказываясь перекинутым через чужую спину. Его лопатки, поясница и бедра встречаются с полом болезненно — не настолько, чтобы закончить или попросить передышки. Эта боль только раззадоривается, под плотными линзами цвета охры легким зудом загорается алый, альфий взгляд. Ему нужно всего лишь откатиться, подскочить на ноги, а после отступить и дать себе дистанцию, чтобы сориентироваться. Ему нужно просто оттеснить его высочество к стене, поймать его и скинуть в волчью яму, а после…       Стиву явно насрать на все то, что ему нужно и необходимо. Он не дает ему и единой лишней секунды на переворот, хватает крепкой ладонью за горло. Брок успевает подавиться, а ещё успевает просчитать — идея стесывать голую задницу о ковер ему не нравится. Заживет, конечно, быстро, да и отлично уместится в рамках поганого первого раза, но так и так подобный вариант его не устраивает.       Стива? Его точно устроила бы смерть Брока прямо сейчас, но лишь после вынесения приговора. Не задержав его на полу ни единой лишней секунды, он поднимает его за горло на ноги и оттаскивает к стене сам. Брок уважает себя, потому что он, как минимум, хорош во всем, за что берется, а, как максимум — успевает ни единого раза не споткнуться, пока торопливо перебирает по ковру ногами. Лицом к лицу ему, правда, так и не достаётся. Стив вжимает его грудью в стену, распластывая по ней, и наваливается сзади. Его ладонь давит на кадык за секунды до острой боли, пальцы норовят вскоре оставить синяки по бокам шеи. Вторая же рука без прелюдии, но в жадной привилегии сомнительного победителя опускается прямо на пах.       Крепко, вплотную он обхватывает член Брока сквозь ткань брюк, чуть сдавливает в собственном кулаке. Не застонать вот так, прямо под ним и вжавшись грудью в твердую стену, почти кощунственно, и Брок стонет на выдохе, жмуря глаза от жалящего внутренности удовольствия. Оно простреливает так, как ожидалось, но все же много лучше. Потому что у Стива стоит тоже, потому что Стив вжимается в его задницу бедрами, а ещё быстро, жестко дышит на ухо. И рычит:       — Я же сказал, Рамлоу. Ни единого. Лишнего. Слова, — и это звучит так знакомо, это звучит так привычно, что Брок отказывается нахуй — открывать глаза или притворяться ещё хоть в чем-то. Он шел за этим и теперь он здесь. По его прихоти и его провокации Стив проваливается в волчью яму, а ещё утаскивает его за собой, но, впрочем, это не столь плохо. Это, впрочем, и было запланировано. Им осталось только дождаться Джеймса, пока ему самому было необходимо — выжрать каждую секунду ярко светящего в ближнем будущем удовольствия. И сомнений больше не было, потому что Стив говорил, потому что Стив звучал будто: — Отличная работа, Рамлоу.       «А теперь закройте дверь, Рамлоу.»       «Я расчистил свой стол для вас, Рамлоу.»       «И сейчас я собираюсь хорошенько вас отодрать, Рамлоу.»       — Что ты скажешь мне на это, а? Гребанный ты кусок дерьма, — Стив притирается к нему бедрами и вылизывает еще не покрывшуюся каплями пота кожу где-то за ухом. Он голоден. Он возбужден. И Брока просто сжигает — от этого запаха, того самого запаха похоти, который он чувствовал последние месяцы, отрываясь от него лишь на мгновения шуток Джека про настенный календарь воздержания. Необходимости в нем явно больше не было.       Потому что в ответ его высочеству, гордости нации и самому Капитану, мать его, Роджерсу его руки просто соскользнули вниз по стене и, выдавив пуговицу из петли, с резким звуком расстегнули молнию брюк. Это было его ответом. И ни открывать глаза, ни оборачиваться, чтобы услышать чужой выдох, полный похвалы, для этого совершенно не требовалось.